Откуда, черт возьми, я это знаю? удивился он, уставившись на страницу так, словно она в него плюнула. Год назад я этого точно не знал. Кто-нибудь в греческой армии рассказал мне? Или О'Гилрой? Или это был один из тех странных обрывков знаний, которые, кажется, оседают и цепляются за меня теперь, когда я стал липким шпионом?

Он мысленно пожал плечами и попытался придумать другое личное оружие, которое было бы одновременно эффективным и не вызывающим подозрений, но затем лейтенант М. вернулся с обеда, узнав от старого друга своего отца, что японцы пытаются поднять финнов на восстание против их русских хозяев-

“Неужели?” Ранклин изобразил на лице восхищение. “Какие примеры он привел? И имена?”

Суть, продолжал лейтенант М., заключалась в том, что японцы хотели занять русских делами на Западе, пока сами строили козни на Востоке. Конечно, Кабинет министров должен знать об этом немедленно. Другие могли бы привести примеры и имена.

“Суть в том, - мягко поправил Ранклин, - что эти другие - это мы. Правительство обычно руководствуется собственными слухами. Когда это произойдет, оно должно обратиться к нам, чтобы подтвердить или опровергнуть их, предоставив детали. Так что не могли бы вы вернуться к этому парню и узнать, знает ли он какие-нибудь неопровержимые факты? ”

“Он довольно раздражительный старикашка”. Лейтенант М. посмотрел с сомнением. “Я не думаю, что ему понравится, если какой-то выскочка вроде меня устроит ему перекрестный допрос. . .”

“Но разве это не наша работа?” Рэнклин мило улыбнулся. “Мы sp. . . секретные агенты, помнишь? Мы используем такт, лесть, откровенную ложь – все, что уместно, – и возвращаемся к деталям, не так ли?”

Иногда, сказал себе Ранклин, когда лейтенант М ушел, я кажусь довольно хорошим специалистом в этой работе. Теперь: Личное оружие-

Итак, это был О'Гилрой с журналом по аэронавтике, которому не терпелось изложить аргументы за и против ‘изначально устойчивого’ биплана Данна. Ранклин, который в глубине души считал, что любой, кто садится в самолет, изначально нестабилен, отправил его со всеми новобранцами, которых он смог найти, снова попрактиковаться в слежке.

Личное оружие- и вот снова Дагнер, оставивший офис на попечение Ранклина, а сам отправившийся сначала на встречу с сенатором Фальконе в отеле Ritz, а затем переодевшийся в столовую для ужина в офицерской столовой в Лондонском Тауэре. Ранклин вежливо пожелал ему приятного времяпрепровождения и вернулся к своему блокноту.

Он даже не успел собраться с мыслями, когда вошел старший секретарь, разыскивая Дагнера и размахивая официальным желтоватым конвертом, который только что прислали из Военного министерства. Адресатом, написанным от руки, был офицер, командующий подразделением, к которому Lieut. P - (фактически, их собственный лейтенант P) в настоящее время прикреплен . И помечено как "Срочно", так и "Личное и конфиденциальное".

Рэнклин скривился, глядя на письмо. Секретарь спросила: “Должен ли я оставить это для майора Дагнера утром, сэр?”

Ранклин, конечно, не был командиром Пи, но, строго говоря, и Дагнер им не был. И ему становилось скучно с личным оружием. Он просунул палец под клеенчатый клапан и поднял руку, обращаясь к секретарше. “ Подтолкни меня под локоть, ладно?

Она холодно улыбнулась и толкнула его локтем, который и мухи бы не сдвинул. Он разорвал конверт. “Ой, посмотри, что я наделала. Ну что ж, полагаю, я тоже могу посмотреть, в чем дело ...

Но если секретарша и подумала, что заслужила взгляд, то была разочарована и заковыляла прочь, отчетливо фыркая.

Суть письма и вложений к нему сводилась к тому, что, когда лейтенант П. покидал свой последний пост, он также оставил (а) неоплаченный счет за столовую и (б) молодую леди, которая утверждала, что он обещал жениться, но забрал (в) автомобиль, владельцем которого он был лишь частично. Ранклин сидел неподвижно, пока не устал от удивления, негодования, веселья и не пришел в раздражение, затем пошел искать П.

Он только что сел в машину, не сумев проследить за О'Гилроем в потоке машин на Пиккадилли. “Просто не твой день, не так ли?” Сказал Рэнклин, вручая ему письма. P просмотрел их, печально улыбнулся и начал: “Насчет мотора ...”

“Не говори мне”, - сказал Ранклин. “Просто разберись с этим. Ты не можешь жениться без разрешения своего полковника, и, если повезет, он откажет тебе, если ты быстро оплатишь свой счет за столовую. Если это не сработает, напиши отцу девушки и спроси, не одолжит ли он тебе тысячу фунтов, чтобы оплатить твои игровые долги. Теперь о машине: где она?”

“Здесь, в Лондоне”.

“А кто еще является его совладельцем?”

“Двое парней из моего батальона, которые...”

“Отлично. Самое время Бюро воспользоваться машиной. Скажите им, что ее ремонтируют в Шотландии. Есть вопросы?”

Немного ошеломленный, П. спросил: “Вы собираетесь показать эти письма майору Дагнеру, сэр?”

“Какие письма? Я не видел никаких писем. Но ... От тебя не будет много пользы, пока ты не научишься не попадать в неприятности, которые тебя настигнут.

Другими словами, решить величайшую проблему жизни завтра к чаепитию. Ну что ж . . . . у него было чувство, что Дагнер может отнестись ко всему этому слишком серьезно. А Командир? Он просто не мог сказать наверняка.

Но день выдался долгим, и когда он наконец спустился в квартиру, то проигнорировал херес и налил себе солидную порцию виски. Он даже не закончил с личным оружием. Но в любом случае ему следовало проконсультироваться по этому поводу с О'Гилроем.

О'Гилрой не хотел терять своих последователей. Не совсем – просто усложнил им задачу. Но они выполнили только половину его приказа “оставаться на месте и думать наперед” и пропустили разрыв в движении на Пиккадилли, который позволил ему безопасно пересечь улицу без подозрений. Итак, теперь ... Но это не то, сказал он себе, в чем он мог быть абсолютно уверен. Возможно, они внезапно освоились, стали невидимыми и все еще следили за ним. Поэтому ему пришлось доиграть игру до конца. Он продолжил путь, но направился на север от площади Пикадилли, чтобы исследовать несколько улиц Сохо, которые он сам не знал.

Он привык к городам с их резкими границами, которые позволяют за мгновение ока перейти от высокой моды к рушащейся бедности. Несколько шагов, приведших его в Сохо, были такими же, но другими. Войдя в Сохо, он, казалось, попал из Англии в Европу: здесь его толкали франкоговорящие, немцы, итальянцы и вежливо избегали китайцы. Но никаких студенческих шпионов. Прошлые эпизоды пребывания в розыске дали О'Гилрою острое ощущение, что за ним следят, и не было никаких признаков ...

Но там кто-то был.

Мужчина чуть пониже ростом в широкополой матерчатой кепке, руки глубоко засунуты в карманы ослиной куртки. Завернув за угол, я убедилась, что он следует за мной, и, посмотрев в обе стороны, прежде чем перейти улицу, мельком увидела его лицо. О'Гилрой знал его: Патрик, какой-то там Патрик, из Брод-Лейн-уэй в Корке. И определенно один из ‘парней’, которых боялся Рэнклин. Более того, не делая попыток к хитрости, но мрачно плетясь позади.

У О'Гилроя все еще был выбор: он мог сбежать. Или просто поспешить обратно на Пикадилли и поймать такси. Но, возможно, лучше всего было попытаться блефовать, уладить дело ложью, а если это не сработает, что ж, это был всего лишь один человек, и меньше его самого. Но у него не было выбора - убить Патрика. Он не смог бы объяснить почему, но счел бы любого, кто попросил бы объяснения, действительно очень странным.

Несколькими ярдами дальше был узкий переулок, ведущий во внутренний двор позади зданий. О'Гилрой свернул и подождал в самой глубокой тени, чтобы Патрик выделялся на фоне ярко освещенной улицы позади.

Патрик завернул за угол, остановился и сказал: “Добрый день, Коналл О'Гилрой – или ты сменил имя вместе с цветом своей души?”

О'Гилрой понял, что для этого потребуется чертовски много лжи. “ У тебя есть сообщение для меня? он потребовал ответа.

Он не мог видеть, удивился ли Патрик, поскольку его лицо было в тени, но он сделал паузу. Затем он сказал: “Это у нас”, и оглянулся, когда другая, более крупная фигура свернула в переулок позади него. “Я и Эймон. Прямо здесь, в наших карманах”.

Как, черт возьми, я пропустил второе? Но он точно знал, как это сделать: будучи слишком самоуверенным, как только он заметил открытых последователей Патрика, он не подумал об Имоне, двигающемся менее заметно, далеко позади и на другой стороне улицы. И все же это был трюк, которому он обучал двух новобранцев полчаса назад. Теперь он жаждал чуда, в результате которого они снова найдут его в самый последний момент – но более вероятным был ангел, спустившийся, чтобы унести его. Гораздо более вероятным, если верить священникам.

Патрик достал короткий нож. “ Может быть, ты сам передашь сообщение... - Позади него Эймон сделал то же движение.

Его единственной удачей, казалось, было то, что у них не было оружия, но и у него самого его не было. По закону он мог бы это сделать, особенно учитывая, что теперь он был ‘джентльменом’, по крайней мере, по профессии, но Лондон казался достаточно безопасным, а пистолет в кармане вызывал подозрение. Все, что у него было, - это трость.

“Твоему покойному племяннику Майклу...”

Для Ранкина палка была таким же атрибутом джентльмена, как пара перчаток; ему даже в голову не приходило включать ее в число ‘личного оружия’. Но, по крайней мере, О'Гилрою пришло. У него не было палки-меча и он никак не был заряжен; как и пистолет, такие вещи могли вызвать подозрение. Итак, это была обычная трость с серебряным набалдашником, за исключением того, что там, где медный наконечник истерся и раскололся, он не заделал зазубренный разлом.

“- ты можешь сказать ему, что будь спокоен. Он отомщен”.

Теперь О'Гилрой держал палку поперек тела, по одной руке за каждый конец. Она почти касалась стен с обеих сторон, не оставляя места для боковых ударов. Но именно поэтому он не побежал в неизвестный, но, безусловно, более открытый двор позади. Здесь не было места для двоих, чтобы напасть на него вместе; один должен был вести, и это был Эймон, самый большой. Он, вероятно, не был бойцом на ножах, просто убивал ножом, но и не было никаких сценических приемов над головой: он держал лезвие должным образом плашмя и снизу, продвигаясь вперед.

О'Гилрой отпустил левую руку и ткнул Эймона в живот. Эймон не стал возиться с ножом, просто попытался схватить палку свободной рукой, и у него почти получилось. Он двигался быстро для крупного мужчины.

О'Гилрой сделал шаг назад и возобновил захват двумя руками. Эймон сделал ложный выпад, чтобы проверить реакцию О'Гилроя: он просто выставил клюшку вперед, блокируя удар. Эймон сделал выпад дальше, ожидая попасть по клюшке и полоснуть ею сбоку, чтобы порезать левую руку О'Гилроя. Но О'Гилрой отпустил правую руку, отбросил нож еще дальше в сторону, затем шагнул вперед и ударил Эймона правой ладонью в лицо.

Здоровяк отскочил к стене, сердито моргая, но нож не выронил. Увидев лазейку, Пэт пробежал мимо него, пригнулся, когда О'Гилрой прижался спиной к стене и ударил палкой, и прошел мимо.

Теперь О'Гилрой был окружен.

Он нанес удар палкой, чтобы вывести Эймона из равновесия, и бросился на Пэта, прежде чем тот принял стойку, держа палку как меч для выпада. Он промахнулся, он почувствовал, как нож полоснул и зацепился за его куртку, затем он навалился на Пэта, распластывая его.

Возможно, Пэт запыхался, но уж точно замедлился. О'Гилрой повернулся на коленях, полоснул зазубренным наконечником по лбу Пэта, затем схватился за руку с ножом. Пэт взвизгнул и выпустил нож. О'Гилрой нащупал его, оглядываясь в поисках Эймона, порезал руку, но успел схватить ее прежде, чем более крупный мужчина добрался до них.

“Шевельнись на дюйм, и я отрежу ему гребаную башку!” Он попытался прорычать это, но получилось задыхаясь.

Эймон остановился. “И ты сам сделал это”.

К этому моменту О'Гилрой левым предплечьем перерезал Пэту горло сзади, намочив рукав в капающей крови мужчины. “Может быть. Но я устал драться с вами обоими. Если ты все еще хочешь убить меня, то сделай это после его смерти, и в этом есть здравый смысл.”

Пэт извивался, О'Гилрой усилил хватку и воткнул нож прямо в край скулы Пэта, в дюйме от его глаза. Один толчок на глубину двух дюймов и ... Пэт замерла, дыша часто и очень неглубоко.

Эймон сам тяжело вздохнул. “ Отпусти его, и, клянусь могилой моей матери...

“Заткнись”. О'Гилрой перешел с приседания на наклон и начал медленно тащить Пэта назад. “И стой на своем”, - добавил он, когда Эймон последовал за ним.

Примерно через три ярда переулок вывел в длинный мощеный двор, на который выходили зады двух десятков небольших зданий, но поблизости никого не было видно. Только штабель старых досок и пара ручных тележек.

О'Гилрой прижался спиной к стене, приставив нож к глазу Пэта, и сказал Эймону: “Проходи мимо меня и как можно дальше. Двигайся сам!”

Здоровяк двигался медленно и, возможно, неуверенно в том, что он на самом деле собирается делать. О'Гилрой ничего не сказал, просто очень твердо держал нож.

Когда Эймон оказался вне пределов досягаемости, его движения стали более уверенными; он решил подчиниться.

Затем Пэт обмяк. Предположив, что это уловка, О'Гилрой потряс его, но его голова просто дернулась, разбрызгивая кровь; он был без сознания ... мертв? Не тогда, когда он все еще истекал кровью. Наполовину задохнувшийся, потрясенный и теряющий кровь, он потерял сознание. Затем Эймон оглянулся и увидел свесившуюся голову Пэта.

“Я этого не делал, он не мертв!” - закричал О'Гилрой. Но Эймон уже не слышал, он ревел от ярости, бросаясь в атаку.

О Боже!

О'Гилрой метнул нож. Скорее всего, он бы не воткнулся, но все же это был нож, и Эймон уклонился. О'Гилрой поднял Пэта за шкирку, опрокинул его к ногам Эймона и побежал, побежал спасая переулок, улицу и свою жизнь. Он не стал тратить время на то, чтобы оглядываться назад. Он бы знал, если бы Эймон поймал его.