Полина Кравцова, консультант в магазине женской одежды, тридцать шесть лет, замужем, двое детей, вернулась домой с работы в семь вечера. В квартире пахло готовой едой из отдела кулинарии. Жирный этот запах Полина узнала еще от лифта. А ведь тысячу раз просила свекровь не кормить детей покупными котлетами, крутить домашние. «Тебе надо, ты и крути», – неизменно отвечала свекровь. Полина обижалась, жаловалась мужу и получала в ответ такое же неизменное: «Скажи спасибо, что она вообще с ними сидит». Полина спасибо не говорила, потому что свекрови всё равно заняться нечем, пусть сама поблагодарит за то, что хоть какой-то смысл в ее пенсионерской жизни появился.

«Благодарить надо, когда душа к этому лежит, – думала Полина. – Иначе это принуждение, насилие над личностью».

Она поужинала, полистала ленту, но чужие тексты вгоняли ее в тоску. Все писали чушь. Одна загородный дом обустраивает, другая пироги печет, третья выкладывает фотки своих собак с обезьяньими мордами. Самое обидное, что в глубине души Полина этой чуши завидовала. За ней стояли, как минимум, своя собственная дача, время и настроение для пирогов, а также муж, спонсировавший питомник «Аллея гриффонов».

– Милен, ты каких собак хотела бы разводить? – спросила она у дочери.

– Я не собак, – ответила та, не отрываясь от телефона. – Я пони хотела бы.

– Я тебя о собаках спрашиваю, а не о пони! И смотри на мать, когда с тобой разговаривают!

Полина повысила голос, потому что в этот момент вспомнила, что четвертая ее знакомая постоянно тычет подписчикам в лицо успехами своих двойняшек, синхронных пловчих. Вечно она с ними куда-то моталась, сообщала о «серебре» и «золоте» и выкладывала страшные ихтиандровские рожи своих девчонок в очках и шапочках. «Двойняшки наверняка ответили бы что-нибудь умное, – с горечью подумала Полина. – Про борзых или хаски. А эта… пони!»

Милена подняла на нее удивленный взгляд, пожала плечами и снова уткнулась в телефон.

– Тимофей, а ты?

Полина с надеждой посмотрела на младшего сына.

Тима собирал из лего какое-то механическое существо.

– Не знаю я, мам, – буркнул он.

– А ты подумай! – не унималась та.

Тяжело быть матерью дебилов. Она тоже мечтала выкладывать фото ребенка с медалью на шее. Или ролик: ее дочь легко и грациозно расчерчивает воздух алой лентой. И вдруг – прыжок, и вдруг – летит, летит, как пух… Чьи там были уста-то, господи? Эболы, что ли.

– Я кому сказала, напряги мозги!

– Чево?

Полина с усилием взяла себя в руки.

– Если бы у тебя был питомник собак, то каких?

Сын воззрился на нее как на полоумную.

– Каких еще собак, мам?

«Муж кретин, и эти в него, – подумала Полина. – Только настроение испортили».

Ничего не хотелось. Ни сериала, ни соцсетей, ни даже просто валяться и мечтать о какой-то другой жизни, в которой всё было бы смутно, расплывчато, но в то же время ясно и рельефно. Она впервые подумала, что даже воздух в их квартире какой-то серенький, если присмотреться. А они ведь этим воздухом дышат… Серость, сплошная серость. Даже если она сейчас встанет и заставит себя испечь пирог, в этом пироге не будет никакого смысла. А без смысла – зачем?

«Может, сироту взять из детдома? – задумалась Полина. – Или купить шпица… Шпицы хорошенькие, не то что гриффоны дурацкие».

Хлопнула дверь: вернулся с работы муж.

Полина очень обрадовалась. Но не мужу, а тому, что теперь можно с полным правом уйти.

– Гена, я убежала! – Она подкрасила губы и ватной палочкой собрала с нижних век осыпавшуюся тушь.

– Куда? А ужин где? – изумился Гена.

– У тебя руки есть, сообразишь что-нибудь сам.

– Ты далёко собралась-то?

– По делам, – уклончиво ответила Полина.

– К подруге? – туповато настаивал Гена, вернее, Генин голос из прихожей.

– Можно и так сказать.

За ее спиной в дверном проеме ванной комнаты выросла мужская фигура. Гена, который до этого был представлен гнусавым голосом и шуршанием одежды, явился во плоти. Полина замерла с ватной палочкой под глазом.

– Ты к этой своей, что ли? – другим тоном спросил муж.

– Ты о чем?

– Ты к своей кидале собираешься?

– Ее зовут Алла, – оскорбленно напомнила Полина.

– Я так и сказал. Кидалла!

Полина даже не знала, что ее больше раздражает: его глупая острота или выражение самодовольства на лице.

– Извини, но тебе этого просто не понять, – сухо сказала она.

Муж потащился за ней в спальню. Там он прислонился к шкафу, сложил руки на груди и стал наблюдать, как она одевается.

– Поль, я как бы всё понимаю, – примирительно начал он (Полина подумала, что на миролюбивый лад его настроила ее полуголая попа, и смягчилась). – Но пять тысяч – это деньги, нет?

– Я вообще-то не на шее у тебя сижу.

– У нас с тобой типа общее ведение хозяйства. Всё в одну копилку.

– «Типа общее», – передразнила Полина. – Взрослый мужик, а от слов-паразитов не можешь избавиться.

– А по сути возражения будут?

Жена молчала, и он продолжил:

– Если бы я каждую неделю отстегивал пять тыщ, не знаю, на посидеть с мужиками – тебе бы норм было?

– Господи, да какие у тебя мужики! Задроты, что ли, эти твои, Ленечка и Ярик?

Муж выжидательно молчал, и это молчание на нее давило. Она собралась с мыслями.

– Во-первых, не раз в неделю, а раз в две.

– Ну, раз в две отстегивал бы, – упорствовал он. – Чо, нормально всё было бы?

– Ну нормально, – сухо сказала Полина.

– Ты бы весь плинтус сгрызла от злости. И мозги мне тоже заодно. Двойные стандарты, не?

Она обернулась к нему и проникновенно сказала:

– Гена, пойми: если бы ты бухал с Яриком, это была бы пустая трата денег. А для меня мои встречи с Аллой – это профилактика выгорания. Психотерапия! – Полина обрадовалась, что нашлось подходящее слово. – Лечение разума и души.

– После лечения какой-то результат должен быть, я слышал, – заметил Гена. – Ну там, знаешь, болячку извести. Из депрессии выйти. А ты просто вбухиваешь деньги месяц за месяцем. Зачем, Поль?

– Мне от этого легче! Что в этом плохого?

– Я мог бы тебе сказать, что минус десятка в месяц – это уже само по себе не очень радует. Но твоя Алла – это и без десятки плохо.

– Да почему?! Что такого-то, если она меня направит, укажет правильный путь? Даже не укажет, нет… Она просто предупреждает, что может случиться.

Муж смотрел на нее с выражением, очень похожим на жалость, и Полине стало не по себе.

– Считай, это у меня вместо маникюра, который я сама себе делаю, а не в салоне сижу. Или вместо новой сумки. Которых ты мне, между прочим, не даришь, я их сама себе покупаю.

Довольная тем, что уколола его напоследок, Полина вышла из квартиры.

Однако у победы был неприятный привкус. Она прошла пешком два квартала, надеясь, что это ощущение рассеется. Легче ей стало только тогда, когда Алла открыла дверь.

– Аллочка, спасибо, что нашла время!

– Поленька, ты же знаешь: для тебя – всегда!

Женщины звонко расцеловались.

В квартире пахло сандаловыми палочками и кошачьим туалетом. Навстречу Полине вышел, подметая белым брюхом пол, роскошный персидский кот с голубыми глазами.

– Проходи, проходи… Как у тебя дела, дорогая?

Полина уселась за стол. Быстрые руки Аллы тасовали колоду карт.

– Старую для тебя взяла, любимую, – между делом сказала она. – Выглядишь хорошо! А глаза печальные. Что ж у нас, у девочек, глаза-то всегда печальные, хоть есть счастье, хоть нету… Платочки белые, глаза печальные, не зря сам Таривердиев написал музыку к этим стихам. Они ведь только на первый взгляд безыскусные, а если присмотреться – про нас, про нашу жизнь, про поиски счастья…

В самом построении фраз Аллы было что-то успокаивающее. Ее хотелось слушать и соглашаться, не вдумываясь.

– Да как тебе сказать, Аллочка… Вроде всё так, но присмотришься – и всё неправильно.

– Ну что, например?

«Дети у меня дураки и муж – слоняра жадная», – чуть не ляпнула Полина. Но спохватилась, что это звучит как-то… по-мещански, что ли.

– Ну вот столовую в школе у детей отменили. Вроде всё так правильно объяснили: и что финансирование теперь не на школу, а на комплекс, и что самоокупаемости никакой… Но в результате все детки – без еды. А в комплексе – три тысячи человек, между прочим. Ходят слухи, нашли какого-то поставщика горячих обедов… Вроде качество нормальное, но дорого будет – жуть. И пока ничего с места не сдвинулось, конкурс какой-то придумали, не знаю…

– Ничего, всё постепенно наладится, – успокоила таролог. – Случается, что какие-то события выбивают почву у нас из-под ног. Но если приглядеться, это землетрясение сдвигает тектонические пласты, которые выстраиваются заново. И позволяют, например, возвести дом в таком месте, где прежде это было невозможно.

«Какая глубокая мысль», – подумала Полина. А вслух у нее вырвалось:

– Дом-то сейчас не укупишь. Столько денег хотят… Ужас. Только ждать наследства.

– Есть ли у тебя ситуация, в которой ты хочешь разобраться глубже? – задушевно спросила Алла. – Или вопрос, на который ты не можешь найти ответа? Два варианта решения, перед которыми ты колеблешься?

Всё это она говорила каждый раз перед тем, как разложить карты. Но почему-то именно сегодня Полина мучительно задумалась.

«Гена – жлоб. А его мамаша отказывается нормально сделать котлеты собственным внукам». Этот всхлип души надо было перевести на более солидный язык. Карты не должны давать расклад по котлетам, это Полина чувствовала и даже опасалась, что они могут обидеться.

– Взаимопонимание с родственниками, – сформулировала она и спохватилась: – А! И еще где денег взять!

– Я приняла твой вопрос и твое беспокойство. – Алла приложила ладонь ко лбу. – Посмотрим, что ответят нам карты. – Она использовала один из самых известных раскладов – «Кельтский крест». – Я вижу сложности в твоей текущей ситуации, – размеренно говорила Алла. – Препятствия на этом пути преодолимы, но потребуются усилия. Шестерка Жезлов! Предзнаменование успеха и стабильности! – Она выглядела обрадованной. – Поленька, карты говорят о торжестве воли над обстоятельствами.

– Но это ж вроде бы младший аркан? – нахмурилась Полина.

– Так и есть. И все же он несет в себе мощный потенциал преображения. И Колесница следом – это значит, что сейчас самое время получить желаемое. Мотивация, амбициозность и контроль помогут на этом пути.

Кроме этого, Полине выпал Отшельник, направляющий ее на путь духовной истины, а также Туз Пентаклей, предвещающий финансовую поддержку. «Ах, какой хороший сегодня расклад, сердце радуется», – говорила таролог.

Намного больше, чем значения карт, Полину успокаивал мягкий, обволакивающий голос Аллы. Слушая ее, она как будто впадала в анабиоз. Муж, дети, дуры-покупательницы, вечная нехватка денег, ссоры со свекровью – всё оставалось в другом мире. А сама Полина уже принадлежала иному, высшему уровню, где к ней были внимательны и звезды, и карты, и мировые энергетические потоки.

Когда всё закончилось, она положила деньги на тумбочку.

– Чтоб у тебя всегда были и у меня приумножались, – поблагодарила Алла традиционной формулой. – Будь здорова, Поленька! Какая ты удивительная все-таки, – воскликнула она, глядя, как та заматывает шарф перед зеркалом. – Редко встретишь, чтобы природная красота сочеталась с одухотворенностью…

Закрыв дверь за клиенткой, Алла взяла телефон.

– Прости, не могла ответить, – устало сказала она в трубку. – То одна овца, то другая… Обострение у них сегодня, что ли. Да, подъезжай. Пять минут – и спущусь.

Александр Пономарев дожидался ее возле цветочного магазинчика. К телефонным разговорам он питал необъяснимое отвращение и всегда назначал личные встречи.

Они уселись на скамейке возле пустой детской площадки.

– Что-нибудь интересное за неделю было? – спросил Пономарев.

– Сорок процентов – расклад на чужие измены, сорок – на собственные, двадцать – люди денег хотят. Всё как обычно.

– А жалуются на что?

– Что трамвай стал ходить с большими перерывами и что в комплексе на три тысячи детей столовую закрыли. Что-то еще было… А, поликлинику перенесли, пенсионерам придется на две остановки дальше ездить. А раньше ходили пешком. В общем, ерунда.

– Подожди, – нахмурился Пономарев. – Столовую закрыли? Что за комплекс?

– Дай сообразить… Эта овца живет неподалеку, значит, бывшая триста шестая, тысяча двадцать четвертая, школа здоровья и два детсада. Сейчас же сливают сады и школы почем зря, говорят – так выгоднее. А по-моему, просто воровать так легче…

Пономарев что-то занес в книжечку. Писал он заостренными значками, похожими на руны.

Еще год назад Алла не удержалась бы и полюбопытствовала, зачем ему знать про школьные обеды. Но теперь она сидела молча. Пономарев собирал самые разные сведения, порою – совершенно чепуховые: вроде того, что в цветочном магазине раз в два месяца полностью меняются все продавцы. Алла послушно приносила то, что сообщали ей клиентки, точно синица – клочки собачьей шерсти в гнездо.

Если бы Алла могла, она бы соскочила. Черт с ними, с деньгами и с новыми клиентами. Сидела бы на своем шестке, окучивала окрестных дур.

А ведь поначалу она даже приглядывалась к нему, идиотка. Что это у нас – мужчина? Чистый, ухоженный и без кольца? Ах ты мой птенчик!

Когда захрустели косточки, причем ее собственные, стало ясно, что это птенчик птеродактиля.

Иногда Алла подумывала всё бросить, сунуть кота в переноску и уехать на край света. Она бы так и поступила. Если бы не твердая уверенность, что её отыщут и там.

– Когда у тебя Кораблева? – спросил Пономарев.

– Завтра в двенадцать. Что ей сказать?

Он сверился с записной книжкой.

– Скажи, чтобы не отказывалась от новых возможностей. Прибавь что-нибудь про неожиданных людей, через которых они могут приходить. Есть у тебя в картах карлик?

– Карлик? – Алла растерялась. – Нет. Есть шут.

– Шута не надо, – без улыбки сказал Пономарев. – Ладно, сообразишь что-нибудь сама, не мне тебя учить. Гнома, в конце концов, подрисуй где-нибудь в углу.

Она так и не поняла, смеется он или говорит всерьез. Напоследок он вытащил из кармана конверт.

– Новые возможности, запомнила?

Когда Пономарев ушел, Алла вытерла со лба противный липкий пот и медленно пошла домой.

* * *

Человек, которого называли Католиком, сидел в своем кабинете.

На столе перед ним лежала фотография сухопарого, щегольски одетого старика с короткой бородкой. Старик был в легком сером костюме и шляпе. В руке он сжимал трость.

– Из крапивы извлекай нитки, из полыни – лекарство, – пробормотал Католик. – Что, интересно, у тебя в тросточке? Что у него в кармашшшке, моя прелессссть?

В дверь постучали.

– Войдите, – лениво разрешил он.

Первым внутрь скользнул Пономарев. Бурова – следом.

– Марина Яковлевна, медведица моя драгоценная, – пропел Католик, выходя из-за стола. – Александр, сокол ясный!

Объятий помощникам не распахивал: не те у них были отношения. Но показать, что рад их видеть, должен был обязательно. Пономарев чувствителен к ритуальным знакам внимания и крайне самолюбив. Буровой просто нравится, когда начальник оказывается рядом и она может взглянуть на него сверху вниз.

– Ну что, какие новости? Что нашлось? – спросил он, вернувшись в свое кресло. – Надеюсь, что-то дельное?

– Про Гройса я вам уже вкратце излагал, – отозвался Пономарев. – Дополнения есть, но не скажу, что серьезные.

Он сел на стул: собранный, остренький, как свежезаточенный карандаш, в белых кедах и с длинной серебряной серьгой в виде булавки. Свитерок еще этот… рванина помоечная. Серьга снималась за секунду, дизайнерский свитерок выворачивался и превращался в благопристойную серую одежку. Серый для Пономаря – самый подходящий цвет.

Марина, звезда его, Мариночка Яковлевна, развалилась в кресле. Почему-то сидя она казалась массивнее, чем стоя. Католик подозревал, что Бурова много ест не столько из любви к жратве, сколько из необходимости поддерживать форму. Высокий толстяк может быть грозен, низенький – комичен, но толстяки среднего роста выглядят максимально безобидно.

Седина у отросших корней. Глаза припухшие, улыбка жалкая. Вечно она обвешана какими-то сумками, авоськами, пакетами, это не считая рюкзака, с которым она никогда не расстается. Вот и сейчас: со спины его сняла, но поставила не на стул, а между ног. Формой он напоминал небольшую торпеду.

– А что по двум другим? – спросил Католик.

– Ну, небогато.

– Ладно, давай сначала дополнения по Гройсу.

Пономарев вытащил папку из сумки и протянул ему.

– Полная медицинская карта. Можно его вообще не трогать. Он раньше сам загнется.

– Недооцениваешь ты, Саша, подобных сморчков, – пробормотал Католик, листая карту. – Такие не загибаются. Они консервируются и сохраняются в собственном яде, подобно скорпионам, в любую секунду готовым ужалить насмерть.

– Скорпионы не сохраняются в собственном яде, – голосом отличника-зануды сказал Пономарев. – Вы путаете с настойками, которые продаются в туристических магазинах Китая и Вьетнама. Сами китайцы, насколько мне известно, эту мерзость не употребляют.

– Может быть, может быть… – Католик листал медицинскую карту. – Поджелудочная у него, видел? Тарелка жирных пельменей или, допустим, блинчики с соленой форелью… Как полагаешь, Марина?

– Форель еще тратить на эту сволоту, – равнодушным басом сказала Бурова.

– Имеется в твоем замечании резон… А, минуточку! Аллергия на капсаицин. Интересно-интересно… Ладно, Саша, давай по новой, у меня половина выветрилась из головы. Ты понимаешь, что нам некем заменять Игнатова? – неожиданно вспыхнул он. – Полстраны идиотов, а мы экстрасенса для них найти не можем. Ты видел, кого нам предлагают? Рыла эти дебильные – видел? Я от них не интеллекта требую, дай бог, чтобы под себя не ходили и мыла не ели. Но харизма-то должна быть! Фото- и киногеничность – должна, я вас спрашиваю, или нет? Или можно взять любого подзаборного Ваньку, прыщи ему вывести и пустить в эфир?

Подчиненные терпеливо пережидали мимолетную грозу.

– Давай про Гройса, – распорядился Католик, так же мгновенно остыв. – Семьдесят шесть лет, биография кучерявая – это я помню. А детали?

– Под лупой его рассмотреть не удалось, но кое-что известно, – спокойно ответил Пономарев. – Профессиональный мошенник широкого профиля. Ходят слухи, что принимал активное участие в аферах с драгоценными камнями. Выставил казино «Золотой дракон» еще в девяностых, но тут больше разговоров, чем фактов. Продавал поддельные картины, занимался фарфором, восемь раз учреждал под разными фамилиями благотворительные фонды, снимал пенки и растворялся. Работал один, кроме короткого периода, когда взял в ассистенты собственную племянницу.

– Племянница? Молодая и красивая? – оживился Католик. – Приспособить бы ее к делу…

– Дохлый номер. Живет с мужем на краю света, чуть ли не в Парагвае. С Гройсом связи не поддерживает. Одно время он жил где-то под Лазаревским, но долго там не протянул, вернулся в Москву. Видать, что-то у него пошло не так, когда попытался заняться честным бизнесом.

– Что за бизнес?

– Гостиницу держал.

– Ну, это и впрямь опрометчиво, – согласился Католик.

– У него вроде бы вышел конфликт с местными, но это надо проверять, – сказал Пономарев. – В детали я не вдавался. Насколько известно, в настоящее время полностью отошел от дел. С Селивановым его связывает давнее знакомство, но общались они редко. У Левашовых побывал по просьбе Селиванова-младшего, чтобы установить, есть ли связь между Воденниковой и самоубийством. Предпочитает французскую и итальянскую кухни, регулярно встречается с друзьями, из постоянных точек посещения – бассейн в спортивном клубе, массажист, ювелирный магазин некоего Вермана, итальянский ресторан на Чистых прудах.

– Женщины? – осведомился Католик. – Братья-сестры, внебрачные детки, любимая собачка?

– Ни женщин, ни семьи. Из собачек только попугай. Ну, всем ясно, что девка эта, Касимова, не зря при нем пять дней в неделю. Вряд ли она только овощные супчики ему готовит и морковку протирает.

– Ну, давай тогда про нее. Подожди, – спохватился он, – а где самое интересное по Гройсу? Что со слабостями? Выпивает, травку покуривает? Мальчиков потребляет в частных борделях? Девочек щупает в метро?

– Не имеется таких сведений.

– Тьфу ты, елки-палки. Ну, тогда давай про его потаскушку.

– Айнур Касимова, двадцать два года. Информации по ней мало. В Москве с четырнадцати лет, образования нет, зарабатывает уборкой в частных домах. Проходила свидетельницей по делу об убийстве Фархада Рамиева – помните такого? Гройс ее выкупил, а виновной в итоге была признана жена. Уйгурка.

– Кто уйгурка?

– Касимова, – терпеливо сказал Пономарев. – Про мать ничего не известно, отец умер вскоре после переезда при невыясненных обстоятельствах. У Гройса работает последние два года. Замкнута, необщительна. Мужика нет, детей не родила. Привычек вредных тоже вроде бы не наблюдается. У Гройса не живет, снимает халупу на Крузенштерна. Есть фотки ее съемной комнаты и той, в которую ее поселила Левашова.

– На кой пес они мне сдались? – изумился Католик. – Мастурбировать на трусишки этой Айгуль Бюльбюль Оглы? А хотя нет, подожди-ка… Покажи.

Пономарев протянул ему смартфон.

Тот пролистал снимки, подолгу задерживаясь на каждом. Бурова кинула вопросительный взгляд на Пономарева: «Что там?» Тот коротко пожал плечами: «Без понятия».

– А фотографии комнаты до того, как Касимова в нее вселилась, у тебя, конечно же, нет, – странным тоном сказал Католик.

– Да как-то необходимости не возникало. А в чем, собственно говоря, дело?

– А в чем, собственно говоря, дело? – передразнил Католик. – Ты можешь выражаться не искусственным книжным языком псевдоинтеллигенции, а живыми человеческими словами? Хоть бы матом выругался, Саша! Ты же на телевидении работаешь. Здесь сами стены располагают. Матерщина высвобождает энергию, дает разрядку, внятно обозначает твою, так сказать, творческую и личную позицию! В конце концов, притягивает к тебе людей! Марина, ты заметила, что народ нашего Александра чурается? Всё потому, что ты производишь впечатление человека себе на уме, крайне сдержанного и даже высокомерного. Своей скудной речью, лишенной непечатных артиклей и оборотов, ты как бы даешь понять окружающим, что считаешь себя лучше них. А ведь это не так, Саша.

Пономарев выслушал эту тираду не моргнув глазом.

– Фотографий нет, – повторил он.

– Хрен с ними. Я вам обоим ответственно заявляю, что, с высокой долей вероятности, у вашей Касимовой психическое расстройство. Обсессивно-компульсивное, полагаю. Это как минимум.

Пономарев и Бурова одновременно встали и подошли к столу.

– Изучайте! – Католик толкнул к ним телефон с фотографией. – Внимательно изучайте, а не как вы обычно это делаете, тяп-ляп – и готово! – Он выждал не больше десяти секунд, которых заведомо не могло хватить, и совершенно обыденным тоном добавил: – На подоконник смотрите. Что видите?

– Два фикуса искусственных, – сказала Бурова.

– Ничего странного в них не замечаете? Ну разуйте же глаза, родные. Вы видите, что они совершенно одинаковые?

– Да вроде бы так и задумано, – растерянно пробормотала Марина.

– А ты на стволик у правого взгляни. Что это за следы?

– Похоже, сигаретой прижигали. Курит она, что ли?

Католик вздохнул.

– Олухи вы мои бесценные, это не ожоги, а следы от отломанных веток. Фикусы были разные. Она из них сделала одинаковые. Чтобы все веточки – на одной высоте. И еще выровняла их, чтобы стояли, как солдаты на плацу.

– Может, ей скучно было? – предположил Пономарев.

– Может, и так. Но ты на ее собственную комнату взгляни непредвзято. На тюремную камеру похоже, тебе не кажется? Да в камере и то побольше личных вещей. Где картинки на стенах? Портрет папаши? Цветочек в вазочке? Камешек на память из Алупки? Где сувениры, личные вещи, безделушки, милые сердцу любой женщины? Ни-че-го. Стерильно. Фикусы ей убрать было некуда, если только в шкаф, но я подозреваю, у нее и в шкафу такой же параноидальный порядок. Горшки его здорово бы подпортили. Вот она их и привела к единообразию.

– Точно, больная, – сказала Марина. – Я знаю, почему она свихнулась. Два года обслуживать вялый стручок… Девка молодая, красивая. Ей жизни хочется, а не это всё.

– Каким образом нам может помочь ее психологический профиль, я пока не понимаю. – Пономарев вернулся на место, сел и вытянул ноги. – Про водителя излагать?

– Излагай, Сашура, не держи в себе.

– Никита Маевский, тридцать лет, родился в Чебоксарах. Отец – военный, мать – медсестра. Все детство провел по гарнизонам. Навыки рукопашного боя, пока не очень понятно, какого происхождения. После школы поступил в Казанское высшее танковое командное училище. Был отчислен с третьего курса.

– Любопытненько! – заинтересовался Католик. – За что? Ну, на первом курсе понятно, за что выкидывают. За грубое нарушение воинской дисциплины и неуспеваемость. А на третьем? Экзамены провалил?

– Учился блестяще. Отчислен за драку и кражу.

– Прости? – изумился Католик.

– За драку и кражу, – раздельно повторил Пономарев.

– Подробности?

– Подробностей нету.

– Голубчик мой Сашенька, ты скажи хотя бы, были разнесены эти проступки во времени или случились одномоментно? – взмолился Католик. – Украл ли Маевский деньги одной рукой, второй начищая морду сокурснику? Или сначала обокрал убогого, а затем, не вынеся душевных страданий, вдобавок избил из чувства противоречия? Или выудил кошелек из кармана на бесчувственном теле? Ведь это три разных поступка! А значит, три разных характера, Саша.

Бурова неприятно засмеялась.

– Не представляю, над чем тут иронизировать, – пожал плечами Пономарев. – Я проделал немалую работу, вытащил подробности его биографии из забвения… Попробовали бы сами!

– Милый, полностью признаю твои заслуги! И Марина признает. Правда же, Мариночка?

– Вот те крест, – согласилась Бурова.

Пономарев обвел их ничего не выражающим взглядом и снова раскрыл свой блокнот.

– После Казани Маевский отслужил год в армии. По возвращении стал гонять в Москву машины из Китая. Подвизался в частной охране, работал с грузами, потом внезапно сделал финт ушами и завербовался на год на рыболовное судно на Белом море. Вернувшись, просидел полгода охранником в шарашкиной конторе. Последний год – водитель такси. При каких обстоятельствах познакомился с Гройсом, неизвестно. Возит он его на своей машине последние восемь месяцев.

– Что-то ни бельмеса из этой характеристики не вырисовывается, – пробормотал Католик, покусывая карандаш. – Что за человек такой, который сегодня тачки гоняет из Китая – не самая легкая работенка, между прочим, – а завтра штаны просиживает за оклад в размере прожиточного минимума? Странно мне это, ребятки, очень странно… Увлечения? Подружка? Слабости?

– Жены нет, про подружку неизвестно. Родители-пенсионеры живут в Киржаче. Своей недвижимости у Маевского нет, так же, как и у Касимовой. Пока все.

Католик снял очки и принялся тщательно протирать стекла.

– Очки в каком-то смысле заменяют одну из функций сигарет, – наставительно сказал он. – Если требуется взять паузу, можно не закуривать, что очень вредно для здоровья, а всего лишь достать салфетку и очистить линзы.

– А зачем вам пауза? – поинтересовался Пономарев. – Кстати, ваши манипуляции с очками смотрятся довольно искусственно.

– Паузы в нашей неестественно ускорившейся жизни просто необходимы, Саша…

Католик нацепил очки и уставился на помощников.

– Пока всё идет по плану, – другим тоном сказал он. – Но эти трое очень уж шустрые. Что не может меня не беспокоить.

– Особенно Маевский, – согласился Пономарев.

– Особенно Касимова, – возразила Марина.

– С Маевским всё вышло вполне ожидаемо. – Католик развернулся вместе с креслом к Буровой. – А вот что случилось с девицей?

– Стечение обстоятельств. Не в мою пользу.

– Уверена?

– Ее толкнули, от удара она пришла в себя.

– М-да. Ну что ж… Раз эта часть плана сорвалась, давайте понаблюдаем, что произойдет дальше. Чутье подсказывает мне, дети мои, что они не уймутся.

– Убрать их по одному, – спокойно сказал Пономарев. – Я, между прочим, сразу это предлагал, а вы меня послали в желтухинский офис. Ну, липу они проглотили. Но что дальше-то?

– Из крапивы извлекай нитки, из полыни – лекарство, – задумчиво проговорил Католик.

– Нагибайся только затем, чтобы поднять павших, – продолжил Пономарев. – Имей всегда больше ума, чем самолюбия. К чему здесь Эпикур?

– Эпикур всегда уместен. Но я-то обдумывал, что полезного можно извлечь из Гройса.

– Желчь, – буркнула Марина.

– Не только, душа моя, не только. Гройс – человек способный. Он нам послан свыше, чтобы решить некоторые наши проблемы… Вернее, одну проблему. Самую серьезную.

Пономарев поймал его взгляд и подался вперед:

– Вы хотите его использовать в…

Он сделал паузу, и шеф пришел ему на помощь:

– В размене фигур, назовем это так.

– Каким образом?

– Гройс – это джокер. Он может обернуться любой картой. Марина, напомни: какие бывают арканы в этом вашем таро?

– Старшие и младшие.

– А если, скажем, королевский аркан? Встречается такое?

– По-моему, нет. Хотите, выясню у кого-нибудь из наших?

– Это лишнее. Если мы пожелаем иметь королевский аркан, кто может нам помешать? Ладно, переходим к делам насущным. Новости есть?

– У меня тишина, – отозвалась Бурова.

– Я не услышал от своих ничего, заслуживающего внимания, – начал Пономарев. – Меня заинтересовало только одно сообщение. Клиентка пожаловалась, что в образовательном комплексе закрыли столовую. Ищут поставщика обедов и даже, вроде бы, кого-то нашли.

– Выясни подробности, – распорядился Католик. – Тема любопытная и многообещающая. За школьные обеды родители будут платить всегда. А у нас, между прочим, имеется господин Чертков, который мог бы занять эту позицию…

Пономарев поморщился.

– У Черткова не цех, а помойка.

– Сегодня помойка, завтра образцовое предприятие быстрого питания. В администрации, зуб даю на отсечение, уже готовятся объявить тендер, потому что место это хлебное, сам понимаешь. В буквальном и переносном смыслах. Разберись, кто ответственный, и пропихни к ним Черткова. Отдавать такой жирный кусок в чужие лапы мы не будем.

Пономарев осуждающе покачал головой, но в книжечку свою занес.

Католик с улыбкой наблюдал за ним. Сашу Пономарева он выкупил много лет назад. Натурально выкупил, выложив за него приличные деньги.

Если начистоту – все, что были.

Сашу Пономарева, которого в те времена все называли незатейливо – Пономарь, маленького щуплого Сашу в очочках и бусиках, неуловимо напоминавшего крысеныша, поймали серьезные люди и готовились показательно казнить. Саша совершил сразу несколько преступлений, из которых только одно – по незнанию. Во-первых, он залез на чужую территорию и обыграл в карты баранов, уже приготовленных на заклание местной командой. Пономарь провернул это виртуозно, нагло и быстро. Профессионалы опомниться не успели, а он уже отчаливал вместе с кассой.

Ну, собирался отчалить.

Чтобы объяснить залетному голубю, что так поступать нехорошо, были посланы двое. Дельные ребятки, опытные. С большим арсеналом веских аргументов.

Пономарев воспользовался их же аргументами. Обезображенные трупы обоих к утру следующего дня выловили в реке.

Никто такого не мог предсказать. В крысеныше видели ловкача, дерзкого жулика, которому один раз крупно повезло. То, что ловкач оказался еще и отмороженным, неприятно удивило даже местных бандитов. Однако он попался им вовремя. Как раз шли разговоры о какой-нибудь внятной акции устрашения – очень уж много полезло на плодородную землю новичков со всех сторон.

Католик, случайно узнавший о происходящем, получил запись карточной игры Пономарева и внимательно просмотрел от начала до конца.

В картах он ничего не понимал. Но за столом, кроме Пономаря и местных шулеров, сидели чех, финн, француз и англичанин. И с каждым Пономарев успел пообщаться на его языке.

– Звучит как начало анекдота, – пробормотал Католик. – Садятся как-то играть чех, финн, француз и англичанин, а бармен им и говорит…

Действуя с величайшей осторожностью, он добрался до человека, решавшего судьбу крысеныша. Для этого потребовалось три промежуточных фигуры, и последняя даже под пытками не смогла бы назвать, кто стоит за предложением выкупить Сашу Пономарева, потому что не знала заказчика. Католик предложил очень щедрый обмен.

Естественно, невинно пролитая кровь двоих быков не могла остаться неотмщенной. Их коллеги этого не поняли бы. Поэтому перед казнью случился эксцесс исполнителя: Пономарь, содержавшийся в подвале, был зверски избит одним из охранников. Человек непредвзятый сказал бы, что его избили до неузнаваемости.

Кто в итоге был казнен, Католика не интересовало. Он получил своего крысеныша. Вернее, он получил тело, в котором едва теплилась жизнь. Условия договора были нарушены, но формально Пономарев все-таки считался живым. Именно так и ответили Католику, когда он попытался высказать претензии.

Без всякой надежды он сдал его врачам. Всё его предприятие теперь выглядело довольно безнадежно. Не говоря о том, что для оплаты медицинской помощи Католику пришлось влезть в долги.

Однако Пономарев выкарабкался. Он оказался невероятно живуч. На восстановление ушел почти год. Католик опасался, что подобрал психопата, и первым, кого прирежет Александр, встав на ноги, будет его спаситель. Иногда он сам себе удивлялся: зачем, ради чего он вбухал огромные деньги, провернул сложнейшую операцию и потратил целый год? Ради человека, о котором ему практически ничего не известно? Что за дурная блажь, что за прихоть?

За следующие пять лет каждый рубль, вложенный в крысеныша, окупился стократ.

Саша Пономарев был полиглотом, карточным шулером, обладал феноменальной памятью на лица и такой же феноменальной способностью менять внешность. Он знал блестяще восемь языков и понимал еще шесть. Это был серьезный сосредоточенный молодой человек, хорошо образованный, когда-то научившийся убивать и подходивший к этому занятию творчески, но без острой радости, присущей садистам.

Ему достаточно было наклеить бородку, чтобы превратиться в другого человека. Зачесанная назад челка и очки правильной формы прибавляли ему десять лет. Настоящий возраст Пономарева определить было практически невозможно. Обычно он являлся в виде энергичного парня лет тридцати, типичного москвича со стаканом лавандового рафа, в куцем дизайнерском пиджачке, с проводками наушников, болтающимися на шее. У такого парня должны были быть беспроводные наушники, о чем и сказал ему однажды Католик. «Я консервативен», – улыбнулся в ответ Пономарев.

Следующую его жертву нашли задушенной. Только тогда Католик наконец догадался присмотреться внимательнее к проводкам.

Из Пономарева вышел идеальный куратор. Он был исполнителен и неутомим. Ему можно было поручить что угодно. Он умел имитировать акценты, походку, почерк, смех… В толпе Саша растворялся без следа за три секунды, словно переставал существовать и воплощался в дюжину прохожих: тетку с баулами, студентку с цветными волосами, поддатого мужичка, старуху, бывшего военного… По заданию Католика Пономарев убивал, выслеживал, договаривался, награждал и наказывал.

И был ему абсолютно предан.

Живы ли его родители и откуда он, собственно, взялся, Католик так и не узнал. Мог бы… Но что-то удержало его от этого поступка. Так опытному охотнику, оказавшемуся в незнакомом лесу, интуиция подсказывает не делать следующий шаг на сочную зеленую траву, в которой сияют крошечные белые цветы. И тот медленно обходит лужайку по широкой дуге.

Пономарев, кажется, был асексуален. В эту сферу его жизни Католик тоже не лез, но ни девушки, ни парня у его помощника никогда не было. Проституток он не водил, а когда однажды Католик поинтересовался, как он сбрасывает напряжение, тот процитировал анекдот: «А я и не напрягаюсь». Дважды в неделю Саша гонял в картинге, демонстрируя невероятные скорость и реакцию, регулярно посещал театр, высиживал двадцать минут первого действия и уходил. Не пил. Всегда носил с собой склянку с кокаином и на предупреждения шефа, что он как-нибудь доиграется и его возьмут за хранение и сбыт, не реагировал. Католик плюнул и подарил помощнику крошечную табакерку, серебряную с зеленой эмалью. Изящнейшая вещица, причем антикварная. Использовалась она, как сказал продавец, именно в роли марафетницы. Пономарев обрадовался подарку как ребенок.

Если Пономарев чего-то и боялся, Католику не было об этом известно.

Была у Саши еще одна особенность: его не кусали насекомые. Никогда. Даже комары. Католику однажды довелось наблюдать, как Пономарев идет через сад, окруженный роем рассерженных пчел. В дом он вошел без единого укуса.

Даже Марину Бурову привел к нему именно Пономарев.

Но с Буровой была своя история.

* * *

Шоу «Магический бой» было куплено у французов. Католик только диву давался, как лягушатники сумели, во-первых, породить такую богатую идею, а во-вторых, ничего из нее не извлечь. Рейтинги у шоу были очень низкие. Оно никого не интересовало, кроме выживших из ума старух.

Католик купил его за относительно небольшие деньги. В Пономарева ему пришлось вложить куда больше.

Сначала над ним посмеивались. Передача, в которой экстрасенсы демонстрируют свои способности? Чушь. Это не будет востребовано, говорили ему. Французы провалились, и из этого нужно сделать выводы, а не тащить на российскую почву иноземную фигню!

Католик сделал выводы.

В шоу были вложены огромные деньги. Он нашел продюсера и сумел объяснить, что надеется получить.

Но деньги – это была только половина успеха. Католику как никому другому было известно, что в его сфере они протекают сквозь пальцы быстрее, чем вода, а главное, ничего не гарантируют. Нужны люди. Профессионалы.

Про него говорили, что он бредит своим детищем, и это было правдой. Он мысленно выстраивал свой «Магический бой» по кирпичикам, он спал по пять часов в день урывками, но даже во сне продолжал перебирать варианты, чтобы отобрать лучший. Он делал не просто шоу – он закладывал в почву семена будущего леса.

Никто этого не понимал. Даже умница Пономарев смотрел на него с недоумением. Но так же, как в озверевшем крысеныше Католик когда-то разглядел уникума, он прозревал, во что вырастет его шоу, если все сложится как надо.

Он приложил для этого колоссальные усилия.

Лучшие сценаристы писали сюжеты для передачи. Лучшая команда ездила по всей стране, разыскивая для него людей, называющих себя экстрасенсами. Лучшие операторы снимали невероятную по выразительности картинку. Каждого участника Католик отбирал лично. За персонажами часами наблюдали психологи: речь, поведение, мимика, жесты – всё анализировалось, чтобы потом лечь в основу психологического профиля. Католик отбрасывал невротиков – они были слишком нестабильны. Отбраковывал тех, кто был убежден в истинности своего дара: с сумасшедшими он старался не иметь никаких дел. Разъезжались по своим провинциальным городам слишком жадные; плохо поддающиеся влиянию; с низкими показателями интеллекта и слишком высокими; агрессивные; ленивые; неряшливые.

Среди оставшихся Католику предстояло вычленить тех, кто мог стать звездой. Они должны были обладать чем-то большим, чем киногеничность. Существовало кое-что трудноуловимое, некая черта, не имеющая названия, невидимая золотая пыльца, которой телевизионная фея осыпала редких счастливчиков. Эти люди должны были возбуждать в зрителях любопытство и приковывать взгляды.

Красота была для этого не обязательна. Пожалуй, она даже мешала.

Впрочем, двоих красавчиков в свое шоу Католик все-таки взял.

– На них должно быть интересно смотреть и мужчинам, и женщинам, – объяснял он своей команде. – Обязательно включите в шоу любовные линии. Не распутство – вы слышите меня? – не распутство, которое вы обычно принимаете за чувства, а настоящую любовь. Поиграйте разными сочетаниями. Прикиньте пары. По каждой любовной линии наметьте основные вехи, по которым они будут развиваться. Распишите сценарии. Завтра утром они должны быть у меня. С Авдеевой просится страсть, потом измена, скандал – в общем, что-нибудь такое, остренькое. Гришаева больше подходит под сильное романтическое чувство. Пусть колеблется между двумя мужчинами, не может сделать выбор… Думайте, думайте! Раздражайте зрителю вкусовые сосочки!

В своих мечтах Католик доходил до передач, в которых будут сниматься отпрыски нынешних участников.

– Идущий за мною сильнее меня, – говорил он и тихо посмеивался.

Если вначале многие не стеснялись заявлять вслух, что он свихнулся, то с выходом первого сезона критики прикусили языки.

Шоу имело колоссальный успех.

– Не вздумайте расслабиться, – предупредил Католик свою команду. – Наша задача не выполнена даже близко. Это игра вдолгую. Собрались, дети мои, у нас еще очень много работы!

Его герои после окончания сезона ни в коем случае не должны были выпасть из фокуса общественного внимания. На это работала, не покладая рук, грамотная пиар-служба.

– Зрители должны следить за жизнью наших звезд. В том числе тех, кто выбыл из шоу. Разводы, новые браки, склоки, их мнения по любому поводу, даже если у папы римского пернул его той-терьер, – всё немедленно должно подхватываться и разноситься в СМИ. Интервью за интервью, вы меня поняли? Они должны торчать в каждом доме, точно портреты любимых родственников. Пусть станут людям такими же родными, как персонажи «Дома-2». Кстати, вы заметили, Борис Игнатов-то как расцвел? Просто ходячий тестостерон.

– У выпусков с его участием самый высокий рейтинг, – сказал кто-то.

– Тетки по всей стране прилипают к экранам. Вы молодцы, отличная работа. Авдеевой надо добавить сексапила. Волосы в ярко-рыжий, с хореографом пусть позанимается… не знаю, подумайте. Сделайте из нее вторую Джессику Рэббит. Секс по-прежнему продается лучше всего.

Помощники кивали, уверенные, что понимают, чего он требует. Они были молодыми, честолюбивыми и сообразительными.

Однако ни одна живая душа не представляла, насколько масштабную игру он затеял.

– Мы выведем эзотерику из маргинальной зоны в область нормы, – сказал Католик Пономареву. – Через пять лет самым обычным делом будет перед заключением сделки обращаться к семейному тарологу. А начинать, мой дорогой, всегда надо с картинки в телевизоре.

Пономарев молча впитывал.

– Китайцы не зря советуются с астрологами по поводу любых начинаний, – продолжал Католик. – Кстати, это обязательно надо использовать как пример. Тысячелетняя глубинная мудрость великой нации и всё такое… Те, кто сегодня считает экстрасенсов дичью, сами не заметят, как завтра эта дичь превратится в их повседневность. Да, многие понимают, что наши выпуски тщательно срежиссированы. Пусть! Все эти разоблачения, обсуждения нам только на руку. Можно даже слить в сеть сценарий следующего сезона, скажем, до половины.

– Вы хотите в итоге перепродать наше шоу? – спросил Пономарев.

Католик улыбнулся.

– Нет, Саша, – мягко сказал он, и глаза его просияли неземным светом. – Я хочу совсем другого.

* * *

Она так часто представлялась чужими именами, что ее собственное затерлось, потускнело. Ослабла связь, которая с детства казалась ей неразрывной.

Ей приходилось мимикрировать. Она чутко улавливала, какое имя будет соответствовать ее задаче. Ей довелось побывать Маргаритой, Верой, Изольдой (из нее получилась великолепная Изольда, с копной волос и длинной папиросой в углу ярко накрашенного рта), Ангелиной, Варварой (а вот Варвара вышла посредственная, не хватило ей какой-то… варваристости в характере)… Потом наступили хорошие времена для Елизаветы и Таисии. В последние несколько лет она представлялась Софьей.

– Сонечка наша приехала, – умильно сказала жена Чиновника, распахивая дверь. – Проходи, я уже чайник поставила.

Софье нравилось бывать в этом доме. У относительно молодой, едва за сорок, жены Чиновника были повадки доброй опрятной бабушки. Она одевалась как пенсионерка и мило хлопотала, когда приходили гости, и даже пахло от нее сладковатой пудрой в круглой картонной коробочке. Была она абсолютно беззлобной, про глупости вроде любовных интрижек никогда не спрашивала, и все ее беспокойство было только о делах мужа, важного государственного человека.

Важный человек, как прекрасно знала Софья, был чиновником средней руки. Усердным, недалеким. Без особых амбиций. К гадалке он поначалу отнесся скептически, но после того как она дала несколько хороших советов и предсказала кадровую перестановку, стал куда внимательнее.

О кадровой перестановке она, разумеется, узнала от Пономарева. А тот – от Католика, к которому информация стекалась сотнями ручейков со всех склонов. Но о существовании Католика Софья не догадывалась.

У них с женой Чиновника существовала негласная традиция: приступать к делу только после чаепития. Обсуждали всякую женскую ерунду: духи, косметику, актеров…

Пока тихая домработница убирала со стола, Софья достала карточную колоду. Пономарев дважды заставил ее повторить, что именно она должна сказать клиентке. Подвести его было страшнее, чем ослепнуть на один глаз; вернее, в перспективе это были события взаимосвязанные. Так что Софья подготовилась хорошо.

Увидев расклад, она помрачнела.

– Что такое, Сонечка? – Женщина заглядывала ей в глаза.

Та пощипала нижнюю губу, не отрывая взгляда от карт.

– Ты что-то нехорошее увидела? Скажи, не скрывай ничего.

– Вы что-то планировали в ближайшие две недели? – с видимой неохотой спросила Софья.

Клиентка растерялась.

– Ну… как обычно. Жизнь, работа. В Вахтангова собирались в четверг…

– Не надо в Вахтангова, – сдавленно попросила Софья. – Никуда не надо. – Она протянула руку к карте с виселицей и отдернула, словно испугавшись. – Я бы советовала вам отменить всё. Особенно вашему мужу. Ему нельзя принимать никаких решений.

Женщина приложила ладонь к сердцу.

– Сонечка, миленькая…

– Пока ничего страшного, – прервала ее Софья. – Но я не хотела бы, чтобы с вами… С ним… Я знаю, как вы его любите…

– Две недели? – шепотом спросила клиентка.

– Две недели, – подтвердила Софья. – Никаких решений.

Она растопырила пальцы над колодой, и карты как будто сами втянулись в ладонь, словно коровы в летающую инопланетную тарелку, зависшую над полем.

Легкое движение кистью – и на стол с шуршанием лег карточный веер. Софья стремительно выхватила центральную, перевернула и замерла.

– Странное дело…

– Да что ж опять такое! – плаксиво воскликнула женщина.

– Нет-нет, здесь уже ничего страшного… Я разложила карты на следующие две недели после того, как пройдут эти, неблагоприятные. Крайне неблагоприятные, – подчеркнула она. Пономарев учил ее, что каждую мысль надо повторять дважды в течение встречи, а в финале закрепить третьим повторением. – Удача придет со стороны демона. – Софья показала на открытую карту с изображением Дьявола.

– Как это – демона?

– Я пока не могу сказать. – Она заново разложила гадание, и снова выпал Дьявол. – Да, всё то же самое. Демон, дьявол, черт… Возможно, это какой-то знак. Рога или что-то в этом роде. Это путь из кризиса. Очень важно, чтобы вы его не пропустили.

– А если пропустим? – упавшим голосом спросила женщина.

– Ни в коем случае! Ваш супруг должен быть очень внимателен. Иначе… Что угодно, вплоть до сердечного приступа.

В конце встречи Софья закрепила пройденный материал, как и полагалось по инструкции, и оставила насмерть перепуганную женщину с напутствием поберечь любимого мужа.

Клиентка справилась превосходно. Следующие две недели ее муж провел, не выходя из квартиры. Бедолагу, согласно медицинской справке, сразил вирус, осложненный пневмонией.

Пономарев и его шеф не ожидали такого буквального выполнения их задания. Но это их полностью устроило. Чиновник не мог ничего подписать, документооборот встал, и проведение аукциона было отложено на целый месяц.

Родители школьников негодовали. Заместитель болеющего чиновника просил их войти в положение. Дети жевали бутерброды всухомятку.

Но за это время Чертков успел подготовить весь необходимый пакет документов для участия в аукционе.

Чиновник, озверевший от двухнедельного заточения под надзором супруги, у которой натурально развился невроз, вернулся к должностным обязанностям и уже к вечеру услышал от референта новую фамилию.

– Чертков? – недоверчиво переспросил он.

Неоднократные предупреждения жены всплыли в памяти. «Демон, дьявол или черт…»

– Чертков, Николай Валерьевич, – подтвердил референт.

У Чиновника легонько кольнуло под сердцем. В следующие несколько дней он развил такую активность, какой не развивал за все годы своей карьеры.

Контракт на поставку питания в образовательный комплекс, который должен был быть заключен с холдингом «Промпит-Астра», обслуживающим весь соседний округ, ушел никому не известному поставщику Николаю Черткову.