“Да? И чего это дало?”

Он попытался вспомнить прошлое. Согласно армейским сплетням, политика изменилась настолько, что лондонские политики осудили Янгхасбенда, отреклись от экспедиции и в конечном итоге вынудили Керзона уйти с поста вице-короля (снова Керзон: они переосмыслили кампанию Янгхасбенда за ужином в Тауэре?). Вы быстро научились не ожидать наград – кроме медалей, которые никому ничего не стоят, – а также тому, что если вы хотите продолжать верить в Британию, вам нужно перестать верить ее политикам. И некоторые, уже имеющие опыт общения с тайным миром, могут прийти к выводу, что лучше всего решить для себя, что правильно для вашей страны.

Было ли это для одного человека тем, чего достигла экспедиция Янгхасбанда?

“Трудно сказать”, - пробормотал он.

17

В четверг утром Коринна встретила Рэнклина возле Уайтхолл-холл-Корт, и они направились в Бруклендс. Они планировали добраться туда как раз к обеду. Но то же самое сделали тысячи других, и почти за три часа до вылета Pegoud "Шерринг Даймлер" оказался в неторопливом потоке автомобилей, пешеходов и велосипедистов, направлявшихся к воротам аэродрома. Еще сотни людей, рассудив, что показ с воздуха вряд ли можно сохранить в тайне, так зачем платить за вход шиллинг, устроили пикник на возвышенности сразу за трассой, приправленный дорожной пылью.

У Коринны была примерно такая же идея, только в ее собственном масштабе. Она проигнорировала переполненный ресторан Blue Bird и попросила шофера отнести набитую корзину для пикника в сарай Эндрю. Верстак был убран и даже застелен скатертью, правда, кем-то с маслянистыми руками. Эндрю, Фальконе и О'Гилрой уже приступили к бутылочному пиву.

По приказу Коринны на рабочем столе появились винные бутылки, столовые приборы, пироги, мясные консервы, хлеб, сыры и фрукты. Коринна, Фальконе и Эндрю наполнили свои тарелки и начали обсуждение контракта. Ранклин воспользовался случаем перекинуться парой слов с О'Гилроем, с которым ему все еще приходилось обращаться как со случайным знакомым в присутствии Фальконе.

“Как проходит полет?”

“Ах, это ...” На этот раз О'Гилрой не смог подобрать слов, и его глаза были сосредоточены на каком-то невообразимом видении. Невообразимо для меня, во всяком случае, с завистью подумал Рэнклин. Есть ли какое-нибудь человеческое начинание, которое все еще могло бы тронуть меня, во что я мог бы верить, как в это?

“Имейте в виду, ” О'Гилрой спустился на землю, “ нужно разобраться в инженерном деле и физике. Хотел бы я, чтобы у меня было ваше образование”.

Будь он проклят, если собирался чувствовать себя виноватым и из-за этого, но слегка сменил тему. “Вы поняли, что Эндрю продает свою машину сенатору Фальконе? – если он сможет доставить его в Италию для демонстрационного полета.”

“Мистер Шерринг сказал, что дела идут именно так”. Для О'Гилроя не было привычного “Эндрю”. Мистер Шерринг был настоящим пилотом и конструктором самолетов, жителем Валгаллы. “Не знал, что это было пресечено”.

“Миссис Финн занимается финансовой стороной, и сенатор должен сегодня выдать ей банковский чек. Скажите мне, что такого особенного в этом самолете?”

О'Гилрой серьезно отнесся к тому, что с ним посоветовались. После долгих раздумий он сказал: “Сиденья рядом друг с другом. На большинстве самолетов с закрытыми фюзеляжами такого нет. Делает его немного шире и медленнее, но мистер Шерринг говорит, что предпочел бы сбросить скорость на несколько миль в час и дать возможность двум парням разговаривать – кричать – друг другу.”

Ранклин сразу понял эту логику. Большинство военных катастроф объяснялись сбоями в системе связи. “Помните, вы говорили мне, что Фальконе также интересовался легкими пушками Льюиса? – ну, парочку он раздобыл. Мог ли он думать о вооруженных самолетах?’

О'Гилрой тоже высказал эту правильную мысль. “Я бы не подумал, что это самолет. Было бы проще, если бы места были на одно позади другого, так что у парня сзади был пистолет и хорошее поле обстрела. Но я полагаю, ты можешь все, приложи к этому усилия.

Ранклин рассеянно кивнул. Для богатого сенатора было совершенно разумным, патриотическим поступком заниматься поиском оружия для своей страны (и покупать права на его производство, предположительно с целью стать богаче). Но не было ни закона, ни причины, которые говорили бы, что сенатор должен быть хорош в оценке этого оружия. Бог свидетель, британская армия в свое время сталкивалась с подобранными гражданскими ужасами.

В задней части сарая Фальконе и Эндрю склонились над верстаком, подписывая документы. Они выпрямились, улыбнулись друг другу и пожали руки. Коринна взяла у Эндрю часть документов и засунула их в свою сумку.

“Имейте в виду одну вещь”, - задумчиво добавил О'Гилрой. “Когда я встретил Фальконе в Брюсселе, он рассматривал картину Блерио, которую один бельгийский парень собственноручно переделал. Я думаю, почему бы не съездить во Францию за настоящим "Блерио"? Или "Фарман", или "Депердуссен"? Потом он приезжает сюда и по-прежнему не идет в Sopwith, Avro или Bristol, the big boys, он приходит к мистеру Шеррингу. Сейчас он хорош, ” преданно сказал он, “ но о нем никто не слышал ”.

“Возможно, ” сказал Ранклин, - Фальконе ищет темную лошадку, которую можно было бы поддержать. Или, возможно, он сможет получить самолет и права по более низкой цене по сравнению с большими парнями ... Проблема в том, что мы просто не разбираемся в этих вопросах ”.

О'Гилрой криво улыбнулся. “Но мы умеем быть подозрительными”.

Ранклин кивнул. Вот только – были ли у них на то основания для подозрений или потому, что, если Иисус Христос вернется на Землю, они потребуют показать его паспорт?

Незадолго до четырех часов с поля донесся механический гул, из толпы донесся человеческий гул, и они вышли из сарая, чтобы посмотреть на выставку. Ранклин подошел к Фальконе и спросил: “Вы видели еще какие-нибудь признаки, э-э, последователей?”

“Ничего, ничего”. Фальконе был в веселом настроении.

“И вы попросили местную полицию...”

Фальконе отмахнулся от этой идеи. “Твоей идеи переехать в новый отель было достаточно. Я уверен, что здесь я в безопасности”.

Конечно, трудно было представить опасность среди этой солнечной толпы, но Ранклин, тем не менее, одарил ближайших зрителей свирепым взглядом. Они смотрели в небо, но ничего не заметили.

Биплан - по словам О'Гилроя, "Фарман" - уже был в воздухе, очевидно, на борту находился фотограф, чтобы запечатлеть Великое событие. В четыре часа Пегуд, с закрученными усами, в белом свитере и кожаном автомобильном шлеме (описание принадлежало Коринне: с ее ростом и манерами, которые расплавляли тех, кто впереди, подобно лучу смерти, у нее был лучший обзор), выкатился на своем усиленном "Блерио" с увеличенной посадкой (описание принадлежало О'Гилрою) и взмыл в воздух.

Когда самолет по спирали поднимался вверх, Ранклин осмелился спросить: “А что на самом деле такого чудесного в полете вверх тормашками?”

Эндрю одарил его снисходительной улыбкой. “Просто такого раньше никто не делал - за исключением парней за несколько секунд до того, как их убили. Если он сможет ввязаться в это – и удержаться там и выйти из этого целым – это чертовски большой шаг вперед. Я имею в виду действительно исторический. Как для самолетов, так и для пилотов.”

Лучше зная кругозор Рэнклина, О'Гилрой спросил: “Как, по-вашему, будет работать мост, если перекинуть его через реку вверх ногами?”

Ранклин задумался. Хотя он и упомянул Коринне о строительстве мостов, он недостаточно далеко продвинул эту мысль. Мосты, в конце концов, остались там, где были установлены.

Теперь уже далекий моноплан, казалось, выровнялся – “Примерно на высоте трех тысяч футов”, – подсчитал О'Гилрой, взглянув на Эндрю, - затем начал снижаться по спирали. Внезапно его нос накренился вниз, подвернувшись прямо под него, и машина выровнялась – более или менее – вверх тормашками. В толпе раздался громкий вздох. Отдаленное жужжание двигателя прекратилось, но артиллерийский опыт Ранклина в отношении звука и расстояния подсказал ему, что Пегуд, вероятно, остановил его перед инверсией.

Толпа притихла, когда самолет продолжил движение, мягко снижаясь. А затем нос самолета накренился еще больше, машина изогнулась вниз – и снова летела вертикально и ровно. Двигатель щелкнул и с жужжанием ожил. Толпа взревела, Эндрю дико аплодировал, а вокруг Ранклиня толпились и раскачивались зрители. Фальконе оперся на его плечо, что-то проворчав, затем плюхнулся вперед на бетон. Фантастически, рукоятка ножа, проткнувшая лист бумаги, торчала из темно-красного пятна, расплывшегося у него на спине.

“Позовите врача!” Закричал Ранклин. “Скорую помощь!” Непонимающие лица повернулись к нему, затем посмотрели вниз. Толпа немедленно расступилась, оставив его стоять на коленях рядом с Фальконе и пытаться сорвать со спины пиджак и рубашку, а также оглядываться – инстинктивно, в экстренных случаях – в поисках О'Гилроя. Он исчез.

О'Гилрой отошел на пару шагов от Рэнклина, чтобы лучше разглядеть самолет, мимо женщины с зонтиком. Он наполовину осознал, что мужчина поменьше ростом пробирается к широкой спине Фальконе, хотя в то время он не думал об этом в таком ключе, а затем услышал крик Ранклина. Все вокруг смотрели вниз, кроме одной женщины, которая с открытым ртом смотрела влево. Проследив за ее взглядом, О'Гилрой мельком заметил невысокого мужчину в темно-сером костюме и широкополой шляпе, пробиравшегося сквозь толпу. Он быстрыми шагами направился к ней.

Он потерял человека, но продолжал двигаться в том же направлении, мимо аэроклуба и по траве к машинам, припаркованным вдоль автодрома. Толпе, пришедшей посмотреть на зрелище в воздухе, не было необходимости сбиваться в кучки, как на ипподроме или стадионе: она была разбита на группы, сквозь которые было легко пробираться зигзагами. Он мельком увидел невысокого мужчину в темном костюме, но тот был с непокрытой головой, а темные костюмы были таким же обычным явлением, как и твидовые, которые носил он сам.

Затем он увидел широкополую шляпу иностранного вида, брошенную в корзинке для пикника. И когда он снова увидел темный костюм, идущий в нужном направлении, на нем была более английская плоская кепка.

Теперь мужчина прогуливался, и О'Гилрой подумал, что правильно, я двигаюсь, как ни в чем не бывало, параллельно тебе, затем срезаю поперек, не попадаясь тебе на глаза – и ты у меня в руках. Он был безоружен, но не собирался пытаться схватить мужчину или говорить что-то глупое вроде: “Я арестовываю вас во имя ...” Он просто ударил бы его так сильно, как только мог, одним ударом ни с того ни с сего, и пусть дальше все решается само собой.

Потом он понял, что одного человека стало двое, и это все изменило. Второй, тоже в темном костюме, но в коричневой фетровой шляпе, был выше и толще. Он не собирался нападать на двоих, но за двумя было легче следить – если только они не разделятся. Но они были иностранцами, которые, скорее всего, будут держаться вместе и на основных маршрутах в незнакомом месте. Держась в стороне, а не позади них, он подстраивался под их неторопливый, ничего не подозревающий темп и начал думать наперед.

Вероятно, они направлялись к выходу, железнодорожному вокзалу и Лондону, как в конечном итоге сделала бы большая часть толпы. Он мог позвать на помощь полицейских у выхода, но О'Гилрой не доверял полицейским. Они ожидали только обычного неожиданного; скорее всего, его просто арестуют.

Он подумал о своем внешнем виде. На улице будет многолюдно, но в разгар представления немногие будут выходить, так что он должен был предположить, что его заметят. Фокус заключался в том, чтобы не быть замеченным. Он был респектабельно одет – Рэнклин воспринял бы это как оскорбление Коринне, если бы он надел свою одежду для полетов на самолетах, – и попытка разнообразить его внешний вид, сняв куртку или кепку, просто сделала бы его заметным. Так что забудьте о внешности, подумайте о поведении.

Если бы они действительно направлялись на станцию, он мог бы пойти впереди них; люди редко думают, что за ними следят спереди. Он решил рискнуть и вышел, целеустремленный, но неторопливый, чтобы первым добраться до ворот.

18

Зрители, собравшиеся в передней части ангара, подхватили крик, требуя врача, и Рэнклина всегда поражало, сколько врачей можно найти, если не ждать в их смотровых кабинетах, потому что у них было двое за столько же минут. Первая была тонкой и элегантной - зритель, отдыхающий после обеда на Барли-стрит.

Он увидел нож, и от неожиданности у него чуть не слетела шляпа. “Боже Милостивый, чувак, ты вызвал полицию?”

“Я вроде как из полиции”, - сказал Ранклин, опускаясь на колени, чтобы обернуть окровавленные лоскуты рубашки Фальконе вокруг ножа, который все еще торчал у него из спины.

“Тогда вы проделали не очень хорошую работу”.

“Тогда подай мне пример”, - прорычал Рэнклин. Но затем прибыл тот, кто, вероятно, был аэродромным врачом, дородный и деловитый, с набитым саквояжем, готовый заняться жертвами авиакатастрофы. Он сказал: “Боже мой”, но сразу приступил к работе, пробормотав: “По крайней мере, ты не вытащила нож”.

Ранклин уже вырвал листок бумаги из ножа; он встал и попытался прочитать, что на нем написано, под капающей кровью, но это был всего лишь грубый карандашный рисунок.

Толпа образовала круг, пытаясь разглядеть, но не слишком много, группу, в которую все еще входили Эндрю, Коринна, а теперь и доктор с Харли-стрит, который решил, что его долг - утешить самую хорошо одетую женщину в поле зрения.

Рэнклин схватил ее. “ Ты видел, куда пошел О'Гилрой?

“Нет, я искал...”

“Должно быть, он следит за человеком”. Он на мгновение задумался. “Мне нужна машина”.

“Я сказал Диксону, что он нам не нужен, пока ...”

“Ты можешь им управлять?”