Он кивнул и спросил: “Но как бы вы передали информацию? Письмом? В военное время, когда это имело значение?”

“Старая проблема”, - согласился О'Гилрой.

“Конечно, ” вспомнил Ранклин, “ Кросс был специалистом по сигналам на флоте, так сказал его отец”.

О'Гилрой поднял брови. “ Он что, был сейчас? Беспроводной?

На этот раз Рэнклин обладал некоторыми техническими знаниями, которыми О'Гилрой не обладал. “Кто-то сказал мне, что большинство кораблей не могут посылать беспроводные сигналы более чем на сто пятьдесят миль. Я сомневаюсь, что у вас может быть секретное оборудование для передачи на вдвое большую дальность.”

“И он бы тоже не стал прокладывать секретный кабельный провод”.

“Нет, но , ” вспомнил Ранклин телеграммы, “ общественный кабель из Дании все еще работал бы во время войны. От Корсора всего пять или шесть часов на корабле.”

Глаза О'Гилроя расширились, затем сузились, когда на стол упала широкая тень.

“Это фрей?” Спросил Гюнтер Арнольд, но все равно сел.

25

Сердце Ранклиня остановилось, но в уме он лихорадочно перебирал список возможных следующих шагов. Разум О'Гилроя выбрал одно: в мгновение ока терраса превратилась в поле боя, он обозначил стулья и столы как препятствия, поискал оружие, прикинул пути отхода.

Затем, когда улыбка Гюнтера, обрамленная усами, стала шире, их обоих осенило одно и то же: если Гюнтер был здесь по делу, они могли предать его точно так же, как и он их.

“Поскольку вы не спрашиваете, я чувствую себя очень хорошо, спасибо”, - сказал Гюнтер, улыбаясь. “Или не так хорошо, спасибо мистеру О'Гилрою. Было ошибкой так сильно доверять информации от этих мечтателей-роялистов. Это не такая уж большая потеря ”.

Он был одет в белое: фланелевый костюм, рубашку, туфли, травяную шляпу-хомбург и лаймово-зеленые очки. Учитывая его рост, вся эта белизна придавала ему нереальную легкость, как огромному пустому яйцу. Он повернулся к маячившему рядом официанту и заказал порцию "Пилс".

“Ты водишь старую зеленую машину?” Спросил Рэнклин настолько спокойно, насколько позволяло его переутомившееся сердце.

“Ты сбрил усы. Мне это больше нравится. Значит, ты видел меня позади себя?”

“Я предположил, что это полиция”.

Гюнтер поморщился. “Быть замеченным преследующим - это нехорошо, но быть принятым за полицию – это оскорбление - Нет! Я больше не участвую в дуэлях”.

“Полиция, вероятно, следит за нами – возможно, уже здесь или, по крайней мере, собирается проверить, с кем мы разговаривали”. Если они не собирались предавать друг друга намеренно, Ранклин не хотел, чтобы это произошло случайно. Если бы Гюнтера знали в Киле, это не помогло бы их собственному шаткому притворству.

Но он не беспокоился. “Я простой торговец из Мюнхена, как многие там подтвердят. Я не виноват, если я преданно прихожу посмотреть, как Всевышний плывет на своей великолепной яхте (вероятно, построенной на средства, позаимствованные из сокровищницы Гвельфов) к победе, и случайно встречаю двух переодетых британских агентов.”

Странно, подумал Рэнклин: даже среди нас он говорит “агенты”, а не “шпионы". Но и Кросс тоже. Странно. Официант принес пиво, Рэнклин раскурил трубку, а О'Гилрой нахмурился. Его раздражало, что Рэнклин заметил машину, а он нет, и он любил, чтобы враги оставались врагами: хладнокровный, уверенный в себе Гюнтер провоцировал его.

Незаметно или безразлично Гюнтер проглотил половину своей порции, удовлетворенно хмыкнул и вытер пену с усов. “Я надеюсь, вы пришли из соответствующего Бюро, а не из военно-морского ведомства? Пожалуйста, засвидетельствуйте мое почтение вашему начальнику. И когда у нас будет больше времени, вы должны объяснить мне организацию Бюро, это может быть только моей виной, у меня в голове все перепуталось. И вас не оскорбили мои недобрые замечания о британских агентах, когда мы встретились в замке генерала? Хорошо. Бизнесмен не должен хорошо отзываться о своих конкурентах; Я уверен, что вы оба самые превосходные агенты. Итак, вы хотите знать, кто убил лейтенанта Кросса, и вам нужна только самая достоверная информация. Итак, я к вашим услугам.”

Ранклин одарил его мальчишеской улыбкой. Приветствие "шпион-хорошо встреченный", как ему показалось, было вызвано тем, что он был новичком. Но это было привлекательно в том смысле, что армейские офицеры чувствуют родство со своими врагами, которые подвергались той же опасности, грязи и слабоумному начальству.

Он не думал, что Гюнтер знал или интересовался, кто убил Кросса: это была едва ли доступная информация. Но его вполне могло заинтересовать, что Кросс делал, чтобы его убили – по сути, покупал, делая вид, что продает.

“Я слышал, Драган эль Виперо в городе”, - небрежно сказал он и был готов поклясться, что Гюнтер этого не знал. “Но я все еще не уверен, что он убил короля Греции”.

“Вы верите, что это был Апис?” Так же небрежно спросил Гюнтер. “Апис” – священный бык Древнего Египта - был полковником Димитриевичем, главой сербской разведки и, возможно, более крупных организаций.

“Я верю всему, что касается Аписа, - сказал Ранклин, - за исключением того, что в наши дни он сам нажимает на курок. Но Реймерс...”

“Штайнхауэр”, - мягко поправил его Гюнтер. “Расхаживает с важным видом в форме капитан-лейтенанта”.

“Как вам больше нравится”, - сказал Ранклин, быстро соображая. Значит, Реймерс тоже называл себя Штайнхауэром. “Он предпочитает Реймерса. Но как бы то ни было, он, похоже, беспокоился о Драгане”.

Игра была всего лишь позированием петушков, выставляющих напоказ перья секретных знаний, но важным предварительным этапом (как они узнали в Брюсселе) к обмену реальной информацией.

“Возможно, ” вмешался О'Гилрой, - он беспокоится о том, что король Италии пойдет тем же путем, что и он в Греции. Можно сказать, налево и направо”.

Это внезапно показалось Ранклину весьма вероятным поводом для беспокойства, хотя, возможно, скорее для Ленца, чем для Реймерса.

“Ты забываешь, что в городе также есть сто пятьдесят Schutz des Konigs”, - упрекнул его Гюнтер. “С таким телохранителем Высочайший, несомненно, сможет обеспечить некоторую защиту этому бедному карлику из Италии”.

Итак, кайзер привел с собой телохранителей из ста пятидесяти человек. Ранклин задавался вопросом, что оставалось делать Ленцу - если он должен был обеспечивать безопасность кайзера на этой неделе.

Наблюдатели за яхтой начали суетиться и расплачиваться за выпивку. Гонка скрылась из виду за каким-то мысом, и теперь они собирались запрыгнуть в свои машины и помчаться в ближайшее кафе с видом. Ранклину показалось, что это очень цивилизованный подход к яхтенным гонкам.

“Вы так и не спросили меня, ” мягко сказал Гюнтер, “ кто прошлой ночью натравил собак на мистера О'Гилроя?”

О'Гилрой замер, но его глаза заблестели.

“Хорошо”, - спокойно сказал Рэнклин. “Мы спрашиваем”.

“Четыреста марок”.

“Поменяйтесь ценами, пожалуйста. Двести.”

“Триста? Очень хорошо: Аня Рингфрау. Ее цирк приедет в город на неделю ”.

Ранклин и О'Гилрой обменялись взглядами, но ни один из них не смог оценить информацию – за исключением того, что там была главная женщина.

“Хорошо”, - снова сказал Ранклин. “Я тебе должен? Я имею в виду ...” он указал на небольшую толпу вокруг них.

Гюнтер улыбнулся и повернулся к высокому джентльмену, похожему на яхтсмена. “Bitte, mein Herr …” Как, спросил он, первоначально называлась американская яхта Hamburg II , одна из участвовавших в гонке?

“На запад, натурлих”. Он был удивлен, что никто не знал.

Гюнтер поблагодарил его и торжествующе повернулся к Ранклину. “Ты слышишь? Я был прав. Ты должен мне триста марок”.

Наблюдатели за гонками сочувственно улыбались, когда они проходили мимо. Что бы вы ни говорили об англичанах, они быстро расплатились по ставке.

Теперь они сидели одни, допивая остатки пива и кофе.

“Аня - что-это-было?” Спросил О'Гилрой.

“Die Ringfrau. Я полагаю, это можно перевести как ‘Хозяйка манежа’, как в "Смотрителе манежа". Он имел в виду настоящий цирк?”

О'Гилрой пожал плечами; судя по тому, что он видел, на этой неделе в Киле могло быть что угодно. “ Но чего она хочет?

“Я должен был просить больше”, - признался Ранклин. Он пытался казаться более опытным шпионом, чем был на самом деле, пытаясь поддержать репутацию Бюро. Но большая часть их работы была блефом, и было трудно понять, когда именно остановиться. “Мы предполагаем, что она хотела открытку с военными кораблями. Она – я имею в виду одного из ее людей – видела человека, который продал это вам. Они узнали его? Вы сказали, моряк: немец?”

“Во всяком случае, не англичанин. Моложе меня, светловолосый...”

Официант снова завис рядом: что они хотят еще пива или кофе? – чего-нибудь поесть? Нет – или, скорее, да, еще одна порция пива и проследите, чтобы их кэбмен тоже получил свое, поскольку Рэнклин решил быть экспансивным. А официант когда-нибудь видел здесь англичанина примерно …

В итоге он поговорил с менеджером в прохладном темном ресторане за террасой, тщательно объяснив, что находится там с любезного разрешения гауптмана Ленца. Пятидесятилетний и удивительно худощавый для человека, который всю жизнь пробовал немецкую кухню, менеджер, очевидно, хотел как можно меньше иметь дела с полицией и внезапной смертью. Но при всей бойкости его ответы казались честными.

И он не помнил Кросса. Конечно, он мог быть дома, но половина посетителей были приезжими из Киля, на машинах, такси или часто на пароме. Пятьдесят и больше в день, в сезон, и другие просто за кофе или выпивкой, как он сам.

Что касается самой смерти, то вся суматоха была в новых шлюзах, в полукилометре отсюда, и он ничего не знал об этом до воскресного утра.

Размышляя о том, как можно было бы подсчитать корабли, проходящие по каналу, Ранклин спросил, есть ли у них свободные комнаты.

В этом не было полной уверенности: комнаты были, но обычно сдавались на длительный срок, если только они не были нужны его персоналу, который мог сдать их посетителям на неделе в Киле … в любом случае, сейчас свободных не было.

Почти не разочарованный, поскольку надеялся только на удачу, Рэнклин вернулся на террасу. И, повинуясь импульсу, спросил официанта, когда отправляется следующий паром на Киль. Казалось, минут через десять.

“Кросс, должно быть, думал о Киле с точки зрения моря”, - объяснил он убежденному противокорабельному О'Гилрою. “Так и нам следовало бы подумать. Мы сядем на паром, пойдем и расплатимся с таксистом.”

Паром, широкий, тупой и совсем не корабельной формы, вразвалку отошел от причала, выбрасывая перед собой клубы дыма, поскольку ветер теперь усилился. Оглядываясь назад с верхней палубы, Рэнклин вспомнил, как мало можно увидеть с корабля. Теперь он был ниже, чем на террасе ресторана, ряд верхних окон которого выходил высоко над его головой – и смотрел, как он отметил, на море и проплывающие корабли, а вовсе не на Канал. Так что, если бы эти комнаты можно было сдавать, они все равно не были подходящими местами для учета судоходства по каналу.

Он поделился этой мыслью с О'Гилроем, который кивнул и спросил: “А что вы говорили об отправке телеграмм из Дании? Где это сейчас?”

“Я думал, вы изучали карту Европы? Это страна – и группа островов - чуть севернее. Вся эта территория была частью Дании менее шестидесяти лет назад”.

“Разве это не было бы на войне?”

“Я сомневаюсь в этом. Она слишком мала и ничего не выиграет от участия. Таким образом, вы сможете отправлять телеграммы в Британию даже во время войны ”.

“Вы думаете, лейтенант практиковался именно в этом?”

“Ну, вероятно, не он сам. Судя по датам, ему пришлось бы провести там большую часть прошлой недели или приходить и уходить”.

“Значит, там есть пароходное сообщение?”

“Обязательно будет. Полагаю, ежедневно”. Разве Корсор не был концом железнодорожной ветки из Копенгагена? Таким образом, пароход отсюда, а затем поезд были бы самым быстрым сообщением между Германией и столицей Дании – и достаточно важным, чтобы продолжать движение в военное время, когда Германии понадобились бы все возможные зарубежные сообщения, защищенные от блокады Королевского флота.

“Может быть, кто-то на яхте посылал за ним телеграммы?”

“Да”. Рэнклин задумчиво кивнул. “Экипаж, это должен быть кто-то из экипажа, чтобы это была обычная серия телеграмм. И вы говорите, что открытку вчера вечером вам передал моряк? Он нащупал открытку с изображением военных кораблей. “ А номер на обороте?

“В телеграммах были номера. Вы сказали, что в каждой было по дюжине”.

Теперь, взволнованный, Ранклин выхватил из кармана бланки телеграмм и держал их трепещущими на ветру. Идеи кружились и танцевали, как мошки над берегом реки; его разум пытался сфотографировать их, остановить в полете, чтобы изучить их структуру, их связи – числа, цифры, по двенадцать в каждой телеграмме, шесть на открытке: 030110.

О'Гилрой взял его и нахмурился, глядя на окутанные дымом корабли. Бюро прочитало Ранклину лекцию о распознавании военных кораблей и дало для изучения книгу Jane's Fighting Ships, но О'Гилрой провел половину своей жизни, наблюдая, как корабли Королевского флота заходят в ирландские порты и выходят из них.

“Он хотел что-то сказать о кораблях, подобных этим, это то, о чем мы думаем? Я делаю их тремя старыми линкорами, одним броненосным крейсером и одним легким крейсером. Три, один и один – значит, это все?

030110. “Это, - сказал Ранклин, - должно быть правдой. Он выбрал шесть приблизительных классов военных кораблей: первыми должны быть новые линкоры, дредноуты. Затем старые линкоры, до-дредноуты. Затем, вероятно, линейные крейсера. Затем броненосные крейсера, затем легкие крейсера – что насчет последних? Эсминцы? Торпедные катера? Подводные лодки?”

О'Гилрой пожал плечами; эта деталь едва ли имела значение. “Но что он о них говорит?”