“Но тем временем, ” напомнил ему Дагнер, “ путь в Индию...”

“Я думаю, мы понимаем, что не можем быть могущественны везде. Мы должны оставить некоторые вещи дипломатии – и вашему Бюро, конечно”, - вежливо добавил Алерион.

11

Пока Дагнер выпроваживал сэра Каспара, Рэнклин проверил комнату на предмет каких-либо бумаг, которые могли быть забыты, и позвал по голосовой трубке кого-нибудь убрать поднос с кофе. Затем поднялся наверх.

Дагнер вернулся к заваленному бумагами рабочему столу; он поднял глаза с легкой улыбкой. “Что вы думаете о сэре Каспаре?”

“Не могу сказать, что я следил за всем, что он говорил”, - тактично заметил Рэнклин. “Но большинство из них показались мне здравыми, хотя и циничными”.

“Вполне. И он подтвердил то, что я слышал прошлой ночью о военно-морской ситуации в Средиземном море. Возможно, вы поняли, что это было своего рода воссоединение старых индийских моряков? – мы даже уговорили лорда Керзона заглянуть к нам ... ” Конечно: Керзон был вице-королем Индии, когда Дагнер получил свой DSO, и, вероятно, повесил это на него. Должно быть, это был "роллс-ройс" Керзона, который Рэнклин видел в Тауэре прошлой ночью. “Они были очень расстроены всем этим”.

“Понятно”, - почувствовал, что должен сказать Ранклин.

“И это связано с тем, что сенатор Фальконе говорил мне вчера днем”. Он достал свои часы. “Не хотели бы вы послушать об этом за ланчем внизу?”

“Конечно”. Рэнклин не был уверен, что услышит то, что сказал сенатор, – да и не был уверен, что действительно хотел этого. Чем меньше он был вовлечен в офисные стратегии, кроме программы обучения, тем свободнее он мог снова уехать за границу. Сокрытие О'Гилроя в Бруклендсе могло быть лишь временной мерой.

Столики в ресторане, отделанном темными панелями, на первом этаже были расставлены на большом расстоянии друг от друга, и во время ланча толпа поредела, так что их никто не мог подслушать. Тем не менее, Дагнер переключался на индийские воспоминания всякий раз, когда к нему приближался официант.

“Как обстоят дела с военно-морскими делами?” начал он.

“Чистый сухопутник”, - быстро ответил Ранклин. “Как я уже сказал, мы обычно не затрагиваем такие вещи”.

“Кажется, все началось семь лет назад, когда мы спустили на воду HMS Dreadnought, из-за чего все остальные линкоры в мире, включая наш собственный, устарели. С тех пор все создавали свои собственные версии ”. Он снял манжету и сверился с цифрами, которые нарисовал на ней карандашом. “Сейчас у нас восемнадцать плюс восемь линейных крейсеров, которые быстрее, но тоньше обшивкой. И из них, согласно Уитакеру– который может найти любой, только три находятся в Средиземном море. А у французов, которые, как предполагается, охраняют Средиземное море, где-либо есть только два дредноута. Несмотря на это, у итальянцев уже есть четыре, а у австрийцев два, и они строят еще два. Итак, на бумаге мы и французы уже в меньшинстве там, и скоро может быть хуже. Почему нас это устраивает? – Я думал, что Флот существует для защиты нашей империи и торговли. ”

Ранклин никогда раньше не видел Дагнера таким позитивным, почти агрессивным. У него как раз хватило времени пробормотать: “Германский флот в Северном море ...”, прежде чем принесли суп.

Когда они снова остались одни, Дагнер сказал: “Вполне. Но дело может оказаться немного более срочным, чем думает большинство людей ... Потому что сенатор Фальконе пришел сообщить нашим сотрудникам из Министерства иностранных дел, что три месяца назад министр иностранных дел Италии подписал секретный договор с Австрией, согласно которому итальянский флот переходит под австрийское командование в случае войны. Таким образом, мы бы столкнулись с объединенным флотом.”

Спокойный тон Дагнера, казалось, был направлен на то, чтобы преуменьшить эту новость и, косвенно, подчеркнуть ее. Поэтому Рэнклин отложил ложку для супа и нахмурился. Затем спросил: “Есть ли у него какие-либо доказательства этого договора?”

“Это то, о чем его спрашивало Министерство иностранных дел – не слишком тактично, я понимаю. Нет, он этого не делал. Но он надеется получить копию договора в ближайшее время. По крайней мере, так он говорит. Итак, ФО предложил ему вернуться, когда он получит это. Затем он – я думаю, ошибочно – предложил им сделку.”

Ранклин поморщился, представив внезапный ледниковый период, который обрушился бы на Кинг-Чарльз-стрит. Никто не предлагал британскому министерству иностранных дел сделок.

“Совершенно верно”, - улыбнулся Дагнер. “Вот почему он обратился к нам”.

“Он повернулся к нам до того, как увидел FO. Хотя, возможно, он догадывался, какой прием его там ждет ”.

“Я бы не удивился. Он очень итальянский националист, которому ненавистна идея подчинения Австрии. Я нахожу обнадеживающим то, что можно понять его мотивы ”. Он заметил недоверчивый взгляд Рэнклина и улыбнулся. “Нет, капитан, я не совершаю ошибку, думая, что мы согласны с сенатором в одном: он, должно быть, на самом деле просто англичанин со странным акцентом. Я уверен, что, помимо его национализма, здесь замешаны его собственные политические амбиции. Мы должны быть осторожны с этим - Вы когда-нибудь слышали о Ходсоне, парне, который на самом деле подставил Hodson's Horse?” Это было за то, что официант забрал их тарелки с супом. И он сделал это так быстро, что Рэнклин так и не узнал о Ходсоне.

“В любом случае, - продолжил Дагнер, - то, что он предлагает, - это вызвать забастовку на верфи в Триесте, где строится большинство австрийских дредноутов”.

“О”. Рэнклин не знал, как реагировать. “Э-э... просто так?”

“Я не спрашивал как”. Дагнер бросил на него укоризненный взгляд. “И я сомневаюсь, что я бы все равно понял: я почти ничего не знаю о промышленности. Но я думаю, мы должны согласиться с тем, что он это делает; именно так он заработал свои деньги. И он утверждает, что у него прочные семейные связи с Триестом, где большинство рабочих верфи также итальянцы. Строительство военных кораблей для Австрии, которые могли быть использованы против Италии – в этом можно увидеть провокационный аргумент. Он также упомянул Обердана – вы слышали о нем?”

Ранклин только покачал головой, поскольку официант принес основное блюдо. Он не мог вспомнить, что заказывал, но оказалось, что это был бифштекс из крупы с устричным соусом. Он чувствовал, что должен оправдать это, указав: “Учитывая то одно, то другое, вчера вечером у меня не было настоящего ужина”.

Дагнер кивнул и снова сверился со своим наручником. “По крайней мере, я проверил Обердана. Он был итальянским националистом, но гражданином Австрии, которого власти повесили в Триесте еще в 1882 году, примерно в это же время года. Очевидно, он стал мучеником, полезное имя, чтобы выкрикивать его во время беспорядков. И это то, на что надеется сенатор: не просто забастовка, а бунт, когда рабочие в порыве луддизма уничтожат оборудование верфи ”.

“Саботаж”, - пробормотал Ранклин, но на самом деле не прислушивался к себе, потому что чувствовал, что это был либо опиумный сон, либо очень глубокая вода.

“Прошу прощения?”

“Извините. Саботаж. Новый сленг прошлогодней забастовки французских железнодорожников, когда они разрывали шпалы, которые французы называют "сабо". Деревянные башмаки.”

“Саботаж”. Дагнер смаковал это слово. “Спасибо. Значит, такое может случиться”. Некоторое время он молча ел. Затем: “Я нахожу это довольно пугающим – даже то, что такое слово появилось в нашем языке. На днях мы говорили о секретном оружии, но это может превзойти многое ”.

Ранклин давно верил, что любые разговоры о кровожадных, бездельничающих, жадных до денег гражданских работниках должны быть запрещены в армейских забегаловках, поэтому не собирался вмешиваться. Вместо этого: “Вы сказали, что сенатор предлагал сделку: чего он хочет от нас?”

“Помощь с вооружением. Его интересуют не только военно-морские дела, но и совершенствование итальянской армии ”.

“Деньги?”

“О нет, нет”.

“Обычно этого достаточно. Я не верю, что существуют какие-либо ограничения на экспорт оружия”. Он задавался вопросом, понимает ли Дагнер, только что вернувшийся с Хайберского перевала, где продажа даже винтовки соплеменнику, вероятно, каралась смертной казнью, насколько легко остальному миру покупать британские линкоры, французские самолеты, немецкие пушки, кем бы ты ни был. Все, что вам было нужно, - это звонкая монета.

Но Дагнер, похоже, уже оценил это. “Он всего лишь один человек, богатый, но все еще не представитель итальянского правительства, и он думает, что мы могли бы помочь сократить бюрократическую волокиту, ускорить процесс. И еще одна вещь, которую он ищет, – это самолет - взамен того, который, как он думал, он собирается купить в Брюсселе ”.

Ранклин отодвинул тарелку, чувствуя, что это ему больше подходит. Больше никаких пьянящих разговоров о секретных договорах и беспорядках на верфях, просто покупаю самолет. “Нам нужен О'Гилрой. Он собирался отвезти сенатора в Бруклендз на этих выходных.”

“Я знаю. Но поскольку он уже там, я хотел бы знать, не хотели бы вы сопроводить сенатора туда завтра?”

Ранклин на мгновение задумался, затем спросил: “Кто я?”

Дагнер улыбнулся. “Кто-то из Военного министерства, которого только что перевели в штаб Летного корпуса и который пытается привлечь к себе внимание – так что вам не обязательно ничего знать, просто делайте вид, что хотите учиться”.

Но даже это, по мнению Рэнклина, свидетельствовало о недюжинном доверии к его актерскому мастерству. И все было не так, как он планировал в эту субботу, но ...“На самом деле, у миссис Финн есть брат, который занимается там воздухоплаванием.

“Во что бы то ни стало устройте себе выходной. Другие люди всегда лучшая маскировка. И, пожалуйста, зажги сигарету, я не буду никакого пудинга ”.

У самого Дагнера, похоже, не было никаких привычек: он не курил, не вертел в руках нож и вилку ... Вероятно, он рассматривал такие вещи как элементы маскировки; Рэнклин не сомневался, что он мог по своему желанию выглядеть заядлым курильщиком или мастером возиться со столовыми приборами, но сохранял свою настоящую сущность без каких-либо принуждений. Настоящий профессионал. Каким он был дома? – но потом Ранклин вспомнил, что после смерти жены у него не было дома . . .

“Рад идти”, - пробормотал он, чувствуя себя виноватым из-за того, что даже знал это о Дагнере. Он закурил сигарету. “Тогда мы продолжим эту ... эту ‘сделку’?”

“Мы не можем изменить мнение Адмиралтейства – и, предположительно, Кабинета министров – о снятии охраны с маршрута в Индию. Но это не имеет большого значения, если новые дредноуты Австрии будут отложены ”.

“Или, если, - задумчиво произнес Ранклин, - бунт на верфи выйдет из-под контроля, австрийские войска откроют огонь по итальянским рабочим ...”

“И между Италией и Австрией есть вражда. Да, я бы с этим был спокоен - особенно потому, что наша собственная роль настолько на заднем плане, что о ней никто не заподозрит ”.

“Вам не кажется, что это немного похоже на выработку политики?”

Дагнер напустил на себя строгий вид, затем решил не делать этого и заговорил мягко, почти как будто объяснял ребенку. “Но разве политика уже не существует? Это было для того, чтобы создать наше Бюро для продвижения интересов Великобритании тайными средствами. Рано или поздно – в случае Великобритании явно позже – каждое правительство осознает, что ему нужна такая служба, чтобы делать то, на чем его самого нельзя поймать. Политики хотят иметь возможность честно сказать: "Мы не знали, мы этого не приказывали", радуясь при этом, что это было сделано. Делает ли это их бизнес чище нашего, я не берусь судить. Это, безусловно, пачкает нашу жизнь, и мы должны смириться с этим. Но нам дали задание, капитан, миссию, а не синекуру.”

Вернувшись наверх, Рэнклин попытался дозвониться до Коринны по телефону, сначала в ее квартире, затем в городском офисе Шерринга. Он застал ее там, голос звучал оживленно и по-деловому.

“Что касается завтрашнего дня”, - нерешительно начал он, - "Боюсь, мне придется сопровождать итальянского сенатора в Бруклендз. Он надеется найти самолет...”

“Тогда познакомь его с Эндрю”, - быстро сказала она.

“Спасибо. Еще одно, О'Гилрой тоже там, чтобы научиться летать ...”

От ее смеха у него чуть не расплавился наушник. “Коналл? Учишься летать? Он тоже без ума от самолетов?”

“Ты его знаешь . . .”

“Кто его учит?”

“Это мой следующий вопрос: может ли он спросить Эндрю, к кому обратиться?”

“Конечно. Я не допущу, чтобы Коналлу свернули шею кто-нибудь, кроме лучших. Я немедленно телеграфирую Эндрю ”. Наступила напряженная тишина, затем: “Кто этот сенатор?”

“Синьор Фальконе из Турина. Что-то крупное в текстильном машиностроении, достаточно крупное, чтобы остановиться в отеле Ritz ... ” Он затаил дыхание, ожидая, заглотит ли она наживку.

“Это правда?” - спросила она. “Я была бы не прочь услышать что-нибудь об итальянском текстильном бизнесе ... и снова увидеть Коналла. Будут ли мне рады? Я мог бы пригнать машину и избавить тебя от необходимости представляться Эндрю как человеку, который причиняет зло его сестре.”

Ранклин уставился на наушник так, словно тот превратился в змею. Линия отсюда до Сити, вероятно, была забита подслушивающими телефонистками; наверняка одна из них находилась в его собственном приемном покое.

По правде говоря, вполне возможно, что именно поэтому Коринна сказала такие вещи.

“Добро пожаловать”, - слабо произнес он. “Не могли бы мы, скажем, в десять часов в "Ритце”?"

После того, как он повесил трубку, он подумал, не следовало ли ему сказать что-нибудь о том, что сенатор стал мишенью для какого-то убийцы. Но это, конечно, было не для подслушивающих. И сенатор находился под защитой Скотленд-Ярда, не так ли?

12

Вот только, когда он встретился с сенатором Фальконе за десять минут до того, как должна была появиться Коринна, оказалось, что это не так.