“Похоже, ” твердо сказал Куинтон, - что парень не воспринял это дело всерьез, пока кто-то другой не прочитал показания французов и не объяснил, насколько вескими были аргументы”.

“Значит, он крепкий?” - спросил Командир.

“Я думаю ...” В голосе Куинтона звучала некоторая неохота, но теперь он был втянут в настоящее дело и не мог повернуть вспять – примерно на это и надеялся Рэнклин. “Я думаю, что это может быть разорвано на куски хорошим, хорошо подготовленным адвокатом на полноценном судебном процессе – во Франции. Смогу ли я сделать то же самое завтра, я бы не хотел говорить ”.

Он выглядел задумчивым, и Ранклин помолился, чтобы Командир промолчал. И на этот раз он промолчал.

Куинтон продолжил: “Обвинение должно только показать, что есть дело, требующее ответа – защита не обязана отвечать на него. Но мальчик хочет, чтобы я это сделал: он больше всего на свете хочет, чтобы его не отправляли обратно во Францию. Он убежден, что полиция фабрикует улики против него.”

“И это так?” - спросил Командир, просияв при этом намеке на незаконность.

“Есть один конкретный свидетель, которого я хотел бы подвергнуть перекрестному допросу при жизни. Но чтобы сделать это должным образом, мне нужно больше подготовки. Если я сделаю халтурную работу и парня все равно экстрадируют, я просто покажу обвинению дыры в их деле, чтобы они могли залатать их к полноценному судебному разбирательству. Но мой клиент, похоже, готов рискнуть этим.”

Коринна спросила: “А как насчет того, что это все-таки политическое преступление?”

“Я буду оспаривать и это. Но я не вижу решения магистрата с Боу-стрит по этому поводу. Я думаю, он оставит это на усмотрение суда более высокой инстанции ”.

Командир спросил: “Значит, вы можете обжаловать решение магистрата?”

“В силе. Это будет слушание habeus corpus в Королевской коллегии. Когда, - он повернулся к Коринне, - вашему фонду придется обратиться за советом. Но я думаю, что смогу найти человека, который будет говорить то, что ему говорят, и не будет иметь собственных идей.”

Можно было заподозрить, что мистер Куинтон не разделял высокого мнения о себе адвокатов.

Командир сказал: “Я думаю, мы увязаем в юридических тонкостях. Честно говоря, нам безразлично, что случится с парнем – то есть я уверен, что он в безопасности в надежных руках мистера Куинтона. Что меня беспокоит, так это то, собирается ли он что-нибудь сказать в открытом судебном заседании. Так ли это?”

“Если он послушает меня, то не скажет ничего, кроме своего имени”, - очень твердо сказал Куинтон.

“Хорошо. А пока, если он расскажет вам что–нибудь еще об этом - якобы – королевском скандале, вы обязательно дадите нам знать?”

Куинтон нахмурился. “Все, что клиент сообщает своему адвокату, держится в строжайшей тайне”.

“Боже милостивый, парень, это вопрос твоего долга перед королем!”

Куинтон напрягся. “Я согласился прийти на эту встречу при том понимании, что вы заберете этот аспект из моих рук. Это не имеет отношения к делу мальчика, и я предпочитаю, чтобы мне о таких вещах не говорили. А если и сказали, то не слышать. ”

“Я бы надеялся, что ваш патриотический...” - начал Командир, но его перебил Ранклин:

“Мне лучше самому прийти завтра и послушать, что происходит на Боу-стрит. Я попаду?”

“Я позабочусь о том, чтобы вы это сделали. Но я не могу обещать, что вы услышите что-нибудь с общественных мест. Встретимся снаружи во время ланча, и я объясню, что происходит. А теперь, если вы меня извините ... миссис Финн... ” Он склонился над рукой Коринны, пожал руки Коммандеру и Ранклину и быстро зашагал прочь.

Глядя ему вслед, Командир задумчиво произнес: “Ты думаешь, я немного перестарался с долгом перед твоим королем?”

“Возможно”, - сказал Ранклин.

Коринна сказала: “Предполагается, что он хороший”.

“Я полагаю, мадам, что под этим вы подразумеваете ‘эффективный’.”

“Разве не это мы все имеем в виду?” Она была совершенно не смущена. “Что ж, я сделала свое эффективное дело на сегодня”. Она откинулась на спинку стула и выжидающе посмотрела на них.

Командир выглядел озадаченным. Ранклин сказал: “Не совсем. В письме, которое написала мать парня, был парижский адрес. Когда вы послали кого-то из своего парижского офиса проведать ее, она все еще была там?”

Коринна мечтательно сказала: “Если бы у меня было три желания, знаешь, какое было бы первым? Чтобы кто-нибудь толкнул этого ужасного маленького мошенника Ллойда Джорджа под автобус. Иметь канцлера казначейства, который...

“Извините, мы не можем оказать вам услугу”, - прервал его Ранклин. “Какое второе желание?”

“Вы действительно предлагаете оказать мне услугу?” Ее удивленный восторг был совершенно фальшивым.

“Нет, даки, это не так, но все равно давай послушаем”.

“Что ж, раз вы упомянули об этом ... на данный момент Казначейство размещает не так уж много облигаций в США, но делает это исключительно через Моргана Гренфелла. Теперь, если вам случилось разговаривать с кем-нибудь влиятельным, вы могли бы просто упомянуть, что главный офис the House of Sherring находится на Уолл-стрит, и вы были бы только рады помочь.”

Снова выглядя мрачным, Командир пришел с удивительным знанием финансовой политики – во всяком случае, для Рэнклина удивительным. “Мадам, я вижу, что нам нужно продавать больше казначейских облигаций за границу только в исключительных обстоятельствах, таких как война в Европе. И долгая”.

“Это правда?” Коринна снова была невинной маленькой девочкой. “Боже мой. И все же, полезно быть готовой, ты так не думаешь? Чтобы ты помнила?”

“Вы шантажируете нас, миссис Финн?”

“Я, сэр? Шантаж? Какая ужасная мысль. Нет, я просто делаю то, что в моей скромной профессии называется ‘сделкой’. Услуга или доллар pro quo. Она перевела улыбку на Рэнкина. “Да, я послал наших людей навестить миссис Лэнгхорн, но она уехала, без багажа и без адреса для пересылки. Это была всего лишь пенсия, и в любом случае довольно скромная. Но еще кое-что Гроувер сказал нашему вице-консулу: она родилась англичанкой, мисс Боумен.

“Спасибо. И не будет ли теперь слишком большой просьбой предоставить остальное нам?”

“Очень рад. Я должен вернуться в офис. Огромное вам спасибо за чай, и было приятно снова встретиться с вами, коммандер ... Смит.

Рэнклин проводил ее до вестибюля отеля. “Еще раз благодарю вас, но ... могу я вас предупредить?”

Это все еще была ее родина; она весело кивнула.

“Вы затянули по крайней мере на день, отправив своих людей из Парижа навестить мать мальчика, потому что, насколько я вас знаю, вы хотели получить полную историю, прежде чем обратиться к нам. Итак, вот предупреждение: не пытайтесь быть умным, когда дело касается нашей монархии. Никаких сделок. Просто надейтесь на благодарность ”.

“Я слышал, как ты говорил о своих королях такие вещи, на которые я бы никогда не осмелился”.

Ранклин кивнул. “Мы все так думаем. Это модно. Но также может произойти очень внезапное сокращение рядов. Мне бы не хотелось, чтобы тебя застали на свободе ”.

Когда он вернулся к Командиру, они некоторое время сидели молча. Затем Командир сказал: “Она обычно такая ...” Он явно пытался придумать (относительно) вежливый синоним слову “наемница”.

“У нее инстинкт заключать сделки; она банкир. Но банковское дело - это тоже секретное занятие ”.

“Хм”. Командир порылся в кармане и достал письмо из фиолетовой бумаги. “Орфография женщины предполагает, что она либо дочь герцога, либо мусорщика. Я бы предположил, что мусорщика. И, очевидно, она в этом замешана: предупредила американского консула, чтобы тот заварил кашу, а затем исчезла. Я полагаю, это все для того, чтобы заставить нас отпустить ее сына ... Что еще у нас есть?

“Значит, ты думаешь, нам следует отнестись к этому серьезно?”

“Это первое, что нужно выяснить”.

“Но мы даже не знаем, чем этот парень угрожает”.

“Тогда это первое, что нужно выяснить”.

“И действительно ли мы те люди, с которыми нужно бороться...”

“Черт возьми, это твоя подружка подбросила это нам на колени. Если мы обратимся в полицию, это будет просто распространением информации. И они, вероятно, ничего бы не сделали, потому что он не совершил никакого преступления – здесь, то есть. И я не собираюсь отдавать это Келлу и его людям.” Отношения с сестринской службой контрразведки в последнее время стали немного натянутыми.

Ранклин без энтузиазма кивнул. “Что ж, завтра я схожу на Боу-стрит; не знаю, узнаю ли я что-нибудь, но ... Не попросить ли нам О'Гилроя взглянуть на последние номера парижских газет?”

“Хорошая идея. Пошли ему телеграмму, но не сообщай, почему мы хотим это знать”.

Ранклин пропустил это оскорбление мимо ушей; в любом случае, Командир все еще был сильно раздражен Коринной, и ему было наплевать на чувства Ранклина. “Я знаю, что вы обычно работали с ним и доверяете ему, но мы хотим, чтобы этого было как можно меньше. В любом случае, как ирландец, он, вероятно, считает, что королевские скандалы - это хорошо ”.

“Разве не все мы, читатели газет? Но хотим ли мы связаться с самим парнем?”

“Как?” - прорычал коммандер. “Мы не можем поехать в Брикстон и потребовать встречи с ним, нам придется обращаться через Куинтон или американское консульство ...”

“- или мы могли бы попытаться подсунуть О'Гилрою в камеру фальшивый заряд динамита, и пусть они обменяются жалобами и методами разбоя. Там О'Гилрой может быть таким республиканцем, как ему заблагорассудится”.

Как и ожидал Ранклин, перспектива вести себя нечестно немедленно взбодрила Командира. “Да-а ... Хорошо: пусть он будет здесь к завтрашнему вечеру, привезет все, что у него есть по поводу поджога, и если к тому времени все это дело не выдохнется ... посмотрим”.

Рэнклин кивнул, скрывая воодушевление, которое он испытал от перспективы возвращения ирландца. Неофициально О'Гилрой был их Человеком в Париже. Он был там главным образом потому, что должен был где-то быть, а в Лондоне было слишком много других ирландцев, которые хотели перерезать ему горло. Он не слишком разбирался во французской политике, но недостатка в самозваных экспертах в этой области не было; что О'Гилрой теперь знал, так это парижские улицы. Ранклин чувствовал, что и ему там самое место: работа Бюро проходила за границей, и Париж был на восемь часов ближе ко всему, что происходило на Континенте.

Командир, возможно, подозревал, что привело его к такому решению, потому что продолжал смотреть на Ранклиня. “Знаешь, ты неплохой заместитель командира”. Затем яростно добавил: “Но, клянусь Богом, у тебя чертовски странный вкус на подружек”.

3

“Меня зовут детектив-инспектор Томас Гектор Макдэниел из полицейского участка на Боу-стрит”. Ранклин был особенно рад услышать эти слова, дело в том, что он смог их расслышать после трех четвертей часа напряжения и догадок.

Популярный миф гласит, что в залах судебных заседаний разыгрываются сцены естественной драмы. Не эта: большую часть того утра затмило бы публичное чтение справочника лондонских улиц. Он даже не мог рассмотреть Гровера Лэнгхорна. Зажатый между зрителями в задних рядах, Рэнклин стоял лицом к судейской скамье, но и Лэнгхорн тоже, стоя на возвышении перед ним. К концу утра Ранклин знал, что до конца своей жизни будет помнить этот худощавый и потрепанный вид сзади, мешковатые клетчатые брюки и темно-синюю куртку donkey, но ему еще предстояло мельком увидеть это лицо.

Более того, как только Лэнгхорн согласился, что он тот, кем должен быть, он, очевидно, перестал иметь отношение к рутине, происходящей вокруг него. Документы были переданы, обдуманы и согласованы, мужчины в старомодных сюртуках, одним из которых был Ноа Куинтон, вскочили, что-то пробормотали и сели, когда судья пробормотал что-то в ответ.

Затем появился инспектор Макдэниел (странно, что многие лондонские полицейские, очевидно, родились в другом месте; были ли коренные лондонцы слишком привередливыми или слишком коррумпированными?). Он был лыс, с усами, как у моржа, упитан, как любой юрист, и, вероятно, так же хорошо знаком с залами суда. Он давал свои показания громко и уверенно, делая паузу после каждого предложения, чтобы секретарь мог их записать. “Действуя на основании полученной информации”, он проследовал на Грейт-Гарден-стрит, 29 . . . Там он увидел человека, который признался, что он Гровер Лэнгхорн . . . Да, это тот человек, который стоит там на скамье подсудимых . . . Затем он арестовал указанного человека по ордеру , выданному магистратом Боу - стрит второго апреля . . .

Медленное выступление позволило Ранклину переключить внимание на других, столпившихся рядом с ним на общественных местах. Он тщательно продумал, как ему следует одеться в тот день, но после того, как отверг идею выдавать себя за кокни как невозможную, а за фермера, приехавшего на день в город из его родного Глостершира, как невероятную, он просто оделся как сам. Он знал, что будет выглядеть смутно официально – он не был уверен, как именно, но вынужден был с этим смириться, – но надеялся, что дело все равно привлечет смутно официальное внимание. Так оно и было: люди вокруг и в целом слишком близко к нему определенно выглядели официальными; ему показалось, что он узнал по крайней мере одно лицо из Министерства иностранных дел. Действительно, единственный мужчина, который выделялся, был одет в костюм в не лондонскую клетку. Он усердно что-то записывал.

Ранклин вернулся на землю, когда понял, что правила игры в боулинг изменились, и Куинтон стал задавать вопросы: “Мой клиент что-нибудь говорил, когда вы его арестовывали?”

Голос Квинтона в зале суда был монотонным и невозмутимым.

“Да, сэр, он спросил меня, как я его там нашел. Он также...”

“И что вы ответили?”

“... он также, - твердо сказал Макдэниел, - заявил, что это должно было быть безопасным местом для его укрытия. Я ничего не ответил на эти заявления ”.

“Говорил ли он что-нибудь еще, тогда или позже, кроме подтверждения своего имени?”