“О да. На званом обеде у Гренфеллов. Мы неплохо поладили”.

Возможно, это должно было вызвать у Рэнклина ревность. Но он вполне мог поверить, что Коринна была заинтригована встречей с шефом Бюро. Конечно, его личность была тщательно охраняемой тайной, но, в равной степени, конечно, это не относилось к определенным людям. Более того, командир – настоящий флотский чин - воображал себя дамским угодником. Сейчас, когда ему было за пятьдесят, это был коренастый мужчина с лицом мистера Панча, нос и подбородок которого, казалось, пытались встретиться. У него был цвет лица, который, как он, вероятно, надеялся, выглядел потрепанным непогодой, но на самом деле был просто румяным, и военно-морской флот давным-давно выбросил его на берег из-за неизлечимой морской болезни. Однажды слышали, как он назвал шпионаж “спортом высшей категории”, но, вероятно, это была просто подачка англичанину, который ничего не принимал всерьез, кроме игр.

В целом, Рэнклин считал, что, вероятно, подходит для своей работы. У него было много увлечений – гаджеты, автомобили, пистолеты - любовь к секретности и, по-видимому, отсутствие угрызений совести. Конечно, он предал свою богатую жену, которая щедро одаривала его роллс-ройсами и яхтами, так же умело и естественно, как он поступал с иностранными правительствами. Ранклин хотел бы думать, что эти два таланта не связаны.

Когда Ранклин никак не отреагировал, Командир спровоцировал его дальше: “Я подумал, что ты немного высоковат для тебя”.

“Я не знаю ... У меня не может быть слишком много хорошего”.

Это поставило Командира перед выбором: быть еще более вульгарным или притвориться честным и шокированным. Хитроумно он не сделал ни того, ни другого. “Ах, я вижу, твои намерения не благородны. Просто животная страсть”.

“Как технически мой командир, не могли бы вы дать мне разрешение жениться на гражданке АМЕРИКИ?”

“Конечно, если бы это было только из-за ее денег. Если бы я думал, что ты искренен, я бы тебя уволил”.

Рэнклин решил, что пришло время сменить тему. - Что мы знаем о Ноа Куинтоне? - спросил я.

“Как мужчина или как юрист?”

“Либо то, либо другое”.

“Я понимаю, что он не из академически-профессиональных семей. Первый в своем роду. Еврей из низов среднего класса Восточного Лондона ... Возможно, не очень Восточного Лондона. Командир не имел в виду географию. “Говорят, к нему стоит обратиться, если хочешь победить и не важно как”.

В ответ на поднятые брови Ранклина Командир добавил: “Я не говорю, что он нарушает закон. Просто у него репутация человека, который плавает рядом с ним”.

Рэнклин подумал, не был ли он наивен, полагая, что юристы существуют только для этого. Пока он все еще размышлял, прибыли Коринна и Ноа Куинтон.

Коринна, которая любила, чтобы ее называли миссис Финн, и считалась вдовой по совершенно аморальным причинам, действительно была высокой и привлекала внимание такими словами, как ”поразительный“ и "красивый”. Или “яркая”, потому что ее глаза и рот были преувеличены, как у актрисы, а волосы были очень черными. При всем этом она могла использовать яркие цвета и делала это, в то время как большая часть Лондона носила пастельные тона и вычурные маленькие шляпки. Сегодня на ней была черная шляпа матадора и накидка из фиолетовой шерсти, которая полностью скрывала ее фигуру и, следовательно, намекала на нее.

Возможно, было слишком тепло для того дня – приближалась Пасха, температура приближалась к 60 °, – но когда жара или холод влияли на то, как женщина хотела выглядеть?

Командир опередил ее, представившись. “ Я коммандер Смит, а это капитан Ранклин. Армейский капитан, конечно.

Коринна улыбнулась. “Могу я представить мистера Ноя Куинтона?” Они пожали друг другу руки, и Куинтон сказал: “И вы представляете правительство?”

“Что бы вам ни сказала миссис Финн”, - вежливо сказал Коммандер. Все сели, бдительный официант поспешил к ним со свежим чаем, и Ранклин налил.

Если бы вы где-нибудь встретили Куинтона, вы бы подумали: Ах, ловкий юрист. Но как еще адвокату разрешалось давать рекламу? Он был щеголеват (внимателен к деталям), быстр в движениях (и, следовательно, в мыслях) и смотрел вам в глаза с улыбкой (он верил тому, что вы ему говорили). На самом деле, между его вьющимися седыми волосами и небольшой седой бородкой было довольно хорьковое лицо, которое очеловечивали очки в толстой оправе, но он постоянно снимал и надевал их.

“Мы все занятые люди”, - отрывисто сказал Командир. “Итак: я полагаю, у вас есть что-то, что, по вашему мнению, мы должны знать”.

“Да”. Коринна глубоко вздохнула. “Мой отец, Рейнард Шерринг, является почетным казначеем небольшого фонда, созданного американцами в Лондоне для помощи американским гражданам, попавшим здесь в беду. Наше консульство передает людей, которые, по их мнению, заслуживают нашей помощи. На прошлой неделе нам рассказали о молодом американце в тюрьме в Брикстоне. Похоже, вы держите его за французов. Они хотят, чтобы его экстрадировали по обвинению в поджоге.”

“Что он сжег?” - спросил Командир. “Предположительно”.

“О, всего лишь полицейский участок”. Брови коммандера дрогнули при этом “всего лишь”, но Коринна продолжала: “Во всяком случае, похоже, что это было не более чем опалено. Итак, я управляю фондом, когда моего отца здесь нет, и я был ... ну, я был немного обеспокоен тем, что мальчик сказал нашему вице-консулу, и письмом, которое написала ему мать мальчика. Он тоже был обеспокоен. Вице-консул. Поэтому я попросил мистера Куинтона взяться за это дело. Честно говоря, - она одарила Квинтона ослепительной улыбкой, чтобы обезоружить его, - я надеялась, что мальчик скажет ему больше, и он передаст это мне, но ...

“Без разрешения моего клиента с моей стороны было бы совершенно неэтично делать что-либо подобное”, - бесцветно сказал Куинтон.

Коринна весело сказала: “Но, похоже, он все равно больше ничего не сказал, так что наша этика безупречна”. Она могла быть обманчиво женственной и расплывчатой, когда хотела. По правде говоря, она, должно быть, имела дело с юристами в полудюжине стран.

Последовала пауза, затем Командир спросил: “Мы собираемся послушать, что сказал этот парень?” одновременно с вопросом Рэнклина: “У парня есть имя?”

Коринна решила ответить Ранклину. “Гровер Лэнгхорн, двадцати трех лет; работал официантом в кафе в Ла Виллетт, девятнадцатый округ”. Она напустила на себя брезгливое выражение: девятнадцатый был районом, о котором Пэрис не говорила, как о дядюшке, который стал плохим. Все, что Рэнклин знал об этом месте, это то, что оно находилось на северо-востоке города и имело акры скотобойен.

Командир, которому не понравилось быть вторым, сказал: “Гровер Лэнгхорн?”

“Как я уверена, вы помните”, - сладко сказала Коринна, “примерно в то время, когда родился этот мальчик, у нас был президент по имени Гровер Кливленд. И что он сказал вице-консулу, так это то, что, если его отправят обратно во Францию, он расскажет что-нибудь скандальное о вашем короле.”

Ранклин почувствовал, что выражение его собственного лица, должно быть, отражает выражение лица Командира: полное замешательство. Согласившись с тем, что невозможно превзойти покойного Эдуарда VII в скандальном поведении, Георг V, казалось, даже не пытался. Его внешность была полной противоположностью: внешностью послушного семьянина. Мог ли он рассказать рискованную историю из своих флотских дней в смешанной компании? По большому счету, это было худшее, до чего могло дотянуться воображение Рэнклина.

Наконец Командир спросил: “И это все?”

“Не совсем”. Коринна порылась в том, что она называла “сумочкой”, а любой другой сказал бы, что это скромный багаж, и развернула лист бледно-фиолетовой писчей бумаги. Она передала это другим.

улица Кастельнодри, 18

Париж 19

3 апреля

Уважаемый сэр

Мой сын Гровер был арестован лондонской полицией, потому что французы говорят, что он поджег полицейские бараки, но я знаю, что он этого не делал, но они запрут его навсегда, если его отправят обратно сюда из-за лжесвидетельства, поэтому прошу увидеть его и очень внимательно выслушать то, что он вам скажет, потому что это правда

годы верности

Энид Лэнгхорн (миссис (вдова), урожденная Боумен).

“Позвольте мне прояснить это”, - сказал Командир. “Это было отправлено американскому консулу здесь?”

“Она была англичанкой и вышла замуж за американского моряка торгового флота ... когда угодно. И письмо было отправлено в американское консульство. Его открыл один из молодых вице-консулов – милый мальчик, он бы вам понравился – и именно он увидел Гровера, а затем связался со мной. Поскольку он как бы передал мне дело, он также передал мне письмо. Он сказал, что, вероятно, это не та вещь, которую можно оставить лежать в папке. Между нами, я не думаю, что он считает, что Америка должна быть замешана в скандальном поведении членов королевской семьи.

“Ты можешь оставить это себе”, - добавила она. “Если только этого не захочет мистер Куинтон”.

Куинтон решительно покачал головой, и коммандер, бросив последний хмурый взгляд, сунул письмо во внутренний карман. Казалось, он не знал, что сказать дальше.

Итак, Рэнклин сказал: “Возможно, мистер Куинтон хотел бы сказать что–нибудь о процедуре экстрадиции - в целом, конечно, не в отношении этого дела”.

Улыбка Квинтона быстро погасла, а затем он сказал: “Экстрадиция случается редко, поэтому немногие юристы утруждают себя тем, чтобы много знать об этом. Это действительно непростая смесь права и международной политики. Наши суды могут решить, что человек должен быть экстрадирован, но тогда министр внутренних дел – хотя на самом деле это будет решение кабинета министров – может отменить их и решить, что его не следует экстрадировать. Однако, не наоборот: если суды решают, что кого-то следует не выдавать, на этом вопрос решается ”.

Командующий сказал: “Будьте немного снисходительны к этому иностранному правительству, если Министерство внутренних дел решило не выдавать, когда суды сказали, что он должен это сделать”.

“Совершенно верно”, - кивнул Куинтон. “Именно это я и имел в виду, говоря о непростом взаимодействии с политикой. И этот аспект идет немного дальше: суд может заслушать доказательства того, что предполагаемое преступление было политическим – то, что не имело бы значения в обычном судебном процессе, – и, если они решат, что оно было политическим, освободить заключенного.”

Командир нахмурился. “ Но предположим...

“Даже если обвинение в убийстве. Около тридцати лет назад было нечто вроде эпохального дела, Кастиони. Он убил человека во время свержения местного правительства в одном из швейцарских кантонов и бежал в Англию. Судьи решили, что убийство было политическим актом, и отказали в экстрадиции . . . Возможно, мне следует указать, что государственная измена, шпионаж, подрывная деятельность и так далее, конечно, даже не являются преступлениями, влекущими выдачу. Никого не отправляют обратно, скажем, в Германию за то, что он творил непристойные вещи по отношению к их правительству ”.

Возможно, Куинтон просто испытывал их: Коринна, конечно, не сказала бы ему, кто они на самом деле. Командир был явно не так уверен в ней, но она проигнорировала его и спросила: “Поджог полицейского участка ... это политика? Звучит так, как будто это возможно”.

Куинтон не ответил; вместо этого он сказал: “Почему никто не спрашивает об анархизме?”

Зная, что Командир сейчас этого не сделает, Ранклин спросил: “А как насчет анархизма?’

“Интересно, что вы спрашиваете об этом”, - сказал Куинтон. “Потому что всего через несколько лет после Кастиони было дело: Мернье, на этот раз французский анархист. Он взорвал парижское кафе и убил пару человек и заявил, что это было по политическим мотивам. Мистер Джастис Кейв – каким он был тогда – вернулся с довольно хитрым суждением. По сути, он сказал, что политический акт – это акт, направленный на замену одной партии или системы правления другой, но что, поскольку анархист не верит ни в какую форму правления, все его действия должны быть направлены против частных лиц, и он отправил Мернье обратно ”.

“Означает ли это, ” спросила Коринна, - что ничто из того, что делает анархист, не может быть политическим?”

“Это было бы одним из возможных вариантов прочтения судебного решения”.

Мрачный свет начал озарять мысли Ранклина. “Это кафе в Ла Виллетт - ты знаешь, что это за заведение?”

Куинтон улыбнулся, но сохранил свою юридическую осторожность. “Я понимаю, что говорят, что это прибежище анархистов”.

Командир прорычал: “Если этот проклятый американец анархист, то вся эта чушь о королевском скандале, вероятно, просто создает проблемы”.

Куинтон сказал: “Ничто в показаниях не дает никаких доказательств того, что он анархист”.

“Но если он работал там официантом...”

“Могли бы вы предположить, что каждый официант в кафе поэтов - поэт?”

- Но мистер Типпетт, вице-консул, сказал, что мальчик... - начала Коринна.

“Это не доказательство”.

Поскольку Коринна и Командир получили взаимный отпор, Ранклину пришлось перевести разговор в более спокойное, общее русло. “Вы собирались объяснить нам, непрофессионалам, нормальный ход дела об экстрадиции ... ”

“Слушание’ - это правильный термин. ДА. Все начинается с запроса к нам по дипломатическим каналам арестовать этого парня. Когда мы это сделаем, он ненадолго появится в полицейском суде на Боу-стрит, чтобы его перевели в Брикстон. Затем иностранное правительство направляет свидетельские показания и, возможно, самих свидетелей – в этом деле их двое – мировому судье, чтобы решить, есть ли у них prima facie основания для обвинения заключенного в преступлении, влекущем выдачу. Теперь мы достигли этой точки, слушание назначено на завтра. ”

“Завтра?” - одновременно спросили Командир и Ранклин.

“Я немного опоздал с этим вопросом ...”

“Я сама не сразу сориентировалась”, - призналась Коринна. “И консульство не...”