“И я полагаю, вы работаете на мистера Рейнарда Шерринга? Очень интересно. Вы ищете инвестиции? – возможно, я смогу вам помочь.” Клапка был на редкость уродлив, несмотря на то, что треть его лица была скрыта черными усами, но его веселое быстрое выражение лица и движения, за которыми неохотно следовал строгий костюм, делали это неважным.

Ранклин улыбнулся, но твердо сказал: “Это зависит от миссис Финн. Мы ждем ее распоряжений”.

“Тогда не позволяйте Стефану слышать ваши приказы, или все будет опубликовано в его газете”. Он помахал утренней газетой. “Но он, как всегда, ошибется, так что это не будет иметь значения”.

Ранклин почувствовал самодовольство от того, что, главным образом по куску занавески борделя, который молодой человек носил вместо галстука, он определил Хазая либо как поэта, либо как журналиста – что в Будапеште, как он помнил, часто было одним и тем же.

О'Гилрой спросил: “А чем вы сами занимаетесь, доктор?”

“Конечно, я доктор права. Я должен помогать, направлять, профессор Хорнбим. Вы встречались с профессором Хорнбимом раньше?”

О'Гилрой покачал головой. “ Только прошлой ночью в поезде. Но Мэтт слышал, как он говорил в Париже.

Хазай неуверенно спросил: “Вы не знаете, были ли его лекции в Вене такими же, как в Париже?” Его английский был лучше, чем у Клапки, и Ранклин подозревал, что озадаченная неуверенность была чисто профессиональной.

“Я думаю, Париж был репетицией, так что, полагаю, там было примерно то же самое. Вы здесь, чтобы взять у него интервью?”

“Если он согласится поговорить со мной. Мне нужны только некоторые факты о его карьере”.

Как раз в этот момент принесли кофе, и Рэнклин схватил свою чашку. “Я знаю не больше, чем прочитал в парижских газетах, и не могу вспомнить многого из этого”.

“Как вы думаете, он верит, что у него есть сообщение для нас? – или для Европы?” У Хазая была манера задавать вопрос, который предполагал, что он уже был там, требовал ответа, не его рук дело.

Но все, что сказал Рэнклин, было: “Спросите его”. Затем добавил: “Или его дочь Люси - вот они все приходят”. Коринна лидирует и выглядит очень ярко со своими черными волосами, широкой улыбкой и темно-красной юбкой, Люси, Хорнбим и высокая женщина лет тридцати, которая держится с пышнотелой чопорностью носовой фигуры корабля.

Возможно, прошлой ночью она и была на вокзале, но так же, как и половина Будапешта. Теперь ее представили как баронессу Шрамм, переводчицу и секретаря Хорнбима, приехавшую из Вены более ранним поездом. К тому времени, когда они были представлены друг другу и снова сели за стол, Рэнклин и О'Гилрой оказались в разумной изоляции.

“Тогда что мы делаем?” Спросил О'Гилрой между набитыми ртами.

“Осматривал город, я полагаю, но после этого...”

“Отсюда особо ничего не разглядишь”. С обеих сторон доносились гудки паромов и буксиров на Дунае, но не было видно ни их самих, ни городов-побратимов Буды и Пешта на берегах за ними. Их взгляд был направлен на выбор отеля - или деревьев. Он действительно был изолирован, и не только деревьями: они росли почти по всей длине острова, примерно в миле, от моста, который вел на обе стороны Буды и Пешта. Ранклину стало интересно, планировал ли кто-то, что Хорнбим будет настолько оторван от мира.

Коринна, лучезарно улыбаясь и наслаждаясь суетой организации, села рядом с ними. “Приказы на день – это вы так сказали? В любом случае, Хорнбим остается здесь, чтобы поговорить с доктором Клапкой о венгерском законодательстве. Мы с Люси собираемся за покупками. Хорнбим обедает с генеральным консулом США в каком–то клубе, мы с Люси будем в новом кафе под названием ”Нью–Йорк", не забывай, что сегодня вечером Хорнбим идет на ужин к юристам, никто из нас не приглашен, может быть, мы пойдем в оперу – ладно, Коналл, тебе не обязательно - потом его большая лекция во Дворце завтра... " она внезапно повысила голос: “Итак, ты встретишься с Миклошем в банке, и если у него будут какие-то вопросы, пусть телеграфирует в Париж. Вы знакомы с мистером Хейзеем?”

Журналист стоял рядом с ними, снова выглядя неуверенно. “Меня ждет фиакр, который отвезет меня обратно в Пешт, если вы, джентльмены, не против ...”

“Почему бы и нет?” Сказала Коринна. “Сэкономленный пенни – мы с Люси еще не готовы. Увидимся в "Нью-Йорке”, если у вас будет что сообщить".

То, что женщина, к тому же американка, командует тобой, было почти идеальной маскировкой для британских шпионов, решил Рэнклин, а затем задался вопросом, не решил ли он это просто для того, чтобы унизить свое достоинство. Но в любом случае это было правдой.

Фиакр был всего лишь запряженной парой лошадей четырехколесной повозкой вроде британской Victoria, за исключением того, что и лошади, и кучер думали, что они из венгерской кавалерии. К тому времени, как они остановились у контрольно-пропускного пункта на мосту Маргарет, даже О'Гилрой, с его ирландской любовью к быстрым лошадям, пожалел, что не поставил на эту пару свои деньги, а жизнь.

Именно там на самом деле начинался город, уходящий вниз по течению вместе с плавным изгибом широкого и оживленного Дуная. Справа виднелись невысокие крутые холмы Буды: Замковая гора с дворцом и старым городом, за гребнем которой возвышалась настоящая крепость Цитадель. Напротив, за причалами левого берега, находился неоготический парламент, гораздо более впечатляющий, чем все, что разрешалось решать его политикам. А за этим - плоский город Пешт с его домами, фабриками, магазинами - и банками.

“В какой банк вы хотели бы зайти?” Хейзи крикнул, перекрывая стук копыт по булыжнику.

Ранклин молча проклинал Коринну за ее бойкий “Миклош в банке": импровизированная ложь - это петарда, притаившаяся, чтобы позже взорваться под ногами. Но он надеялся, что разгадал ее: Шерринг выдал ему аккредитив в венгерском коммерческом банке на площади Ференца-Йожефа, так что он мог нарисовать там немного короны, передать пачку банкнот для перевода на их версальский счет - и все это должно было занять столько времени, сколько займет воображаемое интервью с воображаемым “Миклошем”.

“Если вы оставите нас на площади, ” сказал он, “ то сможете доехать на такси до своего офиса”.

“Мне некуда спешить. Возможно, я смогу показать тебе кое-что из нашего города? Но мы пойдем пешком, нет?”

Возможно, к удивлению Хейзи и, конечно же, к удивлению О'Гилроя, Рэнклин согласился, и они подождали его в ближайшем кафе. Но если они пришли собирать информацию, рассуждал Рэнклин, с чего лучше начать, как не с яркого и разговорчивого журналиста? Он должен знать то, что не может напечатать, но, возможно, захочет посплетничать.

Идея Хазая осмотреть достопримечательности была удивительно расслабляющей. Он стоял на площади и показывал на любимый Цепной мост, который вел от него к туннелю под Дворцом к Южному вокзалу (на западе, поскольку, как он объяснил, Западный вокзал находился на севере). Затем он назвал статуи на площади – фон Етвош, Дик и Сечени - кивнул Академии наук и полицейскому управлению, когда они проходили мимо них для краткой экскурсии по Музею торговли, затем обратно через площадь и вдоль реки по набережной Ференца-Йожефа.

Это заняло всего полчаса, и Рэнклин не был уверен, что его культурный аппетит не был глубоко оскорблен, но он вспомнил Набережную как один из самых приятных бульваров в Европе. Елисейские поля, обсаженные деревьями и кафе, выглядели так, как будто их одностороннюю часть проложили вдоль Сены, а также лишили новых автосалонов.

Он как раз смаковал это, когда кто-то попытался загнать стадо свиней под трамвай, и романтический образ немного омрачился. Но он совершенно забыл музыку, которая звучала повсюду: скрипки и пианино из кафе, даже в такую рань, цыганский оркестр на прогулочном пароходе, уличные музыканты с корнетами и мальчишки с дудками. Это вызвало у всего города подобие улыбки.

Они прошли не более полумили, когда Хейзи подвел их к столику кафе в треугольнике деревьев вокруг еще одной бронзовой статуи.

“Кто этот джентльмен?” Спросил О'Гилрой.

“Шандор Петефи, поэт и солдат”. Лицо Хазая утратило свою застенчивость. “Он был убит в ... 1849 году”, перевод цифр всегда сложен; “сражался с русскими”.

“Которые помогали габсбургам сохранять контроль над Венгрией”, - бесстрастно сказал Ранклин.

“Это верно. Он написал тогда, за год до этого ...” Они ждали, пока его лицо исказилось в попытке продолжить перевод; “он написал:

‘Свобода в это ... неверное время,

Мы были твоими … твоими ... последними и единственными верными сыновьями ’. Мне жаль, что я не очень хорошо перевел это ”.

Но для О'Гилроя этого было вполне достаточно, и он серьезно кивнул. “Мне нравится, как это звучит”.

Официант принес им кофе, тарелку с пирожными с кремом и газету. Хазай немедленно снова начал извиняться: “Извините, пожалуйста, но я должен посмотреть, есть ли в венской газете сообщение ...” Глаза и руки дрожали, он просмотрел газету за тридцать секунд, затем бросил ее на стол.

“Нет. Я думал, что, возможно, один журналист, которого я там знаю, смог бы что–нибудь найти, но нет. ”Он улыбнулся их вежливо-пустым лицам и объяснил: “Когда он сможет найти что-то одно, тогда я смогу написать, как это повлияет на Венгрию. Понимаешь?”

О'Гилрой выглядел озадаченным, ничего не зная о журналистской игре в кости лжи, когда один берет историю другого, добавляет свежий поворот и переиздает ее как новую, чтобы другой мог взять ее, добавить поворот … Ранклин, более разбирающийся в газетах, вежливо улыбнулся и сказал: “Это, должно быть, важное дело, которое затрагивает всю Венгрию”.

“Это все еще дело полковника Редля. Вы читали об этом?”

“О, что-то в газетах”. Он повернулся к О'Гилрою и вежливо спросил: “А ты?”

“Конечно, что-нибудь”. Проблема заключалась в том, что ни один из них теперь не мог отделить то, что было общеизвестно, от того, что они узнали из профессиональной лозы в Брюсселе. Поэтому они оба изобразили заинтересованное невежество.

“Это вызвало много проблем в наших парламентах, и министр Кробатин пытался помешать нашим будапештским газетам публиковать так много ...” Он пожал плечами. “Итак, мы отправляем это в Мюнхен или Париж, а затем можем опубликовать здесь, что совершенно неправда в том, что в Мюнхене и Париже говорят, что полковник Редль передал все наши планы и коды ведения войны русским, а генерал Конрад не лгал парламенту, он честный человек ... наши читатели понимают ”.

Это “разоблачение путем отрицания” само по себе было новостью для Рэнклина. Но в стране с официальной цензурой – и, вероятно, также с большим неофициальным давлением – журналистам понадобились бы навыки, выходящие за рамки простого подбора слов.

“А вы знаете, какие секреты Редль передал русским?” спросил он.

“Но нет. Армия не знает – у Редля не было времени признаться. Итак, генерал Конрад действительно солгал парламенту, когда сказал, что секреты, выданные Редлем, не были важными, потому что он не может быть уверен.”

О'Гилрой сказал: “Армия должна знать то, что знал Редль. Тогда она знала бы, что он мог выдать”.

“Конечно”. Хазай выразительно кивнул. “Но как заместитель военной разведки, он должен был многое знать. И как начальник штаба армейского корпуса, на новую работу которого он только что перешел, он должен знать военные планы этого корпуса, возможно, все планы Армии.”

“В целом, ” подытожил Ранклин, “ это звучит как веская причина не рисковать войной с Россией из-за Сербии прямо сейчас”.

“Но да”, - согласился Хазай. “Вы интересуетесь нашей политикой, не так ли?”

Ранклин был застигнут врасплох. О'Гилрой поспешил его выручить, его голос был приглушен кремовым тортом: “С каких это пор политика и прибыль спят в разных постелях?”

“Но, конечно”.

“А кто подталкивает к войне?” Спросил Ранклин, надеясь, что в тот момент это был логичный вопрос. “Кроме эрцгерцога Франциска, конечно”.

“Генерал Конрад, да. Всегда. Он решал все, чтобы отправить в армию. Ваша жена неверна? – отправить в армию. Вас укусила муха? – отправить в армию. И военного министра Кробатина, вы знаете? – и генерала Георгия … Но эрцгерцог; говорили, что он назначил Конрада начальником штаба, поэтому мы думаем, что он верит так же, как Конрад, – но кто на самом деле знает, что думает свинья, кроме "Побольше грязи, пожалуйста’?

О'Гилрой зачарованно слушал этот венгерский взгляд на венскую власть – и на эрцгерцога, конечно.

“Вы верите, - спросил Ранклин, - в эти истории о безумии эрцгерцога? Стрелял в слугу и так далее?”

Хазай задумался, нахмурившись, затем решил быть откровенным. “Я хочу верить всему, что касается эрцгерцога, но также я не верю ничему, что говорят в Австрии. Значит, у меня проблема, не так ли? Он ухмыльнулся.

“Ну, если это тебе как-то поможет, вчера он не выглядел слишком взбешенным”.

Внезапно насторожившись, Хазай спросил: “Вы знаете эрцгерцога?”

О'Гилрой резко сказал: “Встречался с ним”.

“Он и его группа пытались перешагнуть через нас в поезде”, - объяснил Ранклин. “Едем в Вену”.

“Он собирался туда?” Хейзи так рвался, что на мгновение Рэнклин испугался, что он проговорился о каком-то саморазоблачающем секрете. Но нет, успокоил он себя, это просто журналистский энтузиазм. Я надеюсь.

“Вчера вечером он сел в самолет в Зальцбурге”.

“Кто был с ним? – пожалуйста.”

“Трое мужчин. Двое в армейской форме. Один – я не силен в званиях – мог бы быть полковником”.

“Полковник доктор Бардольфф, его адъютант”. Хазай заморгал от волнения. “Значит, он сегодня в Бексе ...” Мадьярское название Вены, казалось, подводило итог отношению: “оперная, очаровательная Вена” – просто это было не совсем то же самое. “Извините, пожалуйста, у меня работа – я заплачу ...”

“Нет, нет, мистер Рейнард Шерринг заплатит”, - экспансивно заявил Рэнклин.

Хазай ухмыльнулся. “Спасибо. Я скоро угощу его кофе или пивом - хорошо? Извините. Он зашагал прочь.