Они просто приходят с почтой, подумала она, сдерживая свое восхищение. Поэтому она спросила самым мягким тоном: “Простите, что спрашиваю, но вы имели в виду какого-то конкретного врага?" – или просто старая добрая война?”

Казалось, он собирался ответить, но потом закрыл рот. И затем он сказал: “Летающие машины – такие, какие сделал ваш брат. Вы видели льва на площади Сан-Марко? Ты помнишь, что у него есть крылья? Я, Габриэле д'Аннунцио, верну ему крылья. Я клянусь в этом ”.

Коринна некоторое время сидела на своей кровати, перебирая в памяти их разговор, как будто подводя итог для доклада своему отцу. В искренности патриотизма д'Аннунцио сомневались не больше, чем в его силе. Использовать это для продажи "Иволги" было умным ходом. Но она должна была помнить, что Соколы замышляли что-то еще, что-то, что интересовало Рэнклина и Бюро. Что-то, что привело убийц в Лондон. Она могла только молиться, чтобы это были отдельные сделки, и внимательно следить за тем, нет ли связи.

В паре сотен миль от них Ранклин сел на край своей кровати класса "не люкс" и закурил сигарету. Он не одобрял курение в постели, поэтому он пошел на компромисс, сидя, несмотря на альпийский холод. Сигарета должна была остановить мысли, беспокойно роящиеся в его голове, но это не помогало.

Он был рад приступить к выполнению нового задания; такая работа была основой его новой профессии. Но он также боялся, что найдет Триест таким, каким его рисовали недавние газеты: процветающим, а не недовольным и готовым к бунту. И идея раздавать революционные брошюры у ворот верфи не соответствовала его образу сенатора Фальконе. Ему не хватало яркости; чего-то не хватало.

Знал ли Дагнер, чего именно не хватает? Или он слишком твердо вцепился зубами в свою ‘миссию’? Это была не лучшая позиция, с которой можно было увидеть картину в целом. И дело жены Дагнера . . . Шпионы - лжецы; они должны быть такими. Но не тогда, когда их неправоту так легко доказать, например, живы ли их жены или мертвы. Так что, возможно, его начальник лгал не столько ... сколько что? Ни один ответ, который он мог придумать, не обещал ему хорошего ночного сна.

25

Тревожные, бессонные часы в поезде заставили Триест казаться зловещим. Это было бы странно и зловеще, закрытое от него – и все же втягивающее его в себя. Ранклин чувствовал, что оно хотело бы заманить его в ловушку, быть полным глаз, невидимых, но всевидящих, ожидающих, чтобы ухватиться за малейшую его ошибку.

Но теперь, солнечным утром, на ступенях дворца Эксельсиор, кошмар рассеялся вместе с морской дымкой. Если Триест и был полон глаз, то здесь также было полно кораблей, толстых итальянцев, худых греков и визжащих чаек. И самое первое, на что можно было наткнуться в случае ошибки, - это движение, хотя в основном по-прежнему запряженное лошадьми и даже волами, за исключением медленно пыхтящих товарных поездов, которые курсировали вдоль причала прямо через дорогу.

Длинная, оживленная набережная тянулась по обе стороны. Справа большие корабли прижимались к складам железнодорожной станции; слева стояли пароходы поменьше, торговые шхуны и рыбацкие лодки. А за ними, где-то за мысом с его приземистым маяком, виднелись стапели военного корабля Stabilimento Tecnico. Он не собирался таращиться на них, даже если бы это было физически возможно.

Вместо этого он повернул направо и еще раз направо на Пьяцца Гранде с ее деревьями, эстрадой для оркестра и кафе, направляясь в сторону Биржи, но в основном пытаясь вписаться в темп и настроение города. Простая трата нескольких пфеннигов на пачку сигарет помогла убедить его в каком-то взаимопонимании. Потому что то, чего он действительно искал, было обычной уверенностью честного человека.

Полчаса спустя он сидел в изысканном светлом кафе с синьором Паулуццо и двумя друзьями, которые были рады поболтать в "Доме Шерринга". И поскольку имя произвело на них такое впечатление, Ранклин ничего не упустил, объяснив, что он одновременно новичок и младшекурсник (и, следовательно, не знает никаких пикантных сплетен высокого уровня).

“Проблемы на южных Балканах нас совершенно не затрагивают”, - утверждал Паулуццо. “У них есть свои порты для той небольшой торговли, которой они занимаются. То, что происходит здесь, не имеет значения для Карсо, - он неопределенно махнул пухлой рукой на восток, “ примерно на 200 километров вглубь страны. Триест соседствует с Веной, Будапештом, Прагой, даже Берлином. С момента открытия новой железной дороги пять лет назад каждый год ставился новый рекорд в торговле. Только промышленными товарами . . . ”

Всегда трудно угадать возраст иностранцев, но на вид Ранклину было за шестьдесят, Паулуццо с его аурой комфортной состоятельности в черном костюме, воротнике-крылышке и седых усах, которые презирали лихо закрученные кончики, излюбленные австрийцами. И двое других примерно его возраста или моложе; один даже носил отложной воротничок, как у него, что, вероятно, считалось довольно броским на Бирже. Пока они мало что делали, кроме как кивали и улыбались.

“А местная промышленность?” Подсказал Рэнклин.

“И снова новые рекорды, особенно в судостроении. В этом году Stab Tec построит более двадцати военных кораблей и восьмидесяти других судов”.

“Возможно, больше сотни”, - рискнул предположить один из собеседников.

“Звучит так, как будто проблем с забастовками нет, - рискнул предположить Ранклин, - как во Фиуме?” Это была чистая удача, что верфь на побережье, строившая четвертый из дредноутов, в данный момент находилась под ударом. Он понятия не имел почему, но это делало эту тему подходящей для постороннего человека.

Это вызвало уверенные смешки и недобрый ропот в адрес менеджеров и рабочих внизу. Паулуццо поднял руку. “Нет, мы должны быть справедливы”, - торжественно сказал он, и выражения на молодых лицах предупредили: грядет шутка. “Нелегко построить линкор от киля книзу, на венгерский манер”.

Все они должным образом расхохотались. Но прежде чем он успел перейти к другому щекотанию ребер, посыльный отозвал Паулуццо, и атмосфера международного товарищества в той же возрастной группе разрядилась.

Ранклин сунул трубку в рот. “ И никаких намеков на политические – националистические – проблемы?

Они обменялись взглядами, затем тот, что с отложным воротничком и длинным венецианским носом, пожал плечами и сказал: “Я говорю только об итальянцах. Словенцев в городе не так много, и я не знаю, что они думают. Наверное, они ненавидят и австрийцев, и итальянцев. Но итальянский рабочий считает себя итальянцем, поэтому, когда он напивается, он говорит, что его угнетают австрийцы. Но повсюду итальянцы тоже напиваются и соглашаются с ним, едят итальянскую еду, читают газеты на итальянском, в городе, где их отцы и деды тоже напивались и жаловались. И когда он трезв утром, когда идет на работу на верфь, он смотрит на цвет своих денег, а не на цвет флага. Он любит Италию, но хочет ли он итальянской бедности и политики?”

Собеседник мягко кивал. Теперь он сказал: “Кроме того, они прислушиваются к Церкви, которая говорит им быть хорошими гражданами и лояльными императору, который сам является хорошим католиком, а не как итальянские политики, которые отняли у Церкви землю и власть”.

В первом говорилось: “Если бы явился ангел-мститель, новый Гарибальди, даже Обердан, тогда, возможно – кто знает? Но до тех пор... ” Он поднял пару монет, отложенных в качестве чаевых, и позвенел ими. “ Это музыка Триеста. Она такая со времен Римской Империи.

Если это правда, или хотя бы наполовину правда, подумал Рэнклин, то как Фальконе рассчитывает заставить рабочих восстать и лишить себя средств к существованию? Он перевел разговор в невинную тему нехватки капитала, прежде чем он закончился.

Проблема, говорил он себе, медленно расхаживая по Площади, в том, что я даже не знаю, что думают и чувствуют британские гражданские рабочие. О, я знаю, как армия относится к гражданским лицам, но с тех пор, как я избавился от кокона военной формы, жизнь стала намного сложнее.

Тем не менее, я слышал только одно мнение. Возможно, я найду другое в кафе San Marco.

Он сразу узнал это место: он чувствовал, что сидел здесь в каждом центральноевропейском городе, который посетил, среди такой же почти демократично разнообразной клиентуры. Интеллектуалы собирались там, потому что никто не возражал против их громкого спора, дамы заходили, потому что кофе был хорошим, бизнесмены могли встречаться там, потому что он находился в центре, а студенты - потому что их оставляли одних читать. И кафе не возражало бы, если бы вы зашли только для того, чтобы посмотреть на такое разнообразие, особенно на таких ярких и слегка скандальных персонажей, как граф ди Кьоджа.

В нем нельзя было ошибиться; он явно не хотел, чтобы это было так. Он был пожилым, стройным, аристократичного вида, в светлом костюме, широкополой шляпе и держал трость с серебряным набалдашником, как служебный посох; в прохладный день он наверняка надел бы плащ. Ранклин сидел и наблюдал, как к его столику потянулся поток посетителей, которые выпили кофе, сказали несколько слов, выслушали и разошлись по своим делам. Они были хорошо смешанной компанией, но это не означало, что совершенно незнакомому человеку будут рады.

После полудня официанты начали греметь столовыми приборами и подавать обед, и очередь за графским столом сократилась до одного человека, который, очевидно, собирался остаться и поесть. Но сначала ему нужно было поприветствовать даму в дальнем конце комнаты, и Ранклин действовал импульсивно.

Держа в руках меню и хмуро глядя на него, он направился к столику графа. “Прошу прощения, ваше превосходительство, но вы говорите по-английски?”

Граф не выказал ни малейшего признака удивления от того, что его узнал совершенно незнакомый человек. “Я сохраняю скромные познания в этом языке. Чем я могу быть полезен?”

“Если бы вы могли объяснить, что это за блюдо ... Мне порекомендовал это кафе сенатор Фальконе”. Лицо графа выражало только вежливый интерес. “Или, возможно, это был синьор Васкотти”.

“Ах да”. Граф улыбнулся. “Как он?”

“Выздоравливающий”. Это было обязательство.

“Хорошо”. Никаких вопросов, просто “хорошо”. Это тоже было обязательством, Рэнклин ликовал.

Граф не спеша надел золотое пенсне, которое было привязано к нему алым шнурком, и уставился в меню. “А вы кто, скажите на милость?” пробормотал он.

“Английский бизнесмен, имеющий связи с Домом Шеррингов”.

“Звучит так, как будто это можно легко проверить – или опровергнуть”.

“Да”.

“Хм ... Кажется, мне потребовалось много времени, чтобы объяснить это блюдо, состоящее всего лишь из риса и овощей. Возможно, мне следует помахать руками в кулинарных жестах. Я думаю, нам следует встретиться более приватно, большинство здешних официантов - полицейские шпионы ... Ты знаешь Галерею Монтуцца, туннель под Кастелло?”

“Я могу это найти. Вместо этого вы могли бы предложить другие блюда”.

“Отличная идея. Если вы будете в туннеле в конце Пьяцца Гольдони сегодня в четыре часа дня, моя карета заберет вас, и никто этого не увидит. Если говорить более серьезно, я рекомендую это блюдо: скалоппа .”

“Вы очень добры”.

“Прего” .

Ранклин остался и съел свой scaloppa, даже не взглянув на стол графа. Похоже, он нашел подходящего человека и был приглашен на Секретную встречу. Он предпочел бы, чтобы это была тайная встреча на болоте, но напыщенность графа не позволяла этого. Со связями тоже приходилось работать с тем, что у тебя есть.

Сборка "Иволги" на аэродроме Венерия заняла гораздо больше времени, чем ее демонтаж. Она была вся в копоти и с парой небольших разрывов на обшивке крыла. Это было несерьезно – такие вещи случались постоянно, – но Эндрю настоял на том, чтобы залатать сам, подровнять разорванный участок, заклеить новый пластырь целлюлозным составом, а затем покрыть его лаком для защиты от атмосферных воздействий. О'Гилрою разрешили смыть копоть.

После обеда они приступили к повторной сборке. В принципе, это было просто; на практике это была осторожная процедура повторного присоединения проводов, как для контроля, так и для такелажа, затем затягивания или ослабления каждого из них на талрепах, чтобы добиться того, что Эндрю считал правильным натяжением. Два опытных пилота могут не согласиться по поводу последних штрихов оснастки, предпочитая незначительно различающийся угол наклона или жесткость крыла. Пока у О'Гилроя не было никаких планов; он даже не прикасался к управлению "Иволгой", поскольку все они были на стороне Эндрю. Его работой было чтение карты, ведение журнала работы двигателя и передача сэндвичей.

Но когда он не делал ничего из этого, он изучал руки Эндрю, когда они справлялись с рябью и неровностями, которые он сам ощущал в воздухе.

Примерно во время чаепития, если бы в Италии было такое время, О'Гилрой заправил каждый цилиндр бензином, крутанул пропеллер и проводил Эндрю в короткий испытательный полет. Пока он наблюдал, как самолет, подпрыгивая, описывал круги в местном небе, на поле выехал большой кремово-красный tourer, и шофер отпустил синьору Фальконе.

“Это наш самолет?” - спросила она, поднимая голову.

“Так и есть, мэм”.

“И все ли в порядке?”

“Похоже на то”.

“Хорошо. Но это больше всего раздражает. Я только что получила телеграмму, ” она без всякой необходимости помахала им, - от Габри. D’Annunzio. Кажется... Нет, я объясню мистеру Шеррингу, когда он спустится.

Она относилась к О'Гилрою с вежливой сдержанностью, явно озадаченная тем, как он появился, сначала как телохранитель ее мужа, затем как помощник Эндрю. И, возможно, ирландский акцент напомнил ей о ее собственном социальном восхождении. Должно быть, она была более знатного происхождения, чем О'Гилрой, но истинное дублинское общество не позволяло своим дочерям выходить на сцену.

"Иволга" плавно опустилась на посадку, и О'Гилрой присоединился к механикам, которые переносили ее в обычные ангары. Эндрю спустился вниз. “Немного подтянули нижние провода, они всегда немного расшатываются после повторной установки. И не забывайте, что я запустил двигатель еще на двадцать минут. ” Он повернулся к синьоре Фальконе. “ Все готово к вылету, синьора. Когда...