“Вы приземляетесь?” Прохрипел Эндрю.

“Пока нет”.

Хотя, возможно, ему следовало бы это сделать. Земля внизу была достаточно плоской, поля достаточно большими – для опытного пилота. Но насколько близко была больница?

Но узнает ли он подходящее посадочное поле, когда увидит его? У Эндрю были инструкции, он сам сосредоточился на навигации. Разве кто-то не говорил, что в самой Венеции есть аэродром? На аэродроме они привыкли к травмам, и по пути туда он мог бы научиться управлять этой штукой.

Он сделал глубокий маслянистый вдох. Вся точность, хронометраж исчезли. Теперь оставалось сделать шаг за простым шагом, и первым шагом было достичь побережья. Если они действительно были к северу от Падуи, ему следовало целиться на юго-восток. Он попробовал еще один поворот. Иволга была более чувствительной, чем Бокскайт, и все же, как он начал чувствовать, более предсказуемой. И его занесло наружу на повороте, но они научили его делать это, а не рисковать штопором из-за чрезмерного поворота (хотя Эндрю сохранял идеальную сбалансированность в поворотах). Когда – судя скорее по солнцу, чем по лениво вращающемуся компасу - он решил, что находится на заданном курсе, он выровнялся при выходе из поворота. Затем, прислонившись к плечу Эндрю, чтобы взглянуть на индикатор воздушной скорости, и протянув левую руку через бедро Эндрю, чтобы ухватиться за ручку управления, он просто попытался лететь прямо.

Вместо этого Иволга постепенно развила раскачивающееся движение назад. Это брало верх. Возможно, эта птица нанесла больше урона, возможно, половина хвоста свободно развевалась – он не осмеливался оглянуться, – но потом он понял, что переусердствовал. Он неподвижно сжал ручку управления и позволил самолету разобраться самому – слегка развернувшись вниз, – затем исправил это. С каждой минутой становилось все легче.

“Уже недалеко”, - сказал он вслух. Но, возможно, он разговаривал сам с собой.

28

Время в подземелье было очень точным, никаких “примерно“ или ”почти"; ничего другого не оставалось, как точно отмечать, когда что-либо происходило. Через пятьдесят три минуты после того, как Ранклиня заперли, вошел охранник с металлическим кувшином воды и поношенным, но чистым полотенцем. Перо задумчивым жестом показал Ранклину, чтобы тот шел первым, затем испачкал полотенце, не причинив особого вреда его лицу и рукам.

Через час и семь минут дверь открылась, и вошел капитан Новак. “Я должен извиниться за переполненность, но сейчас разгар сезона”, - ухмыльнулся он по-немецки. Затем он протянул руку за спину и без особых усилий протащил графа ди Кьоджа мимо. “Auf wiedersehn .”

Когда тяжелая деревянная дверь захлопнулась, граф перевел дыхание и почти две минуты возмущался попеременно на итальянском и немецком. Он пообещал доложить обо всех, кого это касается, команданте (когда тот вернется), начальнику полиции и губернатору Триеста. Он начал перечислять свои связи в Вене, когда вернулся охранник и сунул ему охапку постельных принадлежностей. Граф уронил ее, пнул ногой, но затем, казалось, выдохся; он свирепо огляделся.

“Джеймс Спенсер”, - представился Рэнклин. “Мы встретились – ненадолго – в кафе ”Сан Марко"."

“А? Тогда вы знаете, кто я. Приношу свои нижайшие извинения за то, что не узнал вас сразу, но я не ожидал ... А наш друг здесь?”

“Его зовут Перо. Кажется, он говорит только по-словенски”.

“Боже мой! Это последнее оскорбление!” Он повернулся к двери, чтобы сказать по-немецки: “Капитан полиции Новак будет отбывать наказание в канализации на следующей неделе!”

Перо смотрел на графа со слабой улыбкой. Теперь он встал с кровати и приветственно протянул руку, выпалив что-то по-словенски. Граф уставился на руку, как на чумную крысу, выплюнул какое-то оскорбление, от которого Перо качнулся на каблуках, и решительно сел на стул.

Затем вся твердость исчезла, и он внезапно стал старым и немощным. Ранклин сел, ожидая, что граф соскользнет на пол, но граф поднял тонкую дрожащую руку. “Пожалуйста, я просто немного устал. У вас есть сигарета? Ах, спасибо, спасибо...” Рэнклин дал ему прикурить. Теперь у него осталось всего пять сигарет. Он мысленно пожал плечами и взял один для себя.

Внезапно, как казалось с воздуха, все произошло так, что город оказался там. Безошибочно узнаваемый силуэт терракотового цвета, разделенный жирной буквой S Большого канала, волшебным образом возник из дымки. И это был единственный город, который не разрастался: там, где он заканчивался, начиналось море с закрученными голубыми и зелеными полосами каналов и илистых отмелей.

“Я поймал Венецию!” О'Гилрой торжествующе закричал. “Вы говорите, здесь есть аэродром? Нет – не пытайтесь искать! Шутка ли, скажи мне!”

Эндрю перестал бороться с вертикальным положением и, по-видимому, пытался представить город внизу (на самом деле, с их левого крыла). “На Лидо ... большой, длинный остров ... прямо на восток, выходит в море, тянется с севера на юг ... ты видишь это?”

Иволга покачнулась, когда О'Гилрой вытянул шею, чтобы посмотреть. Проклятое место оказалось россыпью островов ... Потом он понял, что Лидо больше, чем он думал, и уже простирается по обе стороны от них.

“Понял. Хлопни по нему”.

“Прямо на северной оконечности ... Должно быть там”.

О'Гилрой начал осторожно описывать круг над морем, вглядываясь вниз мимо Эндрю. Это должно быть там . . . да . . . было ли это? Та штука? Всего несколько сараев, низкая линия того, что казалось укреплением, и посередине участок обожженной солнцем грязи.

“У меня есть аэродром”, - сказал он более трезво.

“Все выглядит нормально?”

Нет, не сработало. Но это было все, что он собирался получить. “Я спущусь посмотреть”.

“Постарайтесь приземлиться на сороковой”.

“Сорок. Точно”. Только он не узнает, потому что, когда он окажется на краю кабинки, у него не будет времени наклониться и посмотреть на индикатор. И он все еще не мог дотянуться до рычагов двигателя . . . “Ты можешь немного уменьшить мощность? Судя по звуку двигателя?”

Слепая, но опытная рука Эндрю немедленно легла на рычаги, и гул двигателя немного замедлился. "Иволга" накренилась, и О'Гилрой поднял ее обратно. И еще немного – двигатель заглох, как и сердце О'Гилроя, но оно снова остановилось.

“Лучшее, что я могу сделать”, - задыхаясь, сказал Эндрю. “Должно быть около тысячи оборотов”.

Когда "Иволга" замедлила ход, ее хватка в воздухе стала менее твердой. “ Сойдет, - крикнул О'Гилрой и опустил нос. Дым из трубы свидетельствовал о том, что ветер дул почти строго с юга, поэтому он зашел мягким налетом с севера, над морем, заглушив двигатель, чтобы сохранить пологое пикирование. Но каждый раз, когда двигатель перезапускался, нос поднимался вверх, если он не синхронизировал это с толчком вниз. И крылья сильнее раскачивались в неравномерных низкоуровневых потоках, и она выровнялась, замедляясь . . .

“Левый руль!” - крикнул он, затем, когда "Иволга" дико вильнула, ему в голову пришла идея получше. “Убери правую ногу!” И умудрился ударить левой ногой по перекладине руля. Теперь у него было больше контроля, но он использовал не ту ногу – вспомнит ли он об этом в момент принятия решения?

Внезапно его гнев вспыхнул снова. Они ожидали, что он все сделает правильно, думали, раз он полчаса летал на этой штуковине без аварий, то, по крайней мере, сможет безопасно приземлиться ... А потом он покачал головой, разбрызгивая пот и масло. Жалость к себе теперь не помогала. Кто такие они? К черту их. Он был пилотом, и у него были проблемы – как у любого пилота. И что бы ни случилось, пилоты поймут. И это было то, что имело значение.

Но он собирался приземлиться после этой попытки. Эндрю никогда не включит двигатель вовремя, чтобы дать им второй шанс.

“Держи ногу ровно”, - приказал он. Таким образом, по сути, нога Эндрю подтолкнула руль к левому повороту, который О'Гилрой мог перекрыть своей ногой.

“Если мы будем над морем, ” предупредил Эндрю, - вы почувствуете восходящий ветер, идущий над сушей”.

“Правильно”. Он должен был подумать об этом сам, но, по крайней мере, он был готов к толчку вперед и последнему сигналу, чтобы заглушить двигатель, когда "Иволга" попытается дать задний ход. Они промчались над коротким пляжем, очень плотной линией стены, а затем поплыли, поплыли в футе или двух над посадочной площадкой. Затем упал с глухим стуком и вильнул, покачнувшись, когда О'Гилрой задел ногой перекладину. И не смог вовремя расслабиться, когда поворот изменился. Он услышал хлопок, когда лопнула шина, но затем они замерли. И выпрямились.

“Красиво”, - прохрипел Эндрю. “Просто красиво”. В тишине его голос прозвучал очень громко, и О'Гилрой понял, что двигатель заглох. Он потянулся, чтобы повернуть рычаги назад и выключить подачу топлива и зажигание. Это отняло у него все силы, которые у него оставались. И ему все еще нужно было попытаться объяснить бегущим людям ...

В тишине камеры мягко потемнело, крошечный полукруг неба за окном стал желтым, затем быстро красноватым и медленно серым. В 5.05 прозвучал горн, затем в 5.35 вошел охранник с зажженной керосиновой лампой и повесил ее на кронштейн на стене, предупредив, что если они будут возиться с ней и сожгут себя заживо, их родственникам пенсия выплачиваться не будет.

“Итак, теперь мы немного знаем историю”, - заметил граф. “Однажды такое случилось, и теперь в правилах указано, что такое предупреждение должно быть сделано. Есть еще сигарета?”

Ранклин отметил, что “есть”; граф был поистине демократичен в отношении чужой собственности. “Осталось две. Мы прибережем их на послеобеденное время”.

“Ужин?” Граф подумал об этом. “Да. Я полагаю, нам понадобится сигарета”. Он искоса взглянул на Перо – они все трое лежали на своих койках, – который, казалось, спал. “Я уверен, он сочтет это банкетом. Ты знаешь, почему он здесь?”

“Он разыгрывал слоганы на стенах. Но вы могли бы спросить его самого ”.

Граф предпочел проигнорировать собственное знание словенского. “Я не уверен в этикете тюремной жизни. Прошло много времени с тех пор, как я сидел взаперти, и то за такие юношеские проступки, как пьянство и дуэли, но можно ли спросить, в чем вас обвиняют?”

“Я думаю, капитан полиции Новак считает меня шпионом”.

“Правда? Как это волнующе”.

“Возможно. Но я сомневаюсь, что пребывание в тюрьме может быть самой захватывающей частью ”.

“Вероятно, нет. Больше думаешь о темных, загадочных женщинах, секретных договорах, разъезжающих по Европе в лучших поездах . . . Нет, я понимаю, что офицер по вербовке не упомянул бы о сидении в сырых подземельях ”.

Ранклин наблюдал за тенями в бочке, парящими над ним. Их края двигались, едва заметно, в такт крошечному колебанию пламени лампы. - А ты? - спросил я. На изгибе свода над лампой на побелке образовалось пятно сажи.

Граф вздохнул. “Я действительно верю, что эти идиоты причисляют меня к тому же классу, что и этот парень здесь, хотя, я надеюсь, на несколько более высоком уровне. Обвиняется в том, что я рисую слова на умах, а не на стенах. Но в основном, я думаю, дело во времени года.”

“Прошу прощения?”

“Ты знаешь Об Обердане?”

“Я слышал о нем”.

“Он верил, что Триест действительно итальянский, и был казнен тридцать один год назад за заговор против жизни императора. Честно говоря, я не думаю, что он представлял опасность для кого-либо, кроме самого себя. Он всего лишь хотел стать мучеником. И это то время года, когда о нем вспоминают как о самом известном итальянце города, капитан Новак желает, чтобы я сидел в тюрьме, пока не истечет положенный срок. Этот человек - самонадеянный идиот даже для словенского полицейского, и может сделать это только потому, что команданте гарнизона в отъезде. Но когда он вернется . . . И возможно, то же самое касается и тебя: ты просто заперт до времен Обердана.”

Ранклин полагал, что его посадили по более конкретным причинам, но, поскольку Новак даже не допрашивал его, не мог быть уверен. “Сколько это продлится?”

“Он был казнен восемнадцатого декабря”.

Ранклин подсчитал. “Черт возьми, это добрых шесть недель”.

“Верно. Но все изменится задолго до этого. И как только мои уважаемые друзья и адвокаты узнают, где я нахожусь, я в любом случае буду свободен, и тогда... ” Он сделал паузу, взглянул на Перо и чопорно повернулся на бок лицом к Ранклину. “Я могу попросить своего адвоката поработать и на вас”, - хрипло прошептал он, - “но, возможно, вы не хотите предавать нашу связь такой огласке?”

Это был первый раз, когда граф признал какую-либо “связь”, и это приободрило Ранклиня. Граф знал то, чего не знал он, и ему больше не с кем было поговорить. Но с этим нельзя было торопиться, поэтому он сказал: “Это очень предусмотрительно с вашей стороны. Но я, конечно, не хочу обвинять вас, так что можем мы подождать и посмотреть?”

Граф некоторое время молчал, затем сказал тем же шепотом: “Я слышал, что некоторые работодатели теперь выплачивают человеку зарплату, когда он болен. Самое невероятное. Они – я имею в виду, интересно, платят ли они шпионам, когда те сидят в тюрьме?”

Поезд прибыл в Местре после наступления темноты. Коринна не торопилась, позволив радостно-слезливым воссоединениям, которые были неотъемлемой частью итальянской железнодорожной системы, разразиться перед тем, как уйти. В любом случае, это была территория синьоры Фальконе; она была главной. Поэтому она была поражена, когда столкнулась лицом к лицу на платформе с фигурой, неряшливой, как любой железнодорожный бригадир, и пропахшей касторовым маслом: О'Гилрой, один.

“Что ты здесь делаешь? Эндрю... ?” В ее голове промелькнуло, что О'Гилрой не смог бы добраться туда без Эндрю, пока ...

“Он в больнице, но с ним все в порядке. Мы столкнулись с птицей, и ему в лицо, возле глаза, попали осколки стекла, но, кажется, с ним все будет в порядке ”.