Ранклин покачал головой. “Во-первых, просто расскажи мне, чем ты занимался. С самого начала”.

“Просто пытаюсь сделать для Гровера все, что в моих силах. Все, что они мне прикажут”.

“Например?”

“Пишу письмо американскому консулу и переезжаю в ужасную квартиру, где, по словам Камински, я буду в безопасности от полиции ... А потом еду с ним в Портсмут. И встречаюсь с тобой. Все это было его идеей, он сказал, что так будет лучше для Гроувера.”

Послышался отдаленный треск стрельбы, но он звучал не окончательно, затихая в серии отдельных хлопков.

“Продолжай”.

“Потом ... потом он заставил меня перейти на баржу, и меня держали пленником. Я действительно был там пленником. Он не сказал мне, что происходит в Лондоне, просто сказал, что все будет в порядке. Он забрал и мои документы, в том числе паспорт. Во Франции, если у тебя нет документов, ты никто, тебя не существует. Я чувствовала, что он ... просто превращает меня в ничто. Я был в бешенстве, я сходил с ума”.

Ранклин взглянул на холодное выражение лица Коринны, чтобы напомнить себе, что эта женщина когда-то была актрисой.

“И он сказал, что даст мне какое-нибудь лекарство, чтобы успокоить мои нервы. Потом я немного поспала, а когда проснулась, он заставил меня выпить еще ... Я знала, что баржа движется ... И тогда ты спас меня. ” И она улыбнулась, ярко и благодарно. И он чувствовал себя вполне готовой снова рассказать ее историю с другим уклоном и новыми сценическими эффектами, если это больше подойдет.

“Я прошла через все это ради Гроувера”, - напомнила она ему. Что, вероятно, было правдой, но, по ее мнению, это также все оправдывало. Что бы ни случилось, они с Гроувером собирались выйти невредимыми.

“Вы вообще видели доктора Горкина?”

“Иногда он заходил в Cafe des Deux Chevaliers. И когда Гроувера арестовали в Лондоне, он спросил меня, готов ли я поклясться, что король - отец Грейвера.”

“И ты сказал, что сделаешь это”.

“Это было ради спасения Гроувера! Они сказали мне, что это единственный способ ... В любом случае, почему бы нам не пожить немного нормальной жизнью?”

“В Букингемском дворце?”

“А почему бы и нет?”

“Миссис Лэнгхорн, я говорил вам – когда думал, что вы миссис Симмонс, – что никакая сила на земле не сможет сделать Гровера следующим королем. Это все еще правда”.

“Но это все равно правда, что он должен быть таким”.

“Также верно, что из-за того, что вы начали говорить, что сейчас мертвы четыре человека, они пытались убить Беренис ”, - при этих словах миссис Лэнгхорн действительно посмотрела на девушку с неподдельным удивлением в широко раскрытых глазах, - “и, вероятно, еще больше к тому времени, когда эта осада будет закончена ”.

Через мгновение она пробормотала: “Это не меняет правды”.

Ранклин вздохнул. “Нет, ничего из этого не имеет значения. Но есть еще одно событие: кто-то ... кто-то, близкий к Дворцу, предлагает пенсию, если вы откажетесь от этой истории”.

“Они признают это!”

Ранклин терпеливо повторил: “Они предлагают пенсию. Но если история всплывет, пенсия прекратится. Я должен подумать об этом ”. Он повернулся к Коринне. “Я думаю, будет лучше, если ты просто отвезешь их обратно в Париж. Вот только куда ... ”

“Я могу найти что-нибудь”. В этой ситуации, перед этой аудиторией, Коринна была не из тех, кто возражает. “Я пришлю за вами нашего шофера. Э -э... кем ты будешь?”

“Скажи ему, чтобы он поискал Спенсера. И спасибо – не меньше, чем за то, что сбежал с того переулка ”.

Выражение ее лица стало серьезным. “ Если бы я осталась, я могла бы помочь этому Джею...

“Нет, ты бы не стал!” Рэнклин решительно покачал головой. “Их было трое, и ты бы просто дал себя убить и позволил им уехать на автомобиле. Ты поступила совершенно правильно. На этот раз он не добавил.

Он проводил их до наемного автомобиля, припаркованного за углом. Когда он закрывал дверь перед миссис Лэнгхорн, она сказала: “Вы сказали, что работаете на мистера Куинтона”.

“И вы сказали, что вы миссис Симмонс”.

Они немного постояли на пороге кафе, прислушиваясь к осаде. К этому времени стрельба была постоянной, но негромкой, только отдельные выстрелы. О'Гилрой сказал: “Если бы мы в шутку разнесли эту баржу ко всем чертям, мы бы избавились от этой старой суки, а юный Джей был бы еще жив”.

“Никто не может быть уверен в подобных вещах”.

“Он был бы жив”, - настаивал О'Гилрой. “Только я помешал тебе пойти за миссис Лэнгхорн и...”

“Я командую”, - резко сказал Ранклин. “Такие вещи решаю я”. И перестанут ли люди просто напоминать мне о ”если"? Этот человек мертв. Пусть лежит.

Через некоторое время О'Гилрой пробормотал: “Глупый, благородный офицерский ублюдок”. Ранклин предпочел не слышать.

Вскоре после этого прибыли первые журналисты. Сначала появились очевидные “линии связи”, пара молодых людей и пожилой шофер, расставляли подносы с напитками, устанавливали телефон, допрашивали владельца. Инстинкт подсказывал ему быть неразговорчивым и угрюмым, но когда он увидел, что предсказанное Коринной счастье сбывается, он начал расцветать; Ранклин подслушал несколько драматических деталей, поражающих воображение. Независимо от того, верили ему молодые репортеры или нет, они все это записали.

Примерно через полчаса группа более опытных репортеров поспешила внутрь и, похоже, без всяких усилий, а скорее так, как будто это было их право, заняла место. Они явно были настолько близко к месту событий, насколько позволяла Уверенность, получили мало информации, кроме заявлений полицейских и слухов некоторых жителей деревни, и немедленно, к удивлению Ранклиня, сели обмениваться заметками. Где было все это смертельное соперничество и “совки”, о которых он так много слышал?

В основном они игнорировали Рэнклина и О'Гилроя, но в конце концов к ним подошел мужчина средних лет и сказал: “Не возражаете, если я присоединюсь к вам?”

У него был американский голос, и Рэнклин сказал: “Если вы хотите”, но мужчина уже сел.

“Уэнделл Льюис, Associated Press”. Он протянул руку, и они оба пожали ее. Он задержал руку О'Гилроя на мгновение дольше, чем следовало, затем спросил: “Какое вы имеете отношение ко всему этому?”

“Просто невинные прохожие”.

Льюис быстро улыбнулся. Ему было за тридцать, у него было узкое, острое лицо и очки с толстыми стеклами, которые придавали ему вид ученого лиса. “У него вся рука исцарапана, а у тебя свежий порез на щеке”. Ранклин инстинктивно дотронулся до лица; это была всего лишь колючка, и он смыл пятно крови в туалете, но оно все еще болело. И, казалось, проявил их.

“Почему вы не сражаетесь наповал, как ваши коллеги?” Спросил Рэнклин.

Разница во времени. У этих парней разница во времени выпуска, но у меня есть пять часов запаса. Мне не нужно подавать документы для наших газет с Восточного побережья до пяти утра по французскому времени. Ты думаешь, это продлится до тех пор?”

“Я действительно понятия не имею ...” Ему не приходило в голову, что Камински может приурочить свой Последний бой к расписанию газет, и он сомневался, что Камински это тоже приходило в голову. Но это навело на мысль ... “Но ты имеешь в виду, что если это скоро не закончится, им будет нечего писать?”

“Вряд ли. Перестрелка с десятками полицейских - это целая история; просто, если у вас нет концовки, это немного похоже на описание игры с мячом без счета в штрафной. Мы все напишем фон и цвет, кто они, как это началось. ”

“Вы знаете большинство здешних журналистов?”

“Большинство”. Льюис оглянулся через плечо. Зал был полон и оживлен, особенно владелец и его жена. На данный момент телефонным аппаратом завладел уверенный офицер в форме, но за его спиной стояла стайка молодых репортеров, готовых наброситься.

Льюис вгляделся сквозь клубящийся табачный дым. “Здесь Лебрен из "Фигаро", и Давидье из "Он Матен ", и он Голуа из "Эхо Парижа", и Джейк Джейкобс из нашего "Геральд", и пара стрингеров для ваших воскресных газет . . . Довольно неплохая явка для субботнего вечера. Должно быть, это из-за слухов– что они анархисты, не так ли?”

“Ты заткни свой рот, Коннелли”, - внезапно сказал Рэнклин О'Гилрою. И поскольку О'Гилрой не собирался ничего говорить и никогда не использовал имя Коннелли, он выглядел слегка удивленным. Но потом решил, что ему лучше быть смущенным и угрюмым, пока он не выяснит, что, черт возьми, у Рэнклина на уме.

“Они могут называть себя анархистами, - сказал Рэнклин Льюису, - но, за мои деньги, они просто смутьяны и мошенники. Чистый сброд, что бы ни говорил Коннелли”.

В лице Льюиса ничего не изменилось, но в то же время изменилось все. Теперь он был вдвое живее.

”Коннелли“ пробормотал: "Чертов английский ублюдок”, комментарий, который в контексте был ни к чему не обязывающим.

“Заткнись, проклятый ирландский ренегат”.

- Я мог бы рассказать тебе сказку... - отважился “Коннелли".

Рэнклин выхватил из кармана пистолет и ткнул им О'Гилрою в лицо. “ Я сказал, заткнись!

Стул Льюиса с грохотом упал на пол, заставив зал замолчать на полуслове. Пара дюжин лиц повернулись к банкетке в углу, но увидели только спину Рэнклина и проблеск его пистолета, когда он что-то яростно прошептал О'Гилрою.

Затем Льюис, который отступил на несколько шагов и чувствовал себя каким-то образом ответственным за эту вспышку гнева, сказал: “Эй, я не хотел ничего затевать ...”

Ранклин выпрямился и повернулся лицом к другим журналистам, стоявшим рядом с ним. “Меня зовут Спенсер из Военного министерства Великобритании, и это все, что вам нужно знать обо мне. Этот джентльмен хочет сказать несколько слов вам, господа журналисты, и я согласился, что он может это сделать при условии, что он пообещает сопровождать меня – добровольно и тихо – обратно в Лондон. Теперь высказывай свое мнение.”

Уверенный офицер, который чувствовал, что ему следует что-то сказать о раскрашенном пистолете, неуверенно замолчал.

О'Гилрой неуклюже поднялся на ноги. Как потенциальный незаметный О'Гилрой, он предпочел бы встретиться лицом к лицу с инквизицией, чем с этой группой. Но он больше не был О'Гилроем. Пока Рэнклин наблюдал и слушал, он постепенно становился Коннелли. Это было все равно, что наблюдать, как человек становится одержимым, в данном случае ирландским хвастуном, который скорее будет говорить, чем делать.

“Ты здесь из-за каких-то парней, которых я знаю, которые отсиживаются в доме у канала и хотят, чтобы их убили. Я не желаю им Удачи, я бы в шутку сказал, что Бог с ними, верят они в Него или нет. Что касается меня, то я никакой не анархист, каким был Нивер. Я хороший ирландский республиканец, которому не нужны короли, королевы и все аристократы, которые веками обескровливали Ирландию. Единственная причина, по которой я сейчас не дома в Ирландии, - это предатели из ирландского полиса, которые изгнали меня из семьи и дома, и если ты думаешь, что дашь мне законное имя, то удачи тебе в этом.

“Итак, я живу в вонючей квартирке в Ла Виллетте с группой, называющей себя анархистами. Возможно, так оно и есть: кажется, ты можешь называть себя анархистом, пока веришь, что мир - несправедливое место, где лучше без законов и вообще ничего. Сам я верю в ирландские законы, принятые ирландским народом для управления настоящей свободной Ирландией ”.

“Продолжай”, - крикнул кто-то.

О'Гилрой принял угрюмо-свирепый вид, помолчал, затем ударил их между глаз. “Хорошо. Итак, все началось с того, что этот парень заявил, что он незаконнорожденный сын короля Георга и следующий король Англии по праву. Сказал, что так ему сказала его мать.”

Это заставило их замолчать. Это была тишина недоверия, но большая часть аудитории нацарапала пару заметок. Некоторые французские журналисты, которые не могли разобрать его “английский”, потребовали того, что он сказал, и сами замолчали. Ранклин увидел, как уверенный офицер выскользнул на улицу.

“Значит, вы позволяете психам так поступать, - продолжил О'Гилрой, - в пабе "Иври" в мире. Но парень Камински хочет это услышать – он один из парней, которые сейчас стреляют по полису, управляет Cafe des Deux Chevaliers в Ла Виллетте. И он сказал Федору Горкину, интеллигентному парню, который жил в трущобах в этом месте. Так у них появилась идея использовать это, чтобы показать, каким гнилым местом была Англия. Все это проявилось, когда король находился с визитом в Париже.

“Не уверен, я пошел на это. Но я не знал, во что ввязываюсь. В любом случае, этот молодой парень был официантом в кафе Камински, и он работал на барже Камински, вводил индейца в...

“Какой "парень"?” - требовательно спросил английский репортер. “О ком вы говорите?”

“Разве я этого не говорил?” Это был приятный штрих - заставить их вытянуть из него кусочки истории. Это вовлекло их. “Это был парень Гровер Лэнгхорн, американец, а его мать, миссис Лэнгхорн, была англичанкой. Как я уже сказал, он работал на барже, поэтому они послали его купить бензина, и однажды ночью, когда они узнали, что он не на дежурстве в кафе и в безопасности один в своей комнате, пара парней подожгли станцию ”Полисс" по дороге.

К настоящему моменту он был Коннелли, сидящим в деле о предательстве Гровера французской полиции, его бегстве в Лондон и втором предательстве Скотленд-Ярду. И еду с Горкиным в Лондон на слушания по экстрадиции, узнаю о неудачах Гийе в суде и решении его убить. Его даже самого – Коннелли – попросили совершить убийство, но он струсил, “бессознательно” показав, что ему больше нравятся слова, чем дела.

“В любом случае, он одалживает машину у тех модных людей, у которых останавливался, в то время как я нанимаю пару парней из Клуба анархистов. И он посылает их поднять Гийета, ударить его по голове и скатить в реку. Имейте в виду, ” быстро добавил он, “ я этого не видел и не знаю, я просто слышал об этом позже ”.