“Я знаю: ты на секретном задании”, - усмехнулся Гюнтер. У Рэнклина все похолодело внутри. Как, черт возьми, он на это ответил? Пожал плечами, смеясь? Возмутился? Поддержите шутку? Как бы это воспринял капитан Мэтью Рэнклин из РГА? Он в одно мгновение понял, что самая трудная роль в мире - это играть самого себя. Только те, кто намеренно выдумал себя, могут сделать это легко.

Но Гюнтер тяжело плелся дальше. “Ты должен изучать французские укрепления – "Мулен Руж", "Максим", ”Рэт Морт". Он грохотал и трясся от смеха. “Тогда ты узнаешь все секреты Франции”. Он закашлялся дымом и разбрызгал пиво по Рэнклину. “Я желаю тебе удачи”. Он тяжело поднялся на ноги, снова не рассчитав время броска, так что чуть не растянулся на столе, и заковылял прочь, в толпу у бара.

Облегчение Ранклина было омрачено его собственной неуклюжей реакцией на эту чушь о “секретной миссии”. Повезло, что он потерпел неудачу только перед бочкой баварского пива.

Ближе к обеду он зашел узнать, не хочет ли чего-нибудь О'Гилрой. Он обнаружил, что мужчина и фляжка с бренди пусты, а в каюте дурно пахнет.

“Если ты говоришь мне ‘еда’, ” простонал О'Гилрой, - то тебе лучше произнести еще и Последние Обряды”.

“По крайней мере, пройдись по палубе”, - настаивал Рэнклин. “Запах здесь...”

“Окажи мне услугу, капитан. Шутка одна”.

“Что?”

“Падение за борт”.

Итак, у Рэнклина был свободный столик в малолюдном обеденном салоне. После кофе он несколько минут ходил – или шатался – по подветренной палубе. Затем, когда до прибытия в Дьепп оставалось примерно полчаса, он вернулся в салун.

Гюнтера там больше не было, но, к его удивлению, О'Гилрой был. Он выглядел бледным и изможденным, но, должен был признать Рэнклин, стройным и красивым в романтически-поэтическом смысле, с длинными темными волосами, падающими на глаза, и оживленно беседующим с американцем в баре. Желудок Рэнклина сжался от дурного предчувствия. О'Гилрой, должно быть, уже слегка пьян – эта фляжка бренди на желудок, который, несомненно, был пуст, – и теперь у него в руке еще один бокал. … Но, черт возьми, это была та часть профессии, которой О'Гилрой должен был научить его : как вести тайную жизнь, о которой никто не подозревал. Если бы этот человек обычно болтал, когда принимал дозу, успокаивал себя Рэнклин, мы бы сами давно упекли его в тюрьму.

“Я сам не любитель путешествовать, - говорил О'Гилрой, - совсем не любитель. Мой маленький домик на Старой Родине держит меня связанным. Но капитан Ранклин, сейчас – здесь; Мэтью – он побывал во всем мире снова и снова.” Он был слегка тронут бренди, подумал Рэнклин, но, похоже, это лишь усилило его акцент и обострило воображение. “Этот джентльмен хочет знать, как выйти на – на Францию”.

Ранклин пожал руку мистеру Клейберну из Детройта. “Если вы едете в Париж и ваш багаж зарегистрирован через … It is? тогда вы просто садитесь в поезд на пристани. Задержка наступает на вокзале Сен-Лазар, станции в Париже. Вам приходится ждать около двадцати минут, пока оформят ваш багаж, а затем вы пропускаете его через таможню и octroi – все, о чем они действительно беспокоятся, - это табак, спички и еда. octroi взимает налог с любых продуктов питания, ввозимых в Париж или любой другой французский город.”

Мистер Клейберн угостил их обоих выпивкой и удалился, чтобы найти свою Дорогую Жену. Они сели за угловой столик.

“Как ты себя чувствуешь?” Спросил Ранклин.

“Просто не упоминай об этом, и это само о себе не упомянется. Я не думаю, что мистер Клейберн один из них – тебе самому повезло?”

“Все, что мне попалось, это толстый немец – вы, может быть, видели его, большие усы, очки? Это было до обеда. Он был под завязку набит пивом. Но это все. Я задаюсь вопросом, не является ли все это ... Но не стоит высказывать свои сомнения в присутствии О'Гилроя. “Поезд на Париж еще есть”.

Они вышли на палубу, чтобы насладиться внезапностью, похожей на пробуждение от кошмарного сна, когда пароход закончил крен и, казалось, сам удивившись, остался стоять, скользнув между причалами в канал и гавань Дьеппа. Ранклину всегда нравился вид небританских портов. Для страны, которая так сильно полагалась на свою морскую торговлю и военно-морской флот, британские порты были удивительно неприветливыми местами. Здесь, даже под проливным дождем, вызывающие яркие навесы набережной, усеянной кафе, высокие дома над ними, аркада в начале набережной Дюкен - все говорило об интересе к приходам и уходам в уютной маленькой гавани. Возможно, ключевым моментом была “торговля”: английские порты были входом для торговцев, просто предметом первой необходимости.

Парижский поезд нетерпеливо пыхтел на причале, опаздывая, потому что они сами опаздывали в такую погоду. Они получили свои дорожные сумки – Ранклин внезапно вспомнил, что их оставили без охраны в каюте, хотя и запертой, – передал ключ от каюты казначею и присоединился к толпе, спотыкающейся на сходнях.

“Капитан Ранклин! M’sieur le Capitaine Ranklin!” Человек в форме размахивает конвертом.

Ранклин был поражен, затем смущен, возможно, больше как англичанин, которому приходится снимать маску перед толпой, чем ради своей миссии. Он показал свой паспорт, схватил конверт и разорвал его.

Не мог бы капитан Ранклин срочно и лично позвонить полковнику Ярд-Буллеру в посольство в Париже?

Несмотря на свое необычное имя, полковник был совершенно настоящим военным атташе британского посольства, и сообщение могло исходить только от Бюро, поскольку только оно знало … Но одна вещь, которую им сказали об их работе, заключалась в том, чтобы не полагаться на военных атташе, которые назначались Министерством иностранных дел и полностью подчинялись своим послам. А послы считали шпионов еще хуже, чем теплое шампанское.

Французский чиновник смотрел на него с откровенным любопытством. Черт возьми, с таким же успехом они могли бы надеть оркестр и флаги. Он показал сообщение О'Гилрою, который пожал плечами и сказал: “Похоже, поезд срочно отправляется”.

Дело было не столько в поезде, сколько в чиновниках и носильщиках в синих блузах, которые наслаждались шумной французской паникой, заталкивая пассажиров на борт. Они уже видели, как лейтенант Спайерс садился в вагон.

“Ah, M’sieu, est qu’il y a un telephone?” Но, естественно, все телефоны были предназначены для служебного пользования. Однако в отеле, который нельзя было увидеть, потому что поезд стоял на пути …

“Жди здесь”, - сказал он О'Гилрою и галопом помчался по скользким булыжникам.

Обратный путь, когда он вышел из отеля, был намного короче, потому что поезда на пути больше не было.

“И полковника даже нет в его кабинете сегодня днем. Во что, черт возьми, Бюро играет...”

О'Гилрой воспринял это спокойно. “А обязательно ли это вообще должно быть Бюро? Не нужно быть гением, чтобы узнать имя полковника”.

“Так ты думаешь, нас засекли?” Мысль была одновременно волнующей и зловещей. “Но мы должны притвориться, что не знаем этого. И как настоящие курьеры мы хотели бы добраться до Парижа быстро, но безопасно. Но если бы мы были настоящими курьерами, мы бы притворялись туристами, так что ... И, стоя между суетой пополнения запасов на пароходе и оживленными кафе на набережной, он начал ощущать одиночество своей новой профессии.

“Для меня это тоже небольшая прихоть, капитан”, - сухо сказал О'Гилрой. “Нам лучше помнить, что если это они, то они разыграют следующую карту”.

“Но мы отрезаны от Спайерса: они отвлекли нас от него или мы отвлекаем их от него?”

“Значит, вы не ездили в Париж?” Низкий, медлительный Гюнтер Арнольд гроул, теперь закутанный в развевающийся серо-зеленый плащ, который делал его похожим на толстую рождественскую елку. Ранклин не мог себе представить, как ему удалось подобраться так близко незамеченным.

“Из-за какой-то глупой путаницы мы опоздали на поезд”, - сказал он.

“Тогда мы должны выпить еще! И твой друг тоже. У меня есть отель – это не "Ритц”, но ... да?"

Ранклин старался не пялиться на него. Гюнтер, по-видимому, был первым шпионом, которого он встретил. Кроме него самого, конечно, и других членов Бюро, о которых он не мог думать как о настоящих шпионах. Но Гюнтер вряд ли родился бы в Прекрасной Старой шпионской семье, не так ли?

“Вы очень добры”, - любезно сказал он. “Но нам нужно узнать о следующем поезде, а затем телеграфировать в Париж, чтобы убедиться, что наш багаж ...”

“M’sieu?” На этот раз это был высокий мужчина в серой шоферской форме, с маленькой золотой короной, вышитой на груди, и незнакомым значком на фуражке. Он слегка поклонился. “Генерал граф де Сен-Коль свидетельствует свое почтение и желает знать, может ли он быть полезен. Он желает, чтобы ваш визит во Францию прошел без проблем ”.

“Как заботливо с его стороны”. Ранклин огляделся в поисках генерала, чувствуя, но сопротивляясь притяжению товарища–солдата – даже генерала - в-трудные времена.

“Генерал в автомобиле”. Он был припаркован в нескольких ярдах от дома, на большой белый ландолет глазели маленькие школьники в явно непромокаемых костюмах.

“И очень хороший автомобиль, чтобы ждать в нем”, - пробормотал О'Гилрой, и Рэнклин пристально посмотрел на него. Он устоял перед искушением, поэтому О'Гилрой тоже мог устоять. Их задачей было оставаться в лапах Гюнтера, но когда он оглянулся, человек снова исчез. Доверяю любому генералу, который появляется в неподходящее время и все портит, сердито подумал он, затем обнаружил, что следует за О'Гилроем к машине.

Генерал, явно давно вышедший на пенсию, наклонился вперед с затемненного заднего сиденья, положив руки в перчатках на трость для ходьбы. У него было худощавое лицо, но пухлые красные щеки, длинные поредевшие седые усы и влажные голубые глаза. Он пожал руку Ранклину, когда тот был вынужден изложить версию их проблемы.

“Сержант Клеман телеграфирует в Сен-Лазар для размещения вашего багажа. Было бы ошибкой сесть на следующие поезда, они останавливаются везде, вплоть до Руана. Но мой дом находится на пути туда и после такого перехода будет в вашем распоряжении. Возможно, вы пожелаете принять ванну, немного отдохнуть, а затем сержант Клемент доставит вас на комфортабельном экспрессе из Руана. Никаких проблем.”

Это был не совсем приказ, и Рэнклин собирался вежливо отказаться, когда О'Гилрой просто сел в машину. Теперь у Рэнклина был выбор: громко разозлиться или тоже сесть. Он поступил, но при этом тихо очень разозлился.

11

Как он и ожидал, дом находился не совсем на прямой дороге в Руан, и это был не дом, а замок. Не грандиозный – он получил свои размеры из-за высоты башенок в виде ведьминых шляп, а не из–за ширины, - но идеально расположен на вершине небольшого холма с крутой лужайкой, спускающейся к дороге впереди, и теперь безлиственными лесами, подступающими с обоих флангов. Только когда они, пыхтя, подъезжали к подъездной дорожке, которая вилась к задней части дома, он увидел, что газон нуждается в стрижке, лиану на стенах следует подстричь, а по водосточным трубам во дворе, куда они прибыли, ржаво стекала вода по каменной кладке. Было приятно узнать, что не только английский землевладельческий класс пострадал от повинностей смертников и спада сельского хозяйства.

Слуга в поношенной, но ухоженной ливрее забрал их сумки – Ранклину следовало это предвидеть, – и генерал провел их внутрь. Пройдя несколько шагов, он остановился и снял Шляпу жестом, который заставил Рэнклина сделать то же самое и свирепо взглянуть на О'Гилроя, требуя повторить.

“Джентльмены, - сказал генерал, - Его Христианнейшее Величество король франции Филипп”.

Портрет, висевший доминирующим образом в коридоре, изображал мужчину средних лет с длинным лицом с полными губами и квадратной бахромой бороды, одетого в герцогскую мантию. Это была недавняя картина, но выполненная в стиле старых придворных художников, со стилизованным фоном, изображающим, вопреки географическому принципу, Версальский дворец с одной стороны и Орлеанский собор с другой. Память Ранклина сосредоточилась на этой подсказке: нынешний претендент на трон принял титул герцога Орлеанского, а не титул графа Парижского, принадлежавший его отцу.

Пожалуйста, Боже, не дай О'Гилрою сказать ни слова, но позволь мне сказать правильные.

“Для нас большая честь быть принятыми в доме по-настоящему верного солдата Франции”, - с надеждой произнес он. Косой взгляд показал, что прием был хороший.

Слуга постарше и полнее взял у них шляпы и пальто, и они последовали за генералом в гостиную с видом на террасу и некошеную лужайку, спускающуюся к дороге. Испытывая зуд от злости на О'Гилроя, Ранклин составил лишь смутное впечатление об этой комнате: подчеркнуто мужской и военный стиль – маленькая латунная пушка в качестве пресс–папье - стены увешаны африканскими трофеями, групповыми фотографиями и декоративными, но бесполезными картами. Если и существовала графиня, то она не имела никакого влияния на эту комнату.

“Не желаете ли чего-нибудь освежающего?” Предложил генерал, когда дородный слуга вошел с подносом. “Кофе, чая или немного вина?”

Ранклин собирался выбрать чай, но вспомнил о своем недоверии к французской версии и взял кофе. О'Гилрой, к его облегчению, сделал то же самое. Генерал сел за стол со стаканом чая с лимоном, и слуга – дворецкий, предположил Рэнклин, – накинул ему на плечи марокканскую шаль.

За неимением ничего лучшего, Рэнклин вернулся к портрету в коридоре. “ Вы знакомы с герцогом Орлеанским, сэр?

“Его Величество достаточно любезен, чтобы переписываться со мной. Мне не посчастливилось прислуживать ему”.

О'Гилрой выглядел озадаченным. "Пусть тушится", - сказал гнев Ранклину.

“Вы не знаете, планирует ли он какие-либо дальнейшие поездки, сэр?” И когда тонкие брови генерала сдвинулись при этой дерзости, Ранклин быстро добавил: “Я подумал, что его книга о Шпицбергене была превосходной. Очень информативной”. И, насколько он знал, это могло быть не только дурацким местом для написания книги.