14

О'Гилрой плюхнулся на одну из кроватей и печально произнес: “Кажется, я видел эту пьесу в "Веселости". У нее был несчастливый конец.” Он посмотрел на Рэнклина. “Тебе лучше рассказать мне в шутку, во что я себя уговорил”.

“Стирание грязного пятна кровью’, вот что. Это взято из пьесы?”

“Так и было”.

Ранклин покачал головой, все еще пытаясь справиться с потоком событий. “Ты не должен был бросать вызов Гюнтеру подобным образом”.

“Ты сам это сделал”.

“Я тянул время. В любом случае, с моим прошлым–”

“А, теперь я понимаю”. В голосе О'Гилроя появились резкие нотки. “Не будучи офицером и джентльменом, я недостаточно хорош, чтобы ...”

“У вас были уроки фехтования в вашей школе?” Холодно спросил Ранклин. “Стреляли ли вы когда–нибудь из порохового пистолета - или любого другого пистолета - на таком расстоянии, на каком ведутся дуэли?”

Дрожащая тишина растворилась в стуке дождя по окну и дуновении ветра в трубе. О'Гилрой кивнул. “ Разрешите выражаться более разумно, капитан? Это обязательно должны быть шпаги или пистолеты?”

“Это традиция. Но, в любом случае, дуэли - это все”.

“Во Франции всегда устраивают дуэли?”

“В наши дни нет. Но это, пожалуй, единственное место на Континенте, где они все еще не распространены среди ... среди дуэльных классов. Германия, Италия, Австро-Венгрия - я думаю, что у всех них есть законы, запрещающие это. Как закон, запрещающий винокурню в Ирландии.”

“Я понимаю, что вы имеете в виду, капитан”.

“В любом случае, Гюнтер хочет дуэли не больше, чем мы, так что он может просто сократить свои потери и сбежать”.

“Я не ставлю на это”.

“И я тоже – Entrez!” - на стук в дверь.

Слуга внес большой поднос, уставленный графинами, бокалами, кофейными чашками и кофейничками – даже серебряной коробочкой для сигарет. “Le Comte mon General vous attendra en cinq minutes, mon Capitaine.”

Ранклин изучающе посмотрел на мужчину: около сорока, полноватый, но дородный и сильнее его самого. Сержант Клемент, возможно, единственный, кто на стороне Гюнтера, но об этом человеке стоило бы беспокоиться, если бы они напали на след генерала. Дворецкий Гастон был исключительно снабженцем.

Он кивнул, отпуская мужчину. “ Коньяк? Бренди для нас.

О'Гилрой взял стакан с кофе. “ И что вы решите, когда будете вести переговоры с генералом? Он взял сигарету из пачки.

“Оружие, время, место, любые условия. Полезное в дуэли то, что она останавливает все на месте. Генерал не хочет нарушать кодекс, вы с Гюнтером не должны встречаться, Гюнтер не может встретиться со мной – ничего не произойдет до окончания дуэли, и если это произойдет не раньше рассвета ...

“Я вижу, о чем ты" … Джейзус! Он выдернул сигарету изо рта и уставился на нее. “Что я здесь курю? Лягушачьи лапки? Соблюдайте мои безупречные манеры и не выкуривайте эту штуку до последней затяжки. И когда увидите генерала, спросите, нет ли у него чего-нибудь еще, может, каких-нибудь промасленных тряпок из машины.

Ранклин улыбнулся и достал часы. “Да, я лучше пойду вести переговоры. Одно но: Гюнтер может попытаться уклониться от дуэли, принося унизительные извинения”.

“И что потом?”

“Если ты согласишься – а ты должен согласиться, если это достаточно унизительно, – тогда, я полагаю, мы вернулись к тому, на чем остановились”.

О'Гилрой растянулся на кровати; за окном темнело, в комнате становилось все холоднее. Он начал было надевать пальто, потом вспомнил, что оно внизу: дворецкий забрал его. И он докурил свои несколько сигарет – немного из-за предупреждения Рэнклина о французских таможенных законах, – так что остались только эти мерзкие французские штучки.

Он мог позвонить в дверь и потребовать свое пальто, возможно, еще сигарет, и уж точно горячего напитка, но не хотел предпринимать никаких действий без ведома Рэнклина. Таким образом, он оставался таким же беспомощным, как человек в камере - или джентльмен без своих слуг. Он улыбнулся, как часто делал это раньше, этой беспомощности, мужчинам, которые не могли ни воткнуть гвоздик в принадлежащие им рубашки, ни завести собственные машины. Люди, которые так гордились тем, что презирали любые навыки, кроме верховой езды и стрельбы.

“Вот что удерживает нас на нашем месте, ” однажды проворчал ему старый рабочий с верфи, “ гордость за нашу работу. Это то, чему они нас учат, и все, чему они нас учат, так что мы будем спать спокойно и не будем мечтать о том, как выкрасим стены их кровью ”.

В этом замечании было много правды, как и в словах портера.

Он встал и налил себе в чашку чуть теплый кофе, затем добавил немного бренди, о чем раньше только слышал. На вкус кофе определенно был теплее, хотя, по правде говоря, должен быть холоднее. И было ли это чувством английского джентльмена – просто ощущением того, что ты лучше большинства, и, вероятно, вызванным к тому же бренди?

Святая Мария, и он предложил драться на дуэли за таких людей и их проклятую Империю! Нет! Он немедленно отбросил эту мысль. Любой, кто так думал, не знал Коналла О'Гилроя. Он сражался – если дело зашло так далеко – за себя и сражался с Гюнтером, потому что он был Гюнтером.

Он жил с вопросами – почему он присоединился к Ранклину и Бюро? почему он пошел в армию до этого? – которые были слишком велики, чтобы на них можно было найти какие-то ответы, вроде улыбки и пожатия плечами. Он был там, он был здесь сейчас, завтра он будет там – в Аду, это казалось возможным. Он улыбнулся и пожал плечами.

Вошел Ранклин с длинной винтовкой в одной руке, штыком в ножнах в другой и ошеломленным выражением лица. Он пинком захлопнул дверь, швырнул винтовку и штык на кровать и сказал: “У нас был не ужин, а чаепитие у Безумного Шляпника”.

О'Гилрой встал и потянулся за винтовкой. “ Что это? Она заряжена?

Ранклин покачал головой и снова наполнил свой бокал бренди. “ Нет. Никаких пуль. Только штык.

“Штыковой бой?”

Ранклин попытался кивнуть и проглотить бренди одновременно. Когда он вытерся, то сказал: “Да. И мы не собираемся ждать рассвета. Это, по словам генерала, всего лишь популярный миф. Господи, я... ” он покачал головой. - Я расскажу вам, что произошло.

О'Гилрой выяснял, как штык входит в дуло винтовки. “Я слушаю”.

“Во-первых, Гюнтер не принес никаких извинений; я этого не понимаю. Во–вторых, я поднял шум по поводу присутствия там врача - я знаю, что это стандартная практика, – поэтому генерал послал в деревню за местным шарлатаном. Он, должно быть, у старика в кармане, и он не собирается сообщать об этом жандарму - полиции.”

“Который также может быть в кармане генерала, имейте в виду”.

“Да-а. После нескольких сотен лет на одном месте семья в Большом доме может обзавестись большими карманами”.

“Ты не сообщил мне ничего нового”. И, если уж на то пошло, разве семья Рэнклина – до самого недавнего времени – не занимала такого же почти средневекового положения на своем участке Вустершира?

“Итак, затем мы перешли к оружию. Я сказал, что сельский джентльмен и торговец сигарами не должны быть фехтовальщиками или разбираться в дуэльных пистолетах, так почему бы не спортивные винтовки на расстоянии четырехсот метров друг от друга?" При дневном свете, конечно. Именно тогда до меня дошла фраза о том, что нельзя дожидаться рассвета. И генерал придумал вот это: оружие простолюдина. Штык.

“Это, - добавил он, - французский “Лебель", их стандартная винтовка до недавнего времени. Пара таких винтовок висела у него на стенах в память о его кампаниях ”.

"Лебель", по подсчетам О'Гилроя, был более чем на шесть дюймов длиннее и на фунт тяжелее укороченного британского "Ли-Энфилда", а также в целом был более старомодным. С прикрепленным штыком он был ему по росту, что-то вроде кавалерийской нашивки для свиней. Он держал его в левой руке, проверяя точку равновесия.

Ранклин продолжил: “Тогда я сказал, что ты не служил в армии, но Гюнтер сказал мне, что служил , и генерал сказал, что это только в голландском Шуттеридже – что-то вроде гарнизона для призывников - и любой может научиться штыковому бою за двадцать минут”.

“Двадцать минут, не так ли? Он вспоминает, как долго учился быть генералом”.

“Тишина в рядах. Продолжайте учиться”.

Сражаться на штыках нереально. Если вы вынуждены использовать штык на поле боя, вы можете нанести один удар, прежде чем кто-то третий нанесет удар вам в спину. Но в армиях это практикуется, потому что это придает солдатам уверенности в обращении с винтовками и является дешевым способом занять их. Таким образом, это формализуется в своего рода фехтование, только на двуручных мечах, которые, если их использовать, весят десять фунтов и имеют шесть футов в длину.

О'Гилрой вышел из-за кроватей на свободное место перед камином, крепко держа винтовку обеими руками. Он медленно опустил его в положение “на страже”, затем осторожно наклонился вперед в “острие”, тщательно балансируя себя и незнакомое оружие. При “отходе” Рэнклин заметил натренированный, а теперь инстинктивный поворот рук, чтобы высвободить штык из хватки умирающей плоти. О'Гилрой сделал это снова, немного быстрее.

Продолжая наблюдать, Ранклин сказал: “Теперь у нас нет перемирия до рассвета, мы должны думать немного быстрее. Я надеялся, что когда стемнеет, все уснут ...”

“В каждом крыле есть черный ход”, - сказал О'Гилрой, размахивая винтовкой в ответ на низкие и высокие удары, влево и вправо. “Мимо ванных комнат и вниз по черной лестнице. Комнаты для прислуги в этом крыле пустуют.”

“Ты разведал это?” Рэнклин вытаращил на него глаза.

“ Возвращаюсь после купания. Капитан... – он остановился и посмотрел на Ранклина. – ... в нашем ремесле не входить в здание, не зная другого выхода.

“Да”. Рэнклин медленно кивнул. “Да. Что ж, … Если ты получишь коды, я смогу притвориться перед всеми, что ты все еще здесь. Я имею в виду, никто не ожидает тебя увидеть, пока...”

“Только еще не стемнело, и в доме все проснулись, а как ты думаешь, далеко ли до железной дороги?”

“Пять миль. Примерно так.”

“И еще в участок. Когда они гонятся за мной в машинах, а я не знаю ни слова на их языке. Разве я не слышал, как офицеры говорили о том, чтобы не разделять ваши силы?”

“Но если ты останешься здесь, тебе придется пройти через дуэль, черт возьми!” Но блеск штыка продолжал выписывать свирепые, изящные узоры во мраке.

“К черту все это”, - сказал Ранклин. “Ну– не верьте этому про Гюнтера и голландца Шуттериджа. Я бы сказал, что немецкая армия, может быть, даже прусская. И я уверен, он думает, что ты служил в армии, возможно, до сих пор служишь. Только, ” добавил он задумчиво, “ как офицер. Не с винтовкой и штыком.

О'Гилрой обернулся, последний холодный дневной свет из окна упал на его тонкую, голодную улыбку. Он сделал плавный выпад и остановился, штык едва дрогнул в паре дюймов от жилета Рэнклина.

“Так, может быть, я просто убью его”.

“Через час. Во дворе. При свете лампы”.

Но я все еще не верю, что все это происходит на самом деле, подумал Рэнклин, даже если дуэль была моей идеей. Я только что забрел в мечту генерала, охваченный лихорадкой от зародышей славы, которая заражает этот дом, где “кровь” - просто красивое слово, такое же, как “долг” и “честь”, и умирающие не зовут своих матерей. Когда там, внизу, на булыжниках будет настоящая кровь, Боже, позволь мне очнуться первым и быстрее всех.

Где-то за Замком, пыхтя, заработал генератор, но, похоже, освещение было подключено только к первому этажу. Вскоре после этого слуга принес двухстворчатую масляную лампу в форме вазы, богато украшенную, но с дешевым гальваническим покрытием. Он взял кофейные чашки и кофейнички и ушел, не сказав ни слова.

О'Гилрой предпринял еще одну короткую попытку выкурить французскую сигарету и вернулся к фехтованию с винтовкой, теперь уже в тени.

Время шло. Машина генерала подъехала к подъездной дорожке, и Рэнклин подошел к окну на верхней площадке лестницы, чтобы посмотреть, как деревенский врач – не старый шарлатан, как он предполагал, а молодой человек с жидкой профессиональной бородкой – выходит со своим черным саквояжем. Во внутреннем дворике уже готовили слуга и еще один человек – повар? – таскали маленькую лестницу, чтобы зажечь фонари, прикрепленные к стенам по бокам крыльев. У главной двери был какой-то другой источник света, но его не было видно снизу.

Здесь должны быть горящие факелы, чтобы создать надлежащую атмосферу старины, кисло подумал он и вернулся в спальню.

Там он подлил еще немного бренди в их бокалы. “Пять минут”.

“В любое время. Мы ничего не добьемся, если побежим сейчас”.

“Нет, но при первом же удобном случае мы можем сорвать любое преследование" … Удачи.

“Грязь в ваших глазах, капитан. Правильно ли сейчас разбивать стаканы в камине?”

Рэнклин просветлел. “Это идея. Чем больше имущества старого психа будет разгромлено, тем лучше я себя чувствую”. Он осушил свой стакан и с чувством выпил его.

15

Казалось, что все домочадцы собрались посмотреть – ну, а кто бы не стал? Кроме персонала, которого они знали, и, вероятно, повара, там были только две женщины средних лет, предположительно жены двух слуг. Но все равно едва ли вдвое меньше, чем нужно для дома такого размера, и никакого внешнего персонала вроде садовников и конюхов.

Сам генерал, закутанный в толстый плащ и высокую шелковую шляпу, стоял в центре двора вместе с молодым врачом и сержантом Клементом, у которого в руках была вторая винтовка. Гюнтер, раздетый до рубашки, как О'Гилрой, но, в отличие от него, в шелковом шарфе, чтобы скрыть бестактность отсутствия воротничка, стоял у дальней стены.

Ранклин припарковал О'Гилроя у противоположного крыла здания и передал винтовку сержанту Клементу. Все приподняли шляпы, приветствуя друг друга, и генерал небрежно представил доктора.