“Загоняю тебя в тупик. Что ж, это тупик в нашей торговле – наряду с Веной. На продажу выставлено много информации, и не вся она весом в двадцать четыре карата. Так что, если вы не хотите проблем со своими расходами … Среди прочего, вы можете столкнуться с кем-то, называющим себя ван дер Броком.”

Ранклин позволил себе слегка озадаченно нахмуриться, затем демонстративно повернулся к О'Гилрою, чтобы узнать, может ли он помочь.

“Я мог бы знать этого человека”, - казалось, вспомнил О'Гилрой. “Он был бы толстым, темноволосым и в очках?”

“Ну, один из них такой”, - улыбнулся Кросс. “Это имя, которым они обзывают небольшую группу. Если бы вы бросили вызов одному из них, он бы сказал: ‘О, вы, должно быть, знакомы с моим братом; он тоже работает в фирме’. Сигары - это их витрина. Это вполне реально: у них есть место здесь, в Амстердаме.”

Они уже знали это, посмотрев адрес и пройдя мимо него, но не рискнули сделать что-либо еще.

“Тот, с кем ты встречался, - сказал Кросс, - на самом деле его некоторое время не было поблизости. Я слышал, он был болен”.

“Неужели теперь?” О'Гилрой был вежливо незаинтересован.

“Так они говорят. Я хотел сказать, что они - верхушка рынка. Можно сказать, поставщики секретов коронованным особам Европы. Так что, если они предложат вам что-нибудь продать, это, вероятно, будет подлинным, точно так же, как у кого-то другого, вероятно, таковым не будет. Но больше я ничем не могу помочь. Лучший способ оценить информацию - это уже иметь большую ее часть, как, я уверен, вы знаете.”

Их обед выделялся из общей атмосферы и на какое-то время отвлек их от работы. Затем Кросс, который некоторое время хмурился и колебался, внезапно сказал: “Я отправляюсь в Киль”.

Зная, по крайней мере, что ненужных вопросов и добровольного предоставления ненужной информации не было, Ранклин был немного удивлен.

“На неделю в Киле?” Он должен не забыть объяснить О'Гилрою, что эта яхтенная регата была ответом Германии на Неделю Кауза, но проводилась в гавани, которая также была штабом военно-морских сил Германии, имела несколько верфей для строительства военных кораблей и один конец ныне расширяемого Кильского канала.

“Я хожу туда уже много лет”, - сказал Кросс. “У моего клуба есть договоренность с Kaiser Yacht Club, так что они ко мне уже привыкли”.

“Надеюсь, вам там будет не слишком жарко”, - вежливо сказал Ранклин. Киль, должно быть, в данный момент очень чувствительное место, особенно для любого, кто имеет опыт работы в британском военно-морском флоте.

Кросс ответил на комментарий мимолетной улыбкой. “Да, но, знаете, быть агентом - это не преступление. Только быть пойманным за каким–то ... ну, агитированием. Они могут подозревать, но если они ничего не смогут доказать...

О'Гилрой кисло улыбнулся при мысли о том, что полиция никогда не стала бы трогать вас по простому подозрению, но ничего не сказал.

“В любом случае, ” продолжал Кросс, - у меня там есть кое-какие незаконченные дела, и именно русские беспокоят меня больше всего”.

“Я думал, русские на вашей стороне?” О'Гилрой сказал озадаченно, но поддерживая независимость Ирландии.

“Царь, может быть, и царь, но я бы не поручился за его Охрану - их секретную службу. Слишком многие из них ведут двойную игру, следя за тем, чтобы, что бы ни случилось в следующей революции, они были на стороне победителя. В этом замешаны несколько симпатичных энтомологических образцов. ”

“Похож на насекомое”, - перевел Рэнклин О'Гилрою.

“Возможно, мы встретили одного”, - сказал О'Гилрой, глядя на Рэнклина. “Там, в Ирландии. Но он умер прежде, чем мы смогли убедиться”.

“Что случилось с тем официантом?” Спросил Ранклин недостаточно громко, чтобы его услышали в Санкт-Петербурге.

Когда они пожимали друг другу руки на тротуаре, Кросс весело сказал: “Эти прокуренные маленькие притоны кажутся такими секретными, но я полагаю, в этом их беда. Люди могут подойти слишком близко. Я предпочитаю кафе под открытым небом, с широко расставленными столами ...”

Обидно было то, что О'Гилрой сказал именно это ранее, а Рэнклин его опроверг. И О'Гилрой не забыл: “Этот парень знает свое дело. Приятно знать, что он один из наших.”

“Ну, это не так”, - сказал Рэнклин десять минут спустя, находясь в безопасности гостиничного номера. Он читал записку, вложенную в его конверт, который О'Гилрой проверил, чтобы убедиться, что его не вскрывали. “Он из Военно-морской разведки, а не из Бюро. Наши люди спросили, нет ли здесь кого-нибудь, кто мог бы выступить в качестве курьера.”

“Я вижу, что если бы на флоте был хороший человек, они бы его не отпустили”, - заметил О'Гилрой.

“Вполне. Что вы думаете о той истории с ван дер Броком? Полагаю, это означает, что Гюнтер на самом деле не был немецким шпионом ”.

“Он не учился штыковой стрельбе в голландских бойскаутах”.

“Нет, он все еще мог быть немцем по происхождению ... Мог работать на них в тот раз ...” Он пытался подготовить свое мышление к общению с профессиональными шпионами по найму; звучало так, что в Брюсселе они могли встретить не одного шпиона - на самом деле, их посылали туда, чтобы попробовать этот мир. И кем, в конце концов, был О'Гилрой? Но это был вопрос, который Рэнклин давно решил не задавать и не заставлять О'Гилроя задавать себе.

Он поспешно высыпал содержимое конверта на стол у окна и развернул свой новый паспорт. Это показал Джеймс Спенсер, торговец из Лахора, Индия, путешествующий со своим слугой Теренсом Горманом.

“Точно так же, как я был твоей собакой”, - прокомментировал О'Гилрой, понимая, что ему придется отказаться от собственного паспорта.

“Было бы то же самое, если бы ты была моей женой или ребенком”.

“Английские джентльмены, несомненно, любят владеть людьми”.

“Послушай, мы обсудили это...”

И согласился поэкспериментировать с законом о взаимоотношениях хозяина и слуги, чтобы расширить их социальный охват. Теперь О'Гилрой мог узнавать сплетни от других слуг и оставаться незамеченным там, где джентльмен вызывал подозрения. И, в определенных пределах, они были вольны выдумывать себе новых "я".

Работа Ранклина была самой сложной, поскольку джентльмен оставляет за собой хорошо заметный след семьи, школы, университета или одной из служб, работы – если она у него есть – своих клубов и лондонских друзей. Теперь каждый такой след, оставленный им во Времени, должен был быть рассмотрен, а затем изменен или стерт.

Когда-то Спенсер был вполне реальным другом-школьником, который исчез из Оксфорда после скандала, который назвали “невыразимым”, потому что, как бы жестко люди ни говорили об этом, никто не мог понять его осложнений. Однако, если бы только половина этих осложнений была правдой, было бы разумно предположить, что Спенсер давно мертв, и единственные родственники, которых Бюро могло разыскать, находились в Канаде. Ранклин просто дал ему новую жизнь в Индии, где он сам прослужил три года, а Бюро в довершение всего снабдило его соответствующим паспортом, водительскими правами, визитными карточками, аккредитивом и ярлыками портного взамен тех, что были на его одежде, на которых, конечно же, значилось его настоящее имя.

Теперь Ранклин мрачно смотрел на это. Как и на свою одежду, он привык к личности, которая подходила ему и принадлежала только ему, а Джеймс Спенсер на самом деле не подходил. Он был подержанным и неуклюжим, и, как большинство низкорослых людей, Рэнклин ненавидел казаться неуклюжим.

Но, возможно, хуже всего было то, что он совершенно не умел обращаться с иголкой и ниткой. “Ты умеешь шить?” он спросил.

“Ты спрашиваешь солдата с десятилетним стажем?”

“Конечно! Тогда не будете ли вы так любезны?”

Новая личность О'Гилроя взволновала его: ему нравилось быть тайным и неизвестным. Бюро обнаружило, что его проблема прямо противоположна проблеме Рэнклина: оставлять его биографию такой расплывчатой, какой он предпочитал, было бы, по их мнению, подозрительно само по себе. Таким образом, они добавили более длительные периоды службы в англо-ирландских (“западнобританских”, как они сами себя называли) семьях и письмо с ошибками от сестры из Америки, призывающее его эмигрировать вслед за ней.

О'Гилрой прочитал это дважды и объявил: “Она убедила меня. Все лучше, чем сидеть здесь и шить для такого черствого негодяя, как я, мистер Спенсер”.

“Я наблюдаю за сидением, но еще не за шитьем. Я думаю, мы согласились, что тебе не обязательно быть хорошим камердинером, но нужно, чтобы было видно, как ты стараешься ”.

Помимо замены ярлыков портных, все, что им теперь нужно было сделать, это оставить сундук с неподходящей одеждой в отеле, сдать свои старые паспорта и документы в банк и сесть на поезд, чтобы опробовать свои новые удостоверения в Брюсселе.

Ах да – и Рэнклин мог побрить верхнюю губу впервые за двадцать лет. Усы были единственным аспектом его армейского прошлого, который он не возражал оставить позади. И риск быть принятым за морского офицера был, по его мнению, очень невелик.

20

ВЫ СЛЫШАЛИ, ЧТО БЕДНЯГА РИЧАРД ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ, КИЛЬ ЗАПРОСИЛ КРОССА-СТАРШЕГО, ПУТЕШЕСТВОВАВШЕГО ЧЕРЕЗ ОСТАНОВКУ ХУК, ОН БЫЛ БЫ ОЧЕНЬ ПРИЗНАТЕЛЕН ВАМ ЗА МОРАЛЬНУЮ ПОДДЕРЖКУ, КИЛЬ ПРЕКРАТИЛ КОНТАКТ ЧЕРЕЗ ВИЦЕ-КОНСУЛА, ОСТАНОВКА С УВАЖЕНИЕМ К МЭТЬЮ И КОНАЛЛУ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПОДПИСЬЮ ДЯДЯ ЧАРЛИ

“Черт возьми”, - сонно прохрипел Ранклин. Затем мрачному ночному портье: “Allez reveiller mon domestique, chambre cinque zero quatre, с вашей косой”, - и сунул ему несколько монет.

Должно быть, этого было достаточно, потому что он вернулся за добавкой вместе с помятым О'Гилроем в халате, и Рэнклин послал его за большой порцией коньяка. Затем он передал О'Гилрою телеграмму.

“Ричард? Это тот парень, с которым мы разговаривали в Амстердаме?”

“Должно быть. Погиб в результате несчастного случая. Господи. Как?”

“Ты думаешь, это реально?” Он щелкнул кабелем.

“Я знаю. Эти "Мэтью и Коналл’ … Если кто-то еще знает о нас столько же, сколько еще мы можем рассказать, отправившись в Киль? Ты одевайся и собирайся, потом возвращайся и собери вещи для меня. Я буду внизу скармливать франки ночному менеджеру, чтобы он посадил нас на следующий поезд.”

Коньяк принесли, когда Рэнклин завязывал галстук. Он выпил половину, делая вид, что вчера было поздно, а сегодня рано, а остальное оставил подбадривать О'Гилроя. Следующие полчаса были такими же напряженными, как он и ожидал, но затем они сели в такси и почти галопом помчались по пустым утренним улицам к Северному вокзалу. Возможно, ни один город в Европе не становится такой крепостью против ночи, как Брюссель, но сейчас окна с тяжелыми ставнями, казалось, намеренно не пропускали яркий новый день. И в целом, чувства Рэнклина были связаны с окнами, а не с днем.

На платформе станции было едва ли больше бодрствования: сгорбленные сонные фигуры стояли, не обращая внимания на визги, лязг и клубы дыма от работающих маневровых двигателей.

О'Гилрой закурил сигарету. “ И что мы будем делать, когда доберемся туда?

“Я пока не знаю. Может ли он ожидать, что мы будем расследовать, как умер Кросс?”

“Это значило бы рассказать немцам, кто мы такие – если бы они знали, кто он такой”.

Рэнклин перечитал скомканную телеграмму (должен ли он обязательно уничтожить ее или обязательно сохранить? – но у него есть готовое объяснение, кем был дядя Чарли? О Господи, какие сложности). “Он был бы очень признателен за вашу моральную поддержку’. Как ваша моральная поддержка?”

“Я забыл это упаковать”.

“Интересно, не расшифровывается ли это как ‘Выясните, знал ли мистер Кросс, чем занимался его сын, не дайте ему поднимать шум и отправьте его домой с телом в ”дабл" ".

“Я бы предпочел, чтобы так и было. Говоря о кодах, это лучшее, что может сделать Бюро?”

“Я полагаю, что в такой спешке, как эта, это так. Мы не хотим, чтобы отель получал телеграммы в виде пятизначных групп шифров. В любом случае, кабельные компании будут отправлять их только между посольствами и правительствами. И нам сказали, что нашей худшей проблемой будет связь. ”

“Я мог бы сказать им это сам. Но когда я был...” затем О'Гилрой решительно заткнулся.

“Европа немного больше, чем закоулки Дублина и Корка, но если у вас есть какие-нибудь предложения ...?”

День был обречен на долгий, жаркий и переполненный людьми. Поезду, только второго и третьего классов, к большому неудовольствию О'Гилроя, потребовалось четыре томительных часа, чтобы преодолеть сотню миль до Кельна. Сначала Ранклин просто сидел и наблюдал, как промышленные города Бельгии просыпаются, шаг за шагом, город за городом, как заядлые курильщики встают с постели и закуривают первую сигарету, затем первую трубку ... Клянусь Льежем, над безветренным небом висел подвесной потолок из дыма из тысяч кухонных и фабричных труб. После этого он прочитал газету.

О смерти англичанина под Килем ничего не говорилось, но после двух недель пограничных инцидентов и стычек, казалось, что на Балканах возобновились настоящие боевые действия. Кто это начал, неизвестно, но деньги Ранклина были на Болгарии. Они сражались с сербами возле Кочаны и с греками на реке Места. Он разозлился на отсутствие определенности и деталей, затем вспомнил, как много, а тем более те, кто на самом деле сражается, знали бы о происходящем. Поэтому вместо этого он попытался разозлиться на невозмутимые лица, попыхивающие трубками вокруг него, которые думали об этом как о далекой крестьянской перебранке и не понимали, что война может распространиться по телеграфному проводу быстрее, чем огонь по фитилю. Но если бы они и поняли, что они могли с этим поделать? Поэтому он сердито посмотрел на О'Гилроя за то, что у него хватило здравого смысла снова заснуть.

Их подняли для длительной таможенной проверки в Хербестале, где Ранклин попытался небрежно поискать, по слухам, признаки подготовки к вторжению в Бельгию, но ничего не увидел.