“Ваш директор желает извиниться?” Спросил Ранклин.

“Он готов пожалеть о том, что сделал это замечание”.

В качестве извинения оно было тонким, как рисовая бумага, едва приемлемым, и это удивило Рэнклина. Почему он не сделал это настолько унизительно, чтобы отменить дуэль и вернуться к делу о кодексе и простом убийстве?

Затем он понял почему и слабо улыбнулся Гюнтеру. Играя роль верного слуги Его Величества, он теперь оказался в роли королевского чемпиона и защитника королевской семьи и так Далее, и как таковой не мог униженно уклоняться от дуэлей. Нет, если бы он хотел сохранить доверие генерала и открытый доступ в военное министерство.

Повернувшись к генералу, он стал холодным и осторожным. “Если бы мой директор принял эти извинения, что было бы дальше?”

Генерал был озадачен. “Мы могли бы, если хотите, вернуться, чтобы завершить наш ужин. Кофе и коньяк, и, если хотите, сигару”.

“А что касается кодекса?”

На этот раз генерал действительно был сбит с толку. Он пристально посмотрел на Ранклиня. “Вопрос с кодом совсем другой”.

И, по его мнению, так оно и было на самом деле, это не имело никакого отношения к дуэли. Ранклин сухо сказал: “Очень хорошо. Вы можете сообщить своему доверителю, что мой доверитель считает свою честь настолько глубоко запятнанной обвинением в том, что он является сотрудником Секретной службы , что, по его мнению, пятно можно смыть только кровью ”.

И я готов поспорить, автор этих строк никогда не думал, что это сыграет роль во Франции, подумал он. Генерал зашаркал прочь.

Доктор, который, должно быть, немного говорил по-английски, но понятия не имел, из-за чего происходила дуэль, вытаращил глаза на О'Гилроя. Стоя под настенным светильником, с закатанными рукавами рубашки и спадающими на глаза темными волосами, он был похож на мечту школьницы о романтическом пирате.

Ranklin said conversationally: “Naturellement, vous avez prepare beaucoup de l’eau chaude?”

Доктор побелел как лед в желтом свете лампы, тряхнул бородой и бросился прочь, чтобы поговорить с одной из женщин. На дуэли горячей воды нет! Mon Dieu! Стыд и бесчестье!

На самом деле, это был серьезный вопрос: если доктор не понял, что кто-то вот-вот пострадает, возможно, серьезно, то пришло время ему это сделать. Генерал ткнул его палкой в спину и спросил, что случилось.

“Он забыл приготовить горячую воду”.

Генерал извинился. Ранклин уставился в беззвездное небо, словно прося Бога, этого хорошо известного англичанина, простить эту иностранную неуклюжесть, и коротко сказал: “C'est de rien”.

“Мой руководитель, ” пропыхтел генерал, опираясь на трость, “ сожалеет, что не может изменить свои извинения. Вопрос о кодексе не связан”.

Ранклин пожал плечами. “Итак, как только это дело будет улажено, ты прикажешь своим слугам напасть на нас. Я не знаком с этим обычаем, но я твой гость”. Он дал этому время просочиться внутрь, затем: “Теперь перейдем к процедуре встречи”.

Они договорились, что сражающиеся встанут, соприкоснувшись кончиками штыков – совсем как в бою на мечах - и начнут по слову сержанта Клемента. Что касается окончания …

“Первая кровь?” - предположил генерал.

“Только если тот, у кого течет кровь, захочет остановиться”.

“Это почетно...”

“Наши директора - не юные леди из семинарии”.

На этом они остановились. Двух главных героев вызвали в центр, и каждый взял по винтовке. Ранклин быстро схватил винтовку О'Гилроя и начал осматривать ее, пока они шли обратно. Он чувствовал, что О'Гилрою неприлично так поступать, и в любом случае, он не хотел, чтобы О'Гилрой демонстрировал свое знакомство с оружием.

“Подозрительно?” - Спросил О'Гилрой, пока Рэнклин проверял прочность крепления штыка.

“Я учусь. Возможно, это не та винтовка”.

“Я полагаю, ты рассказывал генералу кое-что из своей речи английского офицера. Я видел, как мотыльки вылетали у него из ушей”.

Ранклин кисло улыбнулся. “Всего лишь несколько пунктов этикета”.

“Откуда вы так много знаете о дуэлях, капитан?”

Это приходит вместе с мечтой, хотел сказать Ранклин. И было много армейского фольклора о старых дуэлях, знаменитых и печально известных, но: “По большей части это блеф. Просто старайся казаться более благородным и справедливым, чем он есть на самом деле, часто снимай шляпу, и тебе сойдет с рук все, что угодно. Одна вещь, - быстро добавил он, - это то, что обычно дуэли заканчиваются первой кровью, даже простой царапиной. Сейчас я не даю никаких советов ...

Но по лицу О'Гилроя было видно, что он уже воспользовался ею.

На краю ночи все еще дул ветер с открытой стороны двора, где были припаркованы машины, и закрытые фонари не мерцали, а слегка светились и тускнели, отбрасывая множество теней на блестящие влажные булыжники. За исключением сержанта Клемента, одиноко и очень по-военному стоявшего посреди двора, весь персонал сгрудился у главного входа, а доктор впереди старался быть невидимым, но явно не слугой. С высотой дом становился все темнее, пока его крыши-башенки не стали просто черными пиками на фоне густо-серого неба.

Их сапоги отдавались неровным эхом, когда они собрались вокруг сержанта Клемента. Ранклин посмотрел на Гюнтера, но Гюнтер наблюдал за О'Гилроем с бесстрастным лицом, легко держа длинную винтовку в своих больших руках.

Ранклин приподнял шляпу. “Ваш директор не приносит извинений?”

Генерал поднял свою. “Ни одной”.

Ранклин кивнул, они надели шляпы и отступили подальше. Генерал посмотрел на сержанта Клемента, который тихо сказал: “En garde, месье”.

О'Гилрой плавно занял позицию, не совсем пригнувшись, выставив левую ногу вперед. Точнее, Гюнтер повторил его позу: длина винтовок разделяла их на добрых шесть футов, штыки были слегка направлены друг другу в глаза. Острия соприкоснулись с легким щелчком.

“Commencez.”

Послышался быстрый лязг штыков и сдавленный визг одной из женщин, но они едва передвигали ноги, и ни одна из них не решилась нанести настоящий удар. Только профессиональные наблюдатели видели, что Гюнтер пытался отбить штык О'Гилроя в сторону, чтобы создать брешь, и каждый раз О'Гилрой мгновенно уклонялся и парировал удар.

Затем Гюнтер быстро отступил за пределы досягаемости, и они начали шаркающий круг вправо. Их многочисленные тени вытягивались и укорачивались, темнели и исчезали, когда они вращались в кругах света.

И теперь, удовлетворенно подумал Рэнклин, Гюнтер знает. Вероятно, впервые в этой, должно быть, очень сложной карьере он сталкивается с человеком, который очень просто хочет убить его и может сделать это в течение нескольких секунд. Ни тщательный заговор, ни маскировка, ни фальшивые документы не помогут ни на грамм противостоять навыкам обычного солдата.

Гюнтер сделал еще один шаг назад, затем бросился в атаку. Он парировал удар О'Гилроя свирепым боковым выпадом, но О'Гилрой уже опустил винтовку, так что импульс удара отбил острие Гюнтера, когда тот бросился вперед. Не имея возможности отступить для удара, О'Гилрой развернул винтовку и ударил прикладом в живот Гюнтера – удар прикладом, который он применил к дворецкому в Квинстауне.

Гюнтер пронесся мимо и с глухим стуком рухнул к ногам генерала. Пытаясь отступить, генерал тоже упал, в то время как Клемент и Ранклин кричали, а О'Гилрой остановил свой инстинктивный удар ножом в спину Гюнтера. На поле боя Гюнтер был мертв.

Ранклин и сержант Клемент вдвоем подняли дрожащего генерала и оперли его на трость. Доктор помахал маленькой бутылочкой, от которой текли слезы, перед носом генерала, дворецкий Гастон вложил стакан в руку старика и поднес его ко рту. Затем Клемент приподнял Гюнтера и отряхнул его, и О'Гилрой остался один, легко, но немилосердно перекидывая Лебель через бедра.

Придя в себя достаточно, чтобы говорить, генерал пролепетал: “Это не был благородный переворот”.

“Это был штыковой бой”, - сказал Ранклин.

Сержант Клемент посмотрел на О'Гилроя, затем на Ранклина и холодно сказал: “Никогда не был солдатом, хейн?” - и вернулся к сборке Шалтая-Болтая.

“Мне показалось, что ваш торговец сигарами тоже преуспел”, - сказал Ранклин генералу, но достаточно громко для Гюнтера и Клемента. “Должно быть, это его профессиональная подготовка продавца. Тебе не кажется, что это почти то же самое, что сражаться на штыках - совать людям то, чего они не хотят?”

Генерал отвернулся, ничуть не удивленный, и Рэнклин достал часы. Прошло уже больше двух часов с тех пор, как миссис Финн уехала в Руан, который, по его прикидкам, находился не более чем в двадцати милях отсюда.

Он вернулся к О'Гилрою, который снова накинул куртку на плечи и танцевал шаркающий па, чтобы согреться.

“Мы идем дальше, капитан?”

“Думаю, да. Как дела у Гюнтера?”

“Он знает правила игры. Некоторым офицерам приходится это делать.” Как артиллеристу, которому полагается презирать винтовки и стрелковые учения (странно, сколько времени военные тратят на презрение к другим частям себя), Ранклину не приходило в голову, что обучение штыковому бою нельзя доверить только сержантам-инструкторам. Если солдат был проколот, должен был быть какой-то офицер, который знал обо всем этом достаточно, чтобы, по крайней мере, запутать следственный суд.

Клемент снова звал их обратно в центр двора. “Когда он упадет на этот раз, - сказал О'Гилрой, - ты хватай его винтовку, и мы оба бросимся на сержанта. Этого пистолета в его кармане вообще достаточно, чтобы открыть любую дверь.

Гюнтер уже был на позиции, его рубашка была перепачкана грязью, и теперь сквозь очки светилась упрямая ненависть.

“Commencez.”

На этот раз Гюнтер позволил О'Гилрою делать ходы, и после минутного фехтования О'Гилрой отступил и начал обходить слева, как будто ища лазейку справа от Гюнтера. Легко размахивать винтовкой влево, поперек туловища, но гораздо сложнее размахиваться вправо, потому что приклад упирается в правое бедро. Гюнтеру приходилось постоянно поворачиваться.

Затем О'Гилрой сделал выпад, чтобы парировать удар, высвободился и нанес удар по-настоящему, его штык скользнул по прикладу винтовки Гюнтера – а затем он остановился, попытался прийти в себя, и штык Гюнтера полоснул его по предплечью.

“Дегагез!” - приказал сержант Клемент.

“Первая кровь”, - радостно проворчал генерал.

Ранклин подбежал к О'Гилрою, который ругался на свою левую руку, как будто это была дешевая неисправная деталь механизма. Порез не был ни длинным, ни глубоким, но сильно кровоточил.

“Свяжи эту чертову штуку”.

Прибыл доктор со своим саквояжем и начал суетиться. “Monsieur est blesse.”

“Если он имеет в виду, что мне повезло, скажи ему...”

“Он имеет в виду, что ты счастлив, ранен”.

“Джейзус, я это знаю. Скажи ему, чтобы завязал”.

“Зачем ты проверял?”

“Потому что я бы порезал ему руку, пустил первую кровь и прекратил все это”. Он сердито уставился на маленькую группу вокруг Гюнтера. “Мы продолжаем, капитан. Скажи им это.”

“Я поговорю с генералом”. Он увидел, что доктор более или менее в курсе того, что он задумал, и пошел через двор.

“Все выполнено с честью”, - сказал генерал.

“Неужели?” Рэнклин преувеличил свое удивление. “Мы договорились, как вы помните, что это решит тот, кто был ранен”. Гюнтер пристально посмотрел на генерала. Ранклин продолжал настаивать: “Конечно, я могу понять, что ваш руководитель предпочел бы сбежать, не причинив вреда или с честью , но могу ли я выразить свое сочувствие, мой генерал, в связи с тем, что вашего короля должен представлять такой робкий защитник?”

Если вы, герр Гюнтер, можете сыграть на бестолковости старого вояки, то и я смогу.

Лицо генерала прояснилось, и он попытался расправить плечи. “Ваше главное желание продолжать?”

“Он чувствует, что этого требует его честь”. И если я переживу сегодняшнюю ночь, подумал он, я никогда больше не смогу использовать слово “честь”, не задумываясь, что я на самом деле под ним подразумеваю.

Но затем послышался шум автомобильного двигателя и движущийся огонек за восточным крылом. Полиция, подумал Ранклин, и слава Богу за это. Все это нуждается в некотором объяснении, но теперь никого не убьют.

Фары ударили ему в глаза, и, прищурившись, он увидел маленький желтый "Рено", точно такой же, как у миссис Финн …

Она вышла до того, как заглох двигатель, ее свирепый взгляд обшарил толпу и остановился на Ранклине. “ Ты! Да, ты . Что, черт возьми, ты имеешь в виду, отдавая мне свою дурацкую кодовую книгу? Ты думаешь, я, черт возьми, посланник твоей, черт возьми, Британской империи? Это было решено более ста лет назад ... Затем ее взгляд расширился, чтобы охватить всю сцену целиком. “Что, ради всего святого, здесь происходит?”

“Почему ты просто не сказал жандармам, как говорилось в моей записке?” Ранклин застонал.

Генерал, шаркая, направился к ним, приподнимая свою шелковую шляпу. “Мадам, я должен извиниться, но это зрелище не для леди”. Он не воспринял ее вспышку гнева по поводу кодекса, но Гюнтер и Клемент восприняли: они напряженно переводили взгляд с нее на Рэнклина, на "Рено" и обратно.

Она прошла вперед, в центр двора, окруженного с трех сторон колеблющимся светом ламп, и увидела небольшую группу зрителей у главного входа, винтовки, белые рубашки Гюнтера и О'Гилроя – и пятно на повязке О'Гилроя.

“Вы двое дрались? В вас стреляли? Что происходит?”

О'Гилрой сказал: “Ничего страшного, мэм, просто немного порезался. Я изучал вопросы чести”.

“Дуэль?” Она резко повернулась к генералу, который шаркающей походкой последовал за ней. “Вы что, все сошли с ума?”

Генерал напрягся до несколько сутуловатой прямоты. “Мадам, я должен просить вас не беспокоиться по этому поводу. Который, я счастлив сообщить, завершен”.

“Дьявольщина какая-то”, - сказал О'Гилрой. “Ты сказал, что все заканчивается первой кровью, только если этого хочет истекающий кровью парень. Если ты попытаешься помешать мне разделать этого жирного ублюдка на собачатину, я тебя накормлю на потом.