И таверна "Панна".

Хейзи полностью выполнил просьбу Ранклиня. Они вошли из кривого переулка через дверь в окованных железом воротах, уже преодолевая пенящийся поток скрипичной музыки. А впереди, в конце маленького дворика, заставленного столами, была увитая виноградом эстрада для оркестра, на которой цыганский оркестр пиликал и бренчал изо всех сил. Или наличными.

Официант, явно знакомый с Хейзеем и подстрекаемый им, провел их сквозь толпу к боковому столику со стульями на шестерых. Видя удивление Ранклина, Хейзи объяснил: “Я подумал, что мисс Хорнбим хотела бы познакомиться с некоторыми из моих друзей – поэтами, писателями, – которые могли бы прийти. Если нет, ” он пожал плечами и улыбнулся, “ они уйдут”.

“Ну, я бы просто хотела познакомиться с твоими друзьями”, - улыбнулась Люси в ответ, и Рэнклин расслабился. Если только кто-нибудь не нашел кошачью косточку в своей курице, вечер, похоже, удался на славу. Он поднял свой бокал с вином и молча пожелал лекциям Хорнбима таких же успехов, как и ограблению его комнаты.

“Конечно, они все настоящие цыгане”, - говорил Хейзи Люси. “Кто будет притворяться ... изгоем, скитальцем, вором? Что касается меня, - добавил он злобно, - то я не верю рассказам в деревнях о том, что они еще и кровососы – вампиры - и каннибалы.

Люси слушала, широко раскрыв глаза, а Хазей наслаждался: цыгане были народом мечты журналиста, поскольку все, что вы о них говорили, кто–то говорил – и верил - раньше, так что вы всего лишь сообщали, а не выдумывали. Музыка кружилась вокруг них, чередуясь с дикими танцами в таверне и медленными меланхоличными мелодиями, которые местные жители, казалось, впитывали и ценили, ни на мгновение не прекращая есть и спорить.

“Чермак, он был дворянином, который взял свою скрипку и присоединился к цыганам”, - говорил Хазай, - “и Цинка Панна - это кафе названо в ее честь – она была самой редкой женщиной-скрипачкой, это было почти два столетия назад, и великий Бихари … кто знает, кто был лучшим? Их музыка никогда не была записана, никто из живущих не слышал, как они играют, теперь это только воспоминания о воспоминаниях ... ”

Скрипач-лидер оркестра направился к ним, наигрывая мелодию для каждого столика, который просил. Он был по-настоящему смуглым, но при этом невысоким и коренастым; Ранклин узнал его собственную неромантичную фигуру. Но когда Хазай разорвал банкноту пополам, лизнул одну половину ("ты храбрее меня", - подумал Ранклин), приложил ее ко лбу лидера и тот начал играть, он, казалось, прибавил в достоинстве и даже росте. Музыка лилась из него, как знакомая история от прирожденного рассказчика. Вот и все, что это было, простой пересказ простых музыкальных эмоций, и если магия была в ушах обезглавливающего – и в вине обезглавливающего тоже, – то Люси, казалось, была готова довольствоваться этим.

Дирижер закончил, получил вторую половину банкноты и двинулся дальше, низко поклонившись Люси. Затем они поняли, что два свободных стула заняты, на столе стоит новая бутылка вина, и Хазай представил их друг другу. Миро был невысоким, смуглым, с худым лицом и отрывистыми выражениями, словно боялся опоздать с подходящим. Тибор был крупным, медлительным, похожим на медведя, с чем-то похожим на меховую бахрому, а не на бороду на его лице. Оба, похоже, принадлежали к тому неопределенному возрасту старых студентов и молодых поэтов; Mitteleuropa cafe философы, недоброжелательно подумал Ранклин, не одобряя усилия новых знакомых в столь поздний час.

Они встретили Люси с большой теплотой, быстро установив, что она (а) считает Будапешт замечательным и (б) не знает двоюродного брата Тибора в Бруклине. Но их настоящий интерес, похоже, был к Хазаю.

“Миро обеспокоен мирными переговорами в Бухаресте”, - объяснил Тибор, пока Миро и Хазай быстро переговаривались по-мадьярски. “Стефан знает все последние новости, а Миро пишет стихотворение”.

“Стихотворение?” Люси не увидела связи; Тибор выглядел удивленным ее удивлением.

Вмешался Ранклин: “Если бы он произнес речь или статью, вы бы не сочли это странным. Ну, здесь стихотворение делает то же самое”.

Тибор просиял, глядя на Ранклина. “Да, ты понимаешь. Почему не стихотворение?”

“Почему бы и нет?” Люси согласилась, улыбаясь.

“Он обвиняет поджигателей войны в Вене в том, что они подтолкнули Болгарию к развязыванию войны, которую она только что проиграла ...”

Миро оторвался от Хазая, чтобы объяснить, обнаружил, что его английский недостаточно быстр для размышлений, и перешел на немецкий, а Тибор перевел: “Нет, он обвиняет Россию – прошу прощения, он обвиняет обоих. Оба хотели войны … Вена хотела победы Болгарии, Россия хотела, чтобы она проиграла, почему? … Я понимаю, что Турция могла бы сама вернуть Адрианополь, но будет меньше проблем отобрать его у Турции, у которой нет друзей ...

“Кроме кайзера”, - предположил Хейзай.

“ – чем из Болгарии”. Миро что-то пробормотал, Хазай рассмеялся, и Тибор попытался перевести: “Он говорит... сделать что-нибудь грубое по отношению к кайзеру. Я думаю, этого не будет в его стихотворении.”

Миро сказал больше.

“... итак, Габсбурги и Романовы участвуют в одном королевском заговоре по противоположным причинам ... пострадавший - это обычный солдат, у которого нет иллюзий, который знает, что умрет на поле боя … Свинячье дерьмо!” Тибор взревел. “Единственная иллюзия, которая есть у солдата, это то, что мы переживем все! Если он думает, что умрет, он убегает!”

Казалось, никто не заметил крика, кроме Люси и Ранклина, который думал: " Значит, Тибор был солдатом". Но с призывом на военную службу, как и все мужчины в кафе, кроме цыганского оркестра и, кажется, Миро. Теперь он сидел молча и нахмурившись, вероятно, переделывая куплет.

Ранклин воспользовался затишьем, чтобы спросить Хазая: “Какие новости о мирной конференции?”

Хазай изобразил застенчивую улыбку. “Великие державы хотят участвовать в окончательном решении ...”

“Ha! Пусть держатся подальше, ” проворчал Тибор. “Они были шесть месяцев в Лондоне, чтобы открывать новые границы, и сколько они продержались? – шесть дней. И если Миро прав, две ваши Великие Державы уже работали над разрушением договора еще до того, как он был подписан.”

“Граф Берхтольд говорит...”

“Ты министр иностранных дел в Вене”, - прошептал Ранклин Люси.

“Я знаю” , - Люси не прошептала в ответ.

“... он говорит, что любое соглашение, достигнутое без участия Австро-Венгрии, может быть только временным”.

“Пусть Балканы сами устанавливают свои границы”, - прорычал Тибор.

“Для этого и была эта последняя война, не так ли?” Сказал Хазай.

Ранклин чувствовал, что должен что-то сказать; простое сидение и слушание могло вызвать подозрения. Но он был почти уверен, что все, что он скажет, будет неправильным.

“Никакие границы никогда не будут полностью справедливыми”, - осторожно сказал он. “Или на чем вы останавливаетесь, прежде чем каждая деревня, каждый дом станут нацией?" Балканам нужно начать экспортировать то, что они могут продать, а не только националистический пыл ”.

Миро уставился на него, бледный и темноглазый; он явно понимал английский лучше, чем говорил на нем, и невнятно пробормотал ответ.

Тибор снова перевел: “Он спрашивает, ты хочешь комфортной жизни или дороги для путешествий? Ты хочешь кресло или дело?”

Ранклин почувствовал, что его затягивает в водоворот. “Страна слонов в Европе. Если вы напугаете слонов в Вене, Берлине, Париже и Санкт–Петербурге...”

“А Лондон?” Предположил Хейзи.

“Да, и Лондон тоже – в паническом бегстве они не смотрят, куда ставят ноги”.

Тибор оперся своими большими руками о стол. “Итак, ваши прекрасные серые люди в Лондоне скажут этим народам, что национализм опасен, да? Эти народы, национализм которых освободил их от четырехсотлетнего турецкого владычества? Приходите снова через четыреста лет и скажите им тогда – если вы также сможете рассказать им, как распутать флаги свободы и национализма ”.

Да, с грустью подумал Рэнклин, я был неправ. О, я был прав , но Тибор по-своему такой же, как и многие другие. И внезапно, прежде чем он понял почему, его охватил ужасный страх, как будто внутренний двор исчез, оставив его одного в бескрайней холодной пустыне.

До этого момента, как и любой другой, думающий о войне в Европе, он задавался вопросом, из-за чего она может начаться. Но он должен был быть похож на человека из рассказа, который, впервые увидев Ниагарский водопад и с гордостью рассказав, сколько миллионов галлонов воды вылилось на него, просто спросил: “Что может остановить это?”

“Возможно, ” сказал он, глядя поверх их голов, возможно, чтобы убедиться в том, что видит стены внутреннего двора, “ у всех нас есть эта болезнь войны. Только у нас пока не проявляются все симптомы, и мы не начали умирать. Он посмотрел на Тибора. “ Завтра мы с тобой можем стать врагами.

Тибор откинулся на спинку стула, неловко улыбаясь. “ Ты хотел бы стать солдатом?

“Из-за моего национализма? О да. Как и ты из-за своего”.

Хазай сказал: “Каждый на своем слоне”.

Они с благодарностью ухватились за эту глупую картинку и покатились со смеху, затем налили еще вина, а Рэнклин предложил всем свой портсигар с английскими сигаретами, и все закурили – даже Люси.

Но после еще одного бокала Миро захотелось вернуться к своим стихам, и Тибор решил пойти с ним. Он пожал руку Ранклину, а затем, повинуясь импульсу, обнял его. “Итак, ” сказал он, отступая назад, “ мы должны встретиться в Филиппах”.

“Возможно, никто из нас не найдет дорогу”.

Они провели вечер с пользой. Рэнклин оплатил счет, наблюдая за выражением лица Хейзи, чтобы убедиться, что он правильно распределил чаевые, в то время как Люси спросила: “Его стихотворение опубликуют?”

“Где-нибудь”, - сказал Хазай. “Возможно, не в Ньюгате, но в каком-нибудь журнале. Я помогу, если это будет необходимо. И, ” он улыбнулся Ранклину, “ если ты захочешь написать стихотворение в ответ, я переведу его для тебя.

И даже когда казалось, что я честен, подумал Ранклин, я просто скрывал тот факт, что я уже твой враг. Вот почему я здесь.

“Спасибо, но нет. Поэзия на самом деле не в моем стиле”, - сказал он.

44

Машина ждала их на площади у церкви, но Ранклин повел их мимо нее к неоготической ерунде под названием "Рыбацкий бастион". Он строился, когда Ранклин был в Будапеште в последний раз, и представлял собой не что иное, как смотровую площадку за рекой, ведущую в Пешт, но был дополнен ступенями, парапетами, арками и игольчатыми шпилями.

“Почему Рыбацкая?” Спросила Люси.

“Раньше они жили где-то здесь, и их Гильдия защищала этот участок городской стены от осаждающих. Я не знаю, делали ли они это когда-либо, но такова история ”.

“Кажется, что все вокруг - война: войны в прошлом, войны прямо сейчас, война завтра ...”

“Боюсь, что для вас это Европа”. Это был не ответ. Возможно, он надеялся увидеть ответ в мирных мерцающих огнях города, который ночью мог быть любым городом с его обычными мясниками, пекарями и изготовителями свечей. Но вид делал обратное: просто подчеркивал, насколько маленьким и одиноким был их остров огней, насколько бесконечной была темная равнина, которая его окружала.

Люси, казалось, уловила эту мысль. “Но зачем, зачем начинать войну посреди всего этого?” Она указала на огни. “Я знаю, что политика ужасно сложна, но...”

“Это может быть одной из причин. Я думаю, что многие люди, обычные люди в большинстве европейских стран, чувствуют, что ситуация становится слишком сложной: что простая открытая война прояснит ситуацию ”.

“Неужели?” - с сомнением спросила она.

“Я не знаю – это не кажется лучшей из причин для войны”.

Она повернулась к машине. “Если начнется война, ты действительно станешь солдатом?”

“Да”.

“Но не слишком ли ты стар?” - спросила она с той очаровательной прямотой, о которой упоминала Корринна.

Ранклин поморщился. “Ну, я был солдатом – когда-то. Они, вероятно, приняли бы меня обратно”.

“Офицер? Я думал, нужно быть ужасно великодушным, чтобы быть английским офицером”.

“В гвардии или кавалерии, да, но у нас есть генералы, которые поднялись по служебной лестнице. Не то чтобы я это делал. Но я тоже не был генералом ”.

“Почему ты ушел?”

“О, для разнообразия. В армии в мирное время ничего особенного не происходит”.

Они забрались на заднее сиденье машины, которая рывком тронулась в сторону Венских ворот.

“И как давно ты знаешь Коринну?” Спросила Люси.

“Всего несколько месяцев – с тех пор, как я начал работать на ее отца”.

“Она рассказывала вам что–нибудь о своем муже - мистере Финне?”

“ Нет– ” Слово с трудом вырвалось из горла Рэнклина. Он закашлялся. - Почему она должна? - спросил я.

“О, ты просто казался очень дружелюбным. Я подумал, рассказала ли она тебе что-нибудь”.

“Нет”. Затем до меня дошла странность ее вопроса. “Ты его не знаешь?”

“Нет. Я слышал – она мне не говорила – я слышал, что он погиб при пожаре в Сан-Франциско в 06 году. Либо это, либо он продолжает опаздывать на обратный поезд, потому что я знаю ее почти пять лет и никогда не встречал его.”

Ранклин положил руки на сиденье, чтобы удержаться, и не только от покачивания машины, когда они съезжали с холма. Будь я проклят, ошеломленно подумал он, кто из нас должен вести тайную жизнь?

“Имейте в виду, ” продолжала лепетать Люси, - я не виню ее за то, что она не сообщила, что его должность вакантна, если она есть. У ее дверей выстроились бы все охотники за приданым в Европе”.

“О, да, вполне”, - жизнерадостно ответил Ранклин.

“Но я думаю, что ей пора снова выйти замуж и остепениться. Не кажется, что так женственно быть настолько вовлеченной в деловые вопросы. Иногда мне становится за нее очень стыдно, когда она начинает говорить с мужчинами об акциях и облигациях.”

Ранклин чуть не вышвырнул ее из машины. Стыдишься Коринны? Ты, проклятый маленький сопляк. Я изменила свое мнение о том, какой муж тебе нужен: это тот, кто лишает тебя дневного света ради своей утренней зарядки.