“Вы ввязываетесь в подобную войну, и Европа в конечном итоге будет другой. Насколько другой, я не знаю, но...” Он посмотрел на Рэнклина странным, задумчивым взглядом. “Но, может быть, тебе повезет, и ты не доживешь до этого, не при твоей работе. Неважно, ” вежливо добавил он, - то есть.”

Ранклин очень тщательно готовил свою телеграмму в Бюро, и им потребовалось двадцать четыре часа, чтобы ответить:

ОДОБРЯЮ, ИССЛЕДУЮ ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ БИЗНЕСА В БУДАПЕШТЕ, ОСТАНАВЛИВАЮ АККРЕДИТИВ, ЖДУ В БАНКЕ, ОСТАНАВЛИВАЮСЬ, НЕ ПОВТОРЯЮСЬ, НЕ ПУТЕШЕСТВУЮ В ВОСТОЧНОМ ЭКСПРЕССЕ И НЕ ОСТАНАВЛИВАЮСЬ В ДОРОГОМ ОТЕЛЕ, ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ДЯДЯ ЧАРЛИ.

“Вы упоминали, что мистер Шерринг все равно за все это платил?” Спросил О'Гилрой.

“В конце концов, нет. Я чувствовал, что моя телеграмма будет слишком дорогой, если я объясню ”.

“Этот бухгалтер гордился бы тобой”.

“Тем не менее, дядя Чарли ожидает от всего этого полного отчета и кое-чего нового. Но, учитывая связи с Шеррингом, мы должны познакомиться с интересными людьми ”.

“Мы подыгрываем этому, не так ли?”

“Это и наша маскировка, и наша возможность; теперь мы ловим приспешников. Не говорите о деньгах меньше, чем в миллионах – если только кто-то не пытается надуть вас на полпенни”.

Но именно австро-венгерское посольство едва не стало причиной настоящей задержки. Как и любое государственное учреждение в любом месте, неохотно раздававшее деньги, оно не платило за код – чуть более 700 фунтов стерлингов – до полудня того дня, когда они должны были уезжать. Это не оставляло времени на внесение наличных в маленький, малоизвестный банк, который Рэнклин выбрал в Версале. Хотя он не слишком беспокоился о том, чтобы перевезти деньги в Будапешт, и мог оттуда перевести их телеграфом на счет, он предпочел бы оставить кодовую книжку в банковской ячейке. Он думал просто уничтожить его, но это должно было быть сделано очень тщательно, а в июле пожаров в гостиничных номерах не было. Поэтому вместо того, чтобы пытаться спрятать его в своих комнатах, он просто взял его с собой.

На самом деле он не нарушил бы никакого закона, размышлял он в такси, везущем их на Восточный вокзал, даже если бы австро-венгерские власти обнаружили это у него. Каждую свободную минуту за ним просто следовали бы двадцать человек в дешевых ботинках и с пустыми выражениями лиц.

40

Пока О'Гилрой не стал шпионом, он никогда не надевал вечерних платьев. Теперь он воспринимал это как еще одну часть своей маскировки, но идея переодеваться к ужину в поезде, даже в Восточном экспрессе, показалась ему несколько перегибающей палку. Настоял Рэнклин; персонал вагонов-перевозчиков вряд ли мог ввести такое правило, когда так много их пассажиров были выходцами с Востока, у которых были свои стили одежды, хотя они, безусловно, могли заставить любого в дорожном твиде чувствовать себя не в своей тарелке.

Но через несколько минут ему пришлось признаться, только самому себе, что Ранклин был прав. В оранжевом свете газовых ламп, оттенявшем цвет его шампанского, было приятно чувствовать, что он принадлежит к такой компании, что без него она была бы неполной. И еще приятнее чувствовать, что вспыльчивый турок с голосом попугая принадлежал меньшему. Но чего ты мог ожидать? Чертов иностранец.

“Закуска?” Предлагал Ранклин. “Тогда я буду "Шатобриан" с беарнским - может быть, вы предпочтете подошву и продолжите с шампанским?”

“А почему бы и нет?” Сказал О'Гилрой, удивив даже самого себя тем, что ему не приходится выбирать, что ему больше нравится. Он допил свой бокал и подождал – недолго, – пока кто-нибудь наполнит его.

Ранклин улыбнулся, немного завистливо и только глядя в окно на залитые сумерками холмы за Марной. Для него это было просто поднятие ножа за сервировкой стола, памятная тяжесть чистого серебра, которая возвращала к вечерним трапезам в Вулвиче и другим столам Полка, где свет ламп отражался от трофеев старых кампаний, к которым он когда-то принадлежал. По крайней мере, О'Гилрой знал, что привело его сюда: деньги. Ранклину потребовалось двадцать лет, чтобы понять это. Никогда не будучи богатым, но и не испытывая нужды в наличных, он не понимал, что те вечера в столовой, веселые прогулки по Лондону и Аскоту, само товарищество - все это было основано на деньгах. И когда это ушло, они ушли. Никто не был недобрым, но они больше не смотрели ему в глаза, не знали, о чем говорить. Все было кончено.

Он проснулся и обнаружил, что официант спрашивает их заказ. Он сделал его, затем вытащил руку из кармана, где, как он понял, сжимал золотые монеты и перебирал их пальцами.

“Это ненадолго”, - сказал он. Но, конечно, для О'Гилроя это было настолько очевидно, что он неправильно понял.

“Вы думаете, что произойдет крушение поезда?”

“Нет, нет, хотя в прошлом у них было несколько случаев. И я осмелюсь сказать, что они были на волосок от смерти, когда король Болгарии настоял на том, чтобы сесть за руль”.

“Он этого не делал?”

“Почему бы и нет? Он ехал через его страну ...” И он продолжал рассказывать легенды о поезде, пока они двигались на восток, навстречу ночи и немецкой границе. “... а знаете ли вы – мне, конечно, следовало упомянуть об этом раньше, – что, если вам было одиноко, кондуктор мог заранее телеграфировать с одной станции, чтобы молодая леди ждала вас на следующей, чтобы проводить вас всю ночь?”

Ему показалось, что он уловил вспышку интереса в глазах О'Гилроя, прежде чем он решил вместо этого испытать шок. “Ты никогда не мог”.

“Оглянитесь вокруг. Как вы думаете, кому-нибудь из этих джентльменов не хотелось бы время от времени чего-нибудь подобного? Поезда, подобные этому, существуют для удовлетворения потребностей. Это будет стоить вам кое-чего за, э-э, поездку в обоих смыслах, и я уверен, что кондуктор будет ожидать большего, чем стоит телеграф. Было бы дешевле, если бы вы могли найти герцогиню, сбежавшую от своего безумного мужа в свадебное путешествие ... ”

“Капитан!”

“Я клянусь в этом. Я слышал это от...”

Они проснулись среди ярких пейзажей Южной Германии, похожих на открытки, позавтракали и устроились покурить в креслах в салоне вагона-ресторана. Ранклин нашел газету, доставленную на борт во время предыдущей остановки, и перевел О'Гилрою новости с Балкан. Боевые действия теперь официально прекращены; Болгария, напавшая на Грецию и Сербию, проиграла не только им, но и Румынии и Турции, которые были счастливы ограбить человека, когда он упал. В столице Румынии Бухаресте шли мирные переговоры, к большому разочарованию Австро-Венгрии, которая предпочла бы праздновать победу Болгарии и командовать ею на мирной конференции.

Он попытался объяснить, не притворяясь, что понимает все нюансы, "Двойственную монархию”: холодный брак Австрии и Венгрии с их насильственно усыновленным потомством из Богемии, Галиции, Хорватии, Боснии и всех остальных, без каких-либо общих уз расы, религии или языка.

“Что, кажется, объединяет их, так это Армия – и император. Кстати, не называйте его так в Будапеште: он император Австрии, но король Венгрии … Но теперь, когда Сербия – они славяне – одерживает серию побед, славяне внутри монархии становятся беспокойными. Есть панславянское движение, поговаривают о Великой Сербии, достигающей Адриатического побережья. Это еще одна вещь, которая беспокоит монархию: обнаружение того, что ее флот закупорен в портах на побережье. Армия мобилизована уже несколько месяцев, готова выступить в Сербию.”

“Звучит так, будто они проглотили бы живую змею, чтобы она не укусила их снаружи”.

“И это только начало. Россия, вероятно, поддержит Сербию: она их подстрекает. После этого весь европейский карточный домик может рухнуть ”.

“На войне ты бы вернулся к артиллеристам?”

“Это будет не мое решение, но я надеюсь на это”. Его мысли унеслись дальше, на юг, к разрушенной железнодорожной станции за пределами Салоник. “Если это продлится больше пары месяцев, это будет война артиллеристов, а не шпионов”.

“Может быть, миссис Финн была права, и теперь это наша война”.

Но на мальчишеском лице Рэнклина появилось мрачное озадаченное выражение, и О'Гилрой догадался, что он пытается заглянуть слишком далеко в будущее. Что касается его самого, то он был доволен настоящим: удобным креслом, завораживающим пейзажем за окном и обещанием мюнхенского пива, когда они будут проезжать через этот город.

*

Они закончили обедать как раз в тот момент, когда поезд отошел от Зальцбурга, и поспешили вернуться, чтобы занять свои кресла и заказать кофе. Когда О'Гилрой поворачивался, чтобы сесть, дверь прямо за ним с грохотом распахнулась, и в комнату вошел плотный мужчина в темном костюме с высокими пуговицами и, казалось, собирался пройти прямо через О'Гилроя. Затем рука в униформе протянулась мимо марширующего и отбросила О'Гилроя в сторону между стульями. Ранклин отступил назад, узнав грубоватое лицо, прямую линию волос и пышные усы, склонил голову и пробормотал: “Ваше королевское высочество.” Четверо мужчин, двое в армейской форме, протопали мимо в столовую.

О'Гилрой вскочил, как боксер, которому подло поставили подножку. “ Джейзус и Мэри! Я вышибу дух из...

Ранклин потянулся, чтобы положить руку себе на грудь. “Я не думаю, что вы раньше встречались с эрцгерцогом Францем Фердинандом, не так ли? Ну, теперь вы с ним познакомились. Присаживайтесь и выпейте коньяку.”

О'Гилрой позволил усадить себя, на этот раз более мягко, в кресло и сидел там, шипя, как неразорвавшийся снаряд. Ранклин коротал время до прибытия кофе и коньяков, раскуривая, а затем снова раскуривая свою трубку; это был незнакомый французский табак, и он набил его слишком неплотно.

Когда О'Гилрой выпил половину своего бренди и отпил большую часть остального, он достаточно успокоился, чтобы сказать: “Так ты говоришь, этот жирный грабитель собак - сын императора?”

“Нет, его племянник, но все же следующий император. Сын Франца-Иосифа покончил с собой почти пятнадцать лет назад (вы можете выбрать любую историю об этом). Затем, год спустя, была убита императрица. Если подумать, старику пришлось туго. И люди уважают его за старомодные добродетели.”

“Нравится иметь больше манер, чем у клопа”.

“Я так считаю”.

“Интересным будет день, когда этот ублюдок станет императором”.

“Да-а, я полагаю, потребуется нечто большее, чем манеры капрала-строевика, чтобы сохранить монархию единой: вы увидите, что венгры его ненавидят. И предполагается, что он один из Сторонников войны, стремящийся сразиться с Сербией, даже с Россией, вместе с главнокомандующим армией Конрадом. Но если это не оскорбляет вас слишком глубоко, я могу рассказать вам одну трогательную историю о нем.”

О'Гилрой посмотрел на него со спокойным, но полным недоверием. “Сделай это с Маленькими людьми и горшками с золотом, и, может быть, я послушаю”.

“Он женился по любви, а не на женщине, достойной стать императрицей. Просто графиня – хотя сейчас она герцогиня – Софи Чотек. Они перепробовали все, чтобы отговорить его, но он пошел напролом. Поэтому ему пришлось отказаться от ее права быть императрицей и от права их детей становиться кем угодно. Вот что делает с тобой настоящая любовь. ”

“Слезы текут у меня по ногам. И от чего он отказался ради себя? – не от того, чтобы стать императором, я наблюдаю”.

“Это правда”, - признал Ранклин, который раньше не смотрел на историю под таким углом. “Но он стал немного изгоем. Венское общество очень ехидно относится к ним, и к ней в частности. Большую часть своего времени он проводит в армии.”

“Тогда да поможет Бог Армии”.

Это, согласился Ранклин, было разумной просьбой. Но Франц Фердинанд, предположительно, направлялся сегодня в Вену - и, предположительно, по армейским делам. Почему именно сейчас?

Большинство европейских пассажиров завершили свое путешествие в Вене, вежливо задержавшись до отъезда эрцгерцога и его коллег. Церемонии не было, только двое мужчин ждали быстрого обмена приветствиями и поклонами, затем все зашагали прочь сквозь толпу понуривших головы.

Когда другие пассажиры ушли, Рэнклин и О'Гилрой вышли размять ноги и купить газеты и иллюстрированные журналы: наряду с новостями Рэнклин хотел привлечь внимание к именам австро-венгерского общества и иерархии. Они все еще медленно ходили кругами, когда прибыла свита Хорнбима: Коринна, сам Хорнбим, дочь Люси, несколько упитанных вельмож и достаточное количество носильщиков, чтобы помочь обнаружить исток Нила.

Коринна поприветствовала их. “Добрый вечер, ребята. Это тот поезд, который следует на таинственный Восток? Не сбивайтесь с шага, вы выглядите так, словно служили в армии”.

Она была луговым ветерком в теплом и затхлом воздухе Вестбанхоф, и они оба улыбнулись, приподнимая шляпы. То же самое сделал шеф-повар бригады, отдав честь и поклонившись одновременно – жест, который только французы могут делать убедительно.

Она, конечно, узнала его. “ Добрый вечер, месье Клод. У нас есть время выпить кофе перед тем, как переодеться? Запрыгивайте на борт, ребята; какие новости на "Риволи"?

К ним уже относились как к элите – как и должно было быть в том поезде, – но Ранклин предвидел, что в течение следующих нескольких часов до Будапешта они будут избранной элитой. Вероятно, все еще оставалось особо избранное обращение элиты, возможно, предназначенное для вежливых эрцгерцогов, если таковые когда-нибудь родятся, но Ранклин не жаловался. Он запрыгнул на борт.

Коринна распорядилась рассадкой за ужином, так что Рэнклин сел за стол на четыре персоны с Хорнбимом и Люси, в то время как она стала партнером О'Гилроя за двухместным столиком.

“Вы хорошо знаете Будапешт, мистер Ранклин?” Спросила Люси. “Кто-то сказал мне, что он очень похож на Париж”. У нее были проницательные, умные, но еще не чувствительные лицо и манеры. Ее платье и прическа были идеальны, но не совсем соответствовали ей, как если бы она была дублершей, внезапно призванной сыграть главную роль.