Загородный дом у Левашовых был приличный, не поспоришь. Но Айнур видала дома и побогаче. Однажды ей довелось работать у очень набожного человека, который жил, считай, собственным селом: на территории было три десятка строений разнообразного назначения, магазин, конюшня, своя церковь, тренажерный зал и бассейн, причем с чашей на сто метров, а не на двадцать, как у некоторых, которые деньги считают.

В этом бассейне набожного человека и утопили.

Но об этом Айнур вспоминать не любила.

Она вообще не любила вспоминать. Мыслями о прошлом тешатся одни старики, страдальцы и поэты. Лишь иногда, перед сном, позволяла себе приоткрыть маленькую дверцу и увидеть в щелочку белесое солнце, расползающееся по небу, жесткую, как щетина, высохшую траву, воздух, звенящий от зноя. Когда говорят, что воздух звенит, не представляют, что это на самом деле за звук. Он льется сквозь тебя, как солнечный свет сквозь стекло. И ты звенишь.

Только раз Айнур смогла испытать схожее переживание.

Михаил Степанович попросил сопровождать его вечером на концерт. Айнур вопросов не задавала: на концерт так на концерт. Приготовилась, что будет тоска.

Первые десять минут она действительно томилась, разглядывала музыкантов. А потом за фортепиано сел пожилой бесцветный мужчина с массивной головой и сразу заиграл…

Она оцепенела. Снова отец нес ее, маленькую, на плече, одуряюще пахла разогретая трава, взмывал и падал стрекочущий хор кузнечиков, а невдалеке пасся табун, и одна лошадь, гнедая в рыжину, всё поднимала голову, смотрела на Айнур и перебирала тонкими, как струны, ногами.

Айнур не могла сказать, сколько длилось выступление. Когда настала тишина, ей показалось, что у нее в голове что-то лопнуло. Что она оглохла и больше не услышит ни звука, и это милость божья: лишить человека слуха, чтобы последним впечатлением стала такая музыка.

Но тут зал взорвался аплодисментами, и она осознала себя в кресле, вцепившейся в подлокотники. Словно ее из космоса закрутило и швырнуло обратно в душный зал. По щекам текло, и по шее текло, и даже кружевной воротник блузки, подаренной Михаилом Степановичем, оказался мокрым насквозь.

Больше Айнур с Гройсом не ходила в консерваторию. Сколько тот ни приглашал, отказывалась наотрез. Когда Михаил Степанович попросил объяснений, Айнур не стала говорить, что у нее сердце разорвется, а просто ответила, что музыка ей не нравится и с надушенными старухами вокруг перебор.

* * *

– Айнур? Чо за имя? Ты татарка, что ли?

– Я уйгурка, – застенчиво улыбнулась Айнур.

Ей нужно расположить к себе этих людей. Значит, улыбаемся и краснеем.

– Уйгурка? Из Уйгурии, значит? Это где такая страна?

Женщина лет сорока с цепкими голубыми глазами навыкате бесцеремонно разглядывала девушку. Пощупала рукав ее вышитой туники, словно приценивалась. Обошла кругом, качая головой.

– Это не страна, Ира, это область, – вмешалась вторая женщина, сидевшая за столом.

Бледная, глаза темные, провалившиеся, – болеет, что ли? Волосы убраны под серый платок. Цвет этот ей совсем не шел, как не шла и хлопковая черная блуза, застегнутая под горло.

– Мы жили в Казахстане, – объяснила Айнур. – Потом с семьей переехали в Москву.

– Понятное дело, все в Москву лезут, – бойко закивала голубоглазая.

– Из Челябинска, например, – непонятно дополнила бледная.

Ирина посмотрела на нее без всякой приязни.

– Пока мы без батлера, я здесь за старшую, – обернулась она к девушке. – Инструкции тебе выдам. Клювом не щелкай! Повторять не разбегусь. Работала раньше?

– В отелях только, – соврала Айнур.

– Здесь тебе не отель, – отрезала та. – Порядки другие. Налажаешь – сразу пинком под зад.

– Тебя Анастасия Геннадьевна наняла? – вступила бледная, и снова Айнур показалось, что этот простой вопрос сбил с Ирины спесь.

Она закивала. Ее действительно сначала проводили к хозяйке дома. Сказочно прекрасная женщина, как модели с обложек журналов. Лицо точеное, глаза зеленые, волосы золотые. Раньше Айнур все женщины с золотыми волосами казались красивыми. Пахло от хозяйки райскими садами и немножко ванилью.

Левашова пристально, не скрываясь, рассматривала Айнур, брала за руки и называла деточкой. Голос певучий, улыбается, а в глубине зеленых глаз прячется что-то острое, словно колючая тварь на дне морском. Потом она отправила Айнур в Синий дом, который оказался зеленым, и сказала, что Ирочка ей все объяснит, а пока можно идти в кухню, у горничных как раз обед.

Кому Ирочка, а кому Ирина Сергеевна Мукосеева. Гладкая тетка, фигуристая, плотная. Черные кудри забраны в высокий хвост. Одета просто: белая футболка, синие штаны, но футболка не мешком, а в облипку. Талия тонкая, осиная, а бедра широкие, и задница формой на репку похожа.

А вот руки у Ирины были изящные. Ногти длинные, ровные, покрыты жемчужно-розовым лаком.

Бледную женщину звали Валентиной. «Просто Валя», – представилась она. «А чего это ты демократию разводишь, Валентина Тимуровна? – удивилась Мукосеева. – Ты для того, что ли, сракой кверху тут ползаешь с утра до ночи, чтобы всякие сикильдявки тебя Валькой кликали, как собачонку? – И, обернувшись к Айнур, сказала с ухмылкой: – Зови ее госпожа Романенко, ясно тебе?»

Валентина в спор вступать не стала, сказала только: «Уймись, Ир. Дедовщины нам еще не хватало после всего, что случилось». – «Насчет дедовщины не знаю, а порядок должен быть!»

Может, и разгорелась бы ссора, но тут от дверей спросили неглубоким баском:

– Прием и обучение новобранцев? Приятного, кстати, аппетита, девушки.

– Здравствуйте, – шепнула Айнур.

Кореец. Невысокий, коренастый, с круглой, как кастрюля, наголо обритой головой. «На хирурга похож», – подумала она. В высоту и в ширину одинаковой длины. Лицо плоское, дружелюбное.

– Это наш повар, – сказала Валя. – Коля Ким.

– Для тебя – Николай Степанович, – процедила Ирина.

Коля Ким от отчества тоже отказался, спросил, как зовут новенькую и какие на нее возложили обязанности.

– Нам в помощь выдана, – пожаловалась Ирина. – Как будто мы сами не справляемся!

– Ну, если бы мне помощника дали, я бы возражать не стал. Ладно, девушки, успехов в труде!

Он помахал рукой на прощанье. Левое запястье плотно обхватывали четыре браслета: три черных, один ярко-голубой.

Вопреки обещанию Мукосеевой, инструктировала девушку Валентина.

– Не обращай внимания на Ирину, – сказала она, когда они остались одни. – Она человек бойкий, с активной жизненной позицией. Но в глубине души незлой.

«Пока до той глубины души доберешься, весь измажешься», – мысленно возразила Айнур. Вслух заверила, что не обижается.

– Телефон тебе каждое утро перед работой нужно сдавать на пункт охраны. Наверное, не нужно объяснять, что если застанут с другим телефоном в доме, тебя не просто выставят, а будут последствия. Какие – не знаю, у нас прецедентов не было. Но проверять не советую. Пойдем, покажу, с чего ты начнешь. – Она выставила перед Айнур батарею моющих средств. – Закономерность такая: чем темнее флакон, тем ядренее то, что в него налито. Если возьмешь этот черный, разъест и стеклокерамику, и металл. У нас половина кухонной техники из металла. Для нее – только светлая бутыль. Теперь пойдем, покажу твой фронт работы. Начинаешь с санузлов. Туалеты, душевые кабины, ванны. Помыла – перчатки выкинула. Затем – кухня. Если хорошо себя зарекомендуешь, тебя поставят на хозяйские спальни.

– Как Ирину Сергеевну? – наивно спросила Айнур.

Валентина покачала головой:

– Ты учти, она – не просто старшая горничная. Анастасия Геннадьевна ее любит. Ирина делает ей укладки, маникюр, может даже лицо нарисовать при необходимости… ну, мейкап, понимаешь? Массаж опять-таки. Она больше камеристка, чем горничная. Знаешь такое слово – камеристка?

– В книжке читала, – кивнула Айнур. – «Три мушкетера».

– У нас сейчас всё немного наперекосяк, – продолжала Валентина, – потому что нет батлера. Раньше он отдавал распоряжения, а теперь мы сами за всё отвечаем. Но я думаю, ты сориентируешься. Если сомневаешься, лучше спроси меня. Есть три правила: стирка – полностью на Ирине. Анастасия Геннадьевна не любит, когда трогают ее личные вещи.

– А если мне нужно в ванной сделать уборку, а на полу белье валяется? Можно взять и положить в бак?

– Хороший вопрос, молодец. Можно. Правило второе: все предметы после твоей уборки должны стоять на прежних местах. Я не про мусор, понятное дело. Ты поняла, Айнур? Мыльница – справа, а не слева. Ирригатор – на полке, а не перед зеркалом.

– Я постараюсь.

– Третье правило: чистящие порошки с запахом в хозяйских помещениях не использовать. В санузлах – тем более.

– А как же запах чистоты? – вырвалось у Айнур.

Валентина посмотрела на нее внимательнее.

– Это нынче горничных в отелях такому учат? Да, после твоей уборки должен оставаться запах чистоты, ты права. Поэтому есть одна хитрость. – Она поднялась и сняла с полки зеленый флакон с распылителем. – В каждой комнате, которую ты обработала, побрызгай этой штуковиной. Обычный освежитель, но запах у него стойкий и приятный. Анастасии Геннадьевне и Александру Ивановичу очень нравится.

Айнур обратила внимание, что каждый раз Валентина называет хозяев уважительно, полными именами.

– Здесь везде прослушка? – напрямик спросила она.

– Что? Нет, с чего ты взяла? Здесь и камер внутри нет. Если тебя взяли в дом, значит, доверяют. У нас однажды, давно еще, до Коли, была история: повар вышел из туалета – и сразу к плите. Гостья увидела, доложила Александру Ивановичу. Знаешь, сколько ему дали времени, чтобы собрать вещи?

– Нисколько, – подумав, сказала Айнур.

– Верно. Вышвырнули тут же. А вещи потом прислали, в мусорных пакетах. Повар, который руки после туалета не моет, – это свинья. Я надеюсь, ты чистоплотная девочка. – Она оглядела Айнур. – Я бы посоветовала тебе надеть рабочий комплект. Он в твоей комнате. Если ты здесь приживешься, Анастасия Геннадьевна может сделать послабление и разрешить носить свое.

Айнур догадалась, что на Валентине как раз и есть рабочий комплект. Он превращал ее в невидимку.

Это правильно, подумала она. Горничные и должны быть невидимыми. Как будто чистота появляется по мановению волшебной палочки.

Напоследок Валентина предупредила, чтобы Айнур была осторожна со статуэтками и вазами.

– Вокруг тебя вещи, которые стоят просто дорого и очень дорого, – сказала она. – На глаз ты их цену не определишь. Поэтому если Ирина отправит тебя, например, в гостиную, будь очень аккуратна. Понимаешь?

– Я буду очень стараться, – в третий раз заверила Айнур.

Для начала она повторила про себя полные имена. Чтобы, не дай бог, не оговориться.

Ирина Сергеевна Мукосеева. Просеют муку через сито, испекут пирог, и будет он румяный и пышный, как старшая горничная.

Валентина Тимуровна Романенко. Девушки о своих романах гадают на ромашках. Лепестки такие же смятые, как Валентина.

Николай Степанович Ким. Ким – он и есть Ким, тут и запоминать нечего.

Охранников, которых было двое, звали Бурдонов и Кривец. Они и выглядели соответствующе. Имен им, кажется, вовсе не полагалось. Почему-то именно сегодня они дежурили вдвоем, хотя обычно, как сказала Валя, в будке сидит кто-то один.

Перед входом в дом Айнур проверили ручным металлодетектором. Пока все выглядело традиционно. Пронести с собой телефон или камеру – смерти подобно. Убить не убьют, Александр Иванович Левашов – приличный человек, а не бандит, у него то ли пять, то ли шесть санаториев в Подмосковье и где-то на море… Но в одном из мест, где ей довелось работать, девчонке-уборщице сломали обе руки. Правда, та хозяйские шмотки мерила, включая нижнее белье, и селфи делала. Кривлялась перед зеркалом в пеньюаре, а фотки сразу выкладывала в соцсети. Ну и докривлялась: прослушала шаги охраны.

Оказывается, Гройс договорился, что каждый день ее будут оставлять в комнате самоубийцы одну. Узнав об этом, Айнур в очередной раз благословила старика и произнесла короткую молитву во здравие Михаила Степановича. Целый час – одна, в пустой маленькой келье!

Здесь было тихо. Вещи не голосили, не кидались в глаза. Правда, полка заставлена книгами, но корешки батлер обклеил желтоватой бумагой. Айнур восхитилась этой его идеей. Глупо, что он покончил с собой. Человек, догадавшийся сделать так, чтобы много разных книг пели одну ноту, заслуживал достойной смерти.

* * *

Ирина Мукосеева прошлась по комнатам, обдумывая, что лучше использовать.

Накануне хозяйка вдруг сказала небрежно, как бы между делом:

– Кстати, я тебе в помощницы взяла новую девочку. Завтра придет. – И рассмеялась, увидев ее лицо. – Ирочка, не ревнуй! Она не настоящая горничная. Ну то есть как… Настоящая, но это для прикрытия.

И рассказала, зачем на самом деле понадобилась «новая девочка».

Ирина ахала и повторяла: «Как вы это только придумали, Анастасия Геннадьевна, вы невероятная, защищаете своих близких, как медведица…» А про себя думала: это ж какие завихрения надо иметь в мозгу, чтобы так бояться покойника. Ее дядька повесился в сарае – и что с того? Лопаты теперь там не хранить?

Девка ей с первого взгляда не понравилась. Сначала Мукосеева уговаривала себя, что пару недель потерпеть – и всё. Но затем увидела, как та работает.

Ирина иногда позволяла себе халтурить. Не в кабинете хозяина, боже упаси, он мужчина придирчивый и строгий. Но хозяйка к чистоте не слишком внимательна. Пылинку на полу не разглядит, а если и разглядит, скандала из-за этого не устроит. По крайней мере, своей милой Ирочке.

Касимова вычистила ванную комнату и туалет за рекордно короткое время: даже вдвоем с Валей они возились бы дольше. Сразу перешла к столовой. Самое грязное место в доме, грязнее любой уборной, – кухня. Столовая – получше, но там и работа ответственнее. Айнур пробыла в столовой ровно час, ни минутой больше.

Мукосеева зашла и обомлела.

Оформитель намешал в интерьере дерево, металл и хрусталь. «Футуристический дизайн органично сочетается с памятью рода!» Под футуристическим дизайном подразумевалась раритетная духовка, которой пользовались очень редко: зачем, когда в кухне есть современный духовой шкаф.

От памяти рода Левашова пришла в восторг. Хрусталь у нее был не покупной, а унаследованный: натурально из бабушкиного серванта. Но все эти рюмки, вазы, штофы, фужеры, графины, икорницы, конфетницы и салатники в форме ладьи расставлены были на открытых поверхностях. «В них станут преломляться солнечные лучи и отзываться в душе самыми теплыми детскими воспоминаниями», – поэтично сказал оформитель.

Чтоб у тебя самого что-нибудь переломилось.

Дорогие фарфоровые сервизы хранились в застекленных шкафах-витринах. А вот хрусталь красовался на деревянных полках сложной формы. Красиво, что и говорить. Но протирать всю эту красоту… Мукосеева при любой возможности старалась перевалить уборку столовой на Валентину. Та старалась. Но даже при ее добросовестности вся эта узорчатая память рода блистала и сверкала только несколько дней после чистки.

Когда Айнур сказала, что закончила, Ирина мысленно усмехнулась. Ага, конечно. С хрусталем возни минут на сорок. Много ль ты намыла за оставшиеся двадцать, корова узбекская?

Она вошла в столовую и ахнула.

В помещении можно было оперировать.

Духовка выглядела так, словно ее утром доставили от производителя и только что сняли защитную пленку. Затирка между плитками из желтоватой стала белой. Эта картина неожиданно вызвала в памяти неуместное да и неприятное воспоминание о бабке Мукосеевой, когда та, маразматичка старая, вдруг решила шикануть и на все скопленные за жизнь средства вместо старых зубов вставила искусственные, белоснежные. Ирина рассчитывала, что деньги отойдут ей, когда старуха отдаст богу душу. И с тех пор каждый раз на семейных встречах смотрела с ненавистью в бабкин рот, в котором бессмысленно упокоилось полмашины.

Хрусталь дробил солнечные лучи и рассылал прозрачное золото на потолок и стены. Мукосеева была поражена не меньше Золушкиной мачехи, вернувшейся с бала и обнаружившей, что огромная неподъемная работа каким-то образом оказалась выполнена, и выполнена безупречно.

– Ах ты ду-у-ура, – с фальшивым сочувствием сказала она, качая головой. – Что ж ты наделала! Ты ж столовую убила, кретинка.

Однако кретинка тихим своим голоском разъяснила, что использовала только разрешенные средства. А хрусталь и вовсе отмывала по собственной методе, которой ее еще бабушка научила.

«Где тебя научили, коза непромытая? В ауле, что ли?» – чуть не заорала Мукосеева. Но вошла Валентина, восхитилась, и пришлось хвалить козу вместе с ней.

Ох, как нехорошо.

Мукосеева любила выражение «всеми фибрами души». Услышала она его от покойного Селиванова. Батлер употреблял фибры в ироническом смысле, но она вполне всерьез прочувствовала, что эти фибры у нее тоже имеются, тонкие, серебряные, как струны. Всеми фибрами Ирина чувствовала, что от девки нужно избавиться. Левашова, допустим, не заметит разницы между вчерашней уборкой и сегодняшней. А вот Александр Иванович, в отличие от жены, человек экономный. Обычно ведь как: кто умеет зарабатывать, тот умеет и считать. При скорости и качестве работы новой горничной хозяин быстро сообразит, что проще оставить одну козу, чем их обеих.

Масла в огонь подлила Валентина, шепнув Ирине на ухо: «Где, интересно, такое сокровище отыскалось?»

В мешок бы это сокровище да в омут. Не дай бог, она еще и массажи научится делать. У этих восточных девок руки мягкие, умелые. Тихой сапой вотрется в доверие к хозяйке, вытеснит Ирочку из сердца Анастасии Геннадьевны. Явно ведь этого и добивается.

К хозяйке Ирина испытывала временами почти материнскую жалость. Левашова представлялась ей чем-то вроде безупречной серебристой капсулы, заброшенной в наш грязный мир из будущего. Но при попытке заглянуть в эту капсулу внутри почему-то обнаруживалось не послание потомков, не загадочный механизм, не вечное сияние чистого разума, а суета и бессмысленное мельтешение мотыльков вокруг замызганной лампы. Бяк, бяк! Мукосеева, не разбиравшаяся в живописи и в своих художественных предпочтениях застрявшая где-то среди медведей в сосновом бору, ясно понимала, что картины ее хозяйки – мазня, и Анастасия Геннадьевна художницей только притворяется. «Ну, зато прикидывается отлично, лучше, чем рисует, – с гордостью за Левашову думала Ирина. – Хоть в чем-то у нее талант».

Однако потакать затее собрать негативную энергию она не будет. Надо эту дурь выбить из хозяйки. И сделать это прежде, чем чернявая коза обживется. Чем дольше она здесь, тем сильнее Анастасия Геннадьевна будет съезжать с катушек.

Таким образом, не зная слова «триггер», Мукосеева довольно точно определила, в чем он состоит, и наметила план излечения.

«Ну и дрянь, – думала она, рассматривая узкую спину новой горничной и черную косу, скрученную под затылком в змеиное кольцо. – Как таких земля носит».

Восточные бабы – коварные. Значит, и ей надо действовать хитростью.

Останется или нет новая горничная в доме, зависело от хозяина. Последнее слово всегда за ним.

Как только Ирина это сообразила, план сложился сам собой.

Дождавшись, когда Валентина уйдет к себе, она отыскала Айнур. Та чистила полы в кладовой за кухней.

– Молодец, – одобрительно сказала Ирина. – Не ожидала! Смело можно ставить тебя на ответственные задания. Пойдем наверх.

Они поднялись по лестнице, и Мукосеева отперла дверь в кабинет.

– Это как бы считается зона Александра Ивановича, – объяснила она. – Здесь уборку делает Валя, но ты можешь ей помочь. Согласна?

– Конечно, – кивнула Касимова.

Ирина толкнула вторую дверь, и они оказались перед огромным, в полкомнаты, столом, заставленным солдатиками.

– Ой, диорама, – удивленно сказала девка.

Ты смотри, какие слова знает.

– Вообще-то это варгейм, но не важно. Видишь, какое пыльное всё? – Мукосеева обвела стол рукой. – Всё сними, протри аккуратно, ну и верни по возможности как было. Управиться надо быстро, минут сорок у тебя, не больше.

– А что это? – Девка заинтересованно склонилась над зеленовато-желтым полем, по которому были расставлены воины с длинными копьями и щитами.

– Битва при Каннах. Ты историю в школе учила или как?

– Плохо учила, – честно призналась коза. – А это всё Александр Иванович своими руками делал? И лошадей?

– Не твоего ума дело. Всё, приступай. Время пошло.

Ирина бросила прощальный взгляд на поле, где сошлись две армии.

В коллекции Левашова насчитывалось триста фигурок великолепной детализации. Из них на поле боя было выведено и расставлено около двухсот. Левашов отыгрывал середину сражения. Римляне уже вклинились в войско карфагенян, а карфагенская кавалерия сражалась с римской на обоих флангах.

Всем в доме было известно, как трепетно Левашов относится к своей экспозиции.

«Я ее привела, сказала: “Сделай уборку в кабинете, больше ничего не трогай”, – мысленно репетировала Ирина. – Господи, кто ж мог знать, что она к столу полезет!»

Не было ни единого шанса, что Левашов станет терпеть в своем доме человека, помешавшего своевременной победе Ганнибала.

Когда старшая горничная закрывала за собой дверь, чернявая балда бестрепетно снимала солдатиков с поля. С тех выверенных до миллиметра мест, на которые Александр Иванович передвигал их шаг за шагом.

Ирина почувствовала себя так, будто в душной комнате распахнули форточку. Может, Анастасия Геннадьевна найдет другую овцу, а может, забудет про свою идею. Но эту точно надо держать подальше от дома.

Так Мукосеевой подсказывал весь ее опыт.

Ангел-хранитель определенно благоволил сегодня к Ирине. Потому что хозяин вернулся намного раньше, чем ожидалось. Не прошло и часа, как Мукосеева вышла из кабинета, а широкая черная машина уже въезжала в гараж.

– Ирина, день добрый. – Левашов взбежал по лестнице.

Мукосеева снизу задрала голову и обеспокоенно сказала:

– Ой, Александр Иванович, здравствуйте! А у вас в кабинете уборка. Простите, думали, вы до вечера уехали… Новенькая девочка попросилась, очень хотела показать себя.

По лицу Левашова пробежала тень.

– Про диораму предупреждали ее?

– Обижаете! – Ирина так и вскинулась. – Я ее сейчас выгоню, одну секунду. Простите, что так вышло…

– Да нет, при чем здесь ты…

– Она старательная очень, – говорила Ирина, быстро поднимаясь по лестнице, и с удовлетворением чувствовала, что слово «старательная» не только не успокаивает Левашова, но и, наоборот, ввергает в тревогу. – Девочка добросовестная, и уж так хотела отличиться…

Александр Иванович, не дожидаясь ее, ринулся в кабинет.

«Кабзда тебе, сволочь», – спокойно констатировала Мукосеева.

Сама, будто уловив его беспокойство, ускорила шаг и подлетела к кабинету с небольшим отставанием. Она услышала изумленное восклицание Левашова, застывшего перед приоткрытой дверью.

– Александр Иванович, здравствуйте, – послышался мелодичный голос. – Я уже закончила здесь. Простите, что задержалась.

Не отвечая на приветствие, Левашов коршуном метнулся к полю сражения и низко склонился над ним.

А Мукосеева оцепенела вторично.

Наметанным глазом она ясно увидела, что, во-первых, все до единого воины, все ливийцы, иберийцы, римляне и галлы, все пики, щиты, копья и мечи, все лошади, упряжи и седла были протерты начисто.

Во-вторых, что все остались точно на тех же местах, что и были.

– Ты что, уборку здесь делала? – недоверчиво спросил Левашов.

Он, как и Мукосеева, видел, что обе армии за прошедшие четыре часа стали выглядеть значительно чище. Словно в перерыве между сражениями солдаты сбегали и окунулись в реку Ауфид, а затем, посвежевшие и бодрые, вернулись к войне.

– Я вытерла пыль, – робко сказала Айнур. – Простите, Александр Иванович. Нельзя было?

Левашов всё кружил над битвой, точно падальщик. Он обошел стол дважды, сначала по часовой стрелке, затем против, и разве что не обнюхал своих полководцев. Айнур стояла навытяжку. Мукосеева, наоборот, обмякла и привалилась к дверному косяку.

Невозможно было расставить две сотни миниатюрных солдатиков так же, как они стояли, ни на сантиметр не нарушив диспозиции. Не в человеческих это силах.

– Ну хорошо, – сказал наконец Левашов, убедившись, что битва продолжится с того же места, на котором остановилась. – Вроде бы всё в порядке. Диораму больше не трогать. Ясно?

– Так точно! – ответила Айнур.

Он взглянул, не улыбается ли она, но девушка выглядела серьезной и огорченной.

– Они вообще-то и должны быть грязными, – снизошел Левашов. – Ветер на них нес пыль. Некоторые считают, что римская пехота в том числе поэтому потерпела поражение.

– Я поняла, – кивнула Айнур.

Мукосеева вывалилась из кабинета, коротко и неглубоко дыша. Она дважды за день стала свидетелем какого-то бесовского фокуса.

Ей неоткуда было знать, что Айнур Касимова легко могла бы расставить по местам не две сотни, а две тысячи солдат. Что перед глазами ее, стоит ей посмотреть на любой многосоставной объект дольше десяти секунд, запечатлевается его изображение; оно хранилось на внутренней поверхности век, и Айнур достаточно было зажмуриться, чтобы с фотографической точностью воспроизвести картинку. В детстве она думала, что так умеют все. Став постарше, отчаянно терла веки, надеясь испортить их, чтобы картинки больше не сохранялись.

Потом поняла, что это не поможет.

* * *

К вечеру поднялся ветер.

Айнур ушла в свою комнату, но дверь оставила приоткрытой. Из общей комнаты доносились голоса горничных. Ирина остаток дня выглядела пришибленной, а Валентина была пришибленной постоянно…

Странное что-то здесь творится. Прав был Михаил Степанович, когда отправил ее в этот дом.

Мимо ее комнаты прошла Валентина. Задержалась, вернулась:

– Ты куришь?

Айнур, конечно, не курила. Но вышла за компанию и взяла сигаретку.

Вечер был красивый, темно-синий, бархатный – как занавес в театре. Вокруг в траве и на деревьях сияли огоньки, ветер покачивал фонарики, и особняк сиял, точно плывущий в ночи корабль. Айнур умом понимала, что это подсветка, а глаза отказывались верить. Глаза сообщали, что перед ней какое-то чудо природы, только населено оно почему-то не сказочными людьми, а самыми обычными: шумными, скандальными.

Странно, думала она, что на такой большой территории нет ни собак, ни кошек. Как люди обходятся без них? Пес не выбегает встречать, когда возвращаешься домой. Кот не подставляет голову, не топырит усы. Гройс не заводит питомцев, потому что слишком стар для этого. Так он сам говорит. У него когда-то был пес, Айнур видела его на фотографиях: дворняга дворнягой! Гройс как-то обмолвился, что это собака-спасатель: если бы не она, он бы тут не сидел, а лежал бы в лесной безымянной могилке. Но в подробности не вдавался. А потом отдал спасателя какой-то женщине с детьми. «Пес должен не по бульвару чинно выхаживать на поводке, а бегать по лесу и гонять уток, – так старик объяснил Айнур. – Ему там хорошо».[1]

Деревья шумели, и над Москвой стояло, как вода, мутноватое подсвеченное облако.

Валентина чиркнула зажигалкой.

– Не думала, что здесь можно курить, – осторожно сказала Айнур.

Первая заповедь хорошей горничной: от тебя ничем не должно пахнуть. Ни духами, ни потом, ни, боже упаси, сигаретным дымом. У нее даже дезодорант без запаха.

– Одну в день позволяю себе, – сказала Валентина.

Пламя осветило ее лицо и шарф на шее – темно-серый с бордовой полосой. К вечеру сильно похолодало, и обе кутались в куртки.

Айнур неумело закурила. Что нужно сказать, чтобы эта женщина стала с ней откровенной? И Романенко, и Мукосеева – обе они что-то знают.

Но Айнур не умеет с людьми. Она способна услышать любую вещь. Только не человека.

«Зачем Михаил Степанович меня сюда отправил? Я его подведу».

Вот у Маевского получилось бы.

Таких, как он, называют «рубаха-парень». Ни разу Айнур не видела Маевского в рубахе. Он носит плотные футболки, крепко посаженные по поясу штаны, и всё это обтягивает его, но не похабно, как вторая кожа, а так, словно весь этот безликий шмот – его верный давний друг. Одежда у Маевского и правда старая, поношенная. Всем его футболкам много лет. Когда на них появляются дырки, Никита преспокойно чинит их и носит со штопками.

Гройс рассказывал, что раньше так женщины штопали чулки: новых было не купить, они считались большой ценностью.

Но сейчас-то футболок повсюду – завались!

И вот еще что: то, что носит Маевский, – недешевое. Конечно, не чета костюмам Михаила Степановича, его тончайшим свитерам и жилеткам, которые льнут к пальцам, как маленькие ласковые зверьки, когда отправляешь их на полку. Дорогой трикотаж нельзя хранить на вешалке.

У Никиты одежда скорее добротная. Но Айнур как-то подержала в руках его свитер. Старый добрый хлопок, почти без примесей. В чем в чем, а в хлопке она разбиралась. Сколько ни повторяют из каждого утюга, что примеси улучшают качество и не дают вещам изнашиваться раньше времени, Айнур знала, что это неправда. Она видела: нить, из которой связали свитер, ткали на медленном станке, чтобы не было крошечных повреждений. Чем медленнее ткут хлопок – тем лучше. А у китайцев на заводах стоят гигантские машины и проглатывают хлопок, волну за волной, чтобы выдать неровную, легко рвущуюся нить.

Маевский быстро сходится с людьми. Оставить его в любом месте – он через десять минут заведет себе дружбанов. Нравится он людям. Простой, улыбчивый. Айнур и простота его, и улыбчивость раздражали. Привык, что стоит ему просиять своей обаятельной рожей, – и все сразу размякают. С ней такое не пройдет.

Она не знала, как Никита с Гройсом познакомились. Михаил Степанович в детали не вдавался. Просто однажды в гараже появилась машина с шофером. «Айнур, дорогая, это Никита, мой водитель». Но что-то стояло за этим лаконичным представлением, какая-то предыстория, а не просто рекомендация хорошего знакомого или найм по объявлению. Михаил Степанович и не давал никаких объявлений, иначе она бы знала.

Айнур Никиту едва терпела. Первый месяц Маевский вился вокруг: то цветочек поднесет между делом, то гранат, то плитку шоколада… Но потом, видно, догадался, что ему не рады, и отступил. Как только Айнур поняла, что больше ее осаждать не будут, часть ее раздражения испарилась сама собой.

Повлиял еще и тот случай…

Айнур сама была виновата. Надела длинную нарядную юбку с рисунком, как на восточном ковре: плоды граната, вписанные в спиралевидные линии с листьями и цветами. Юбка была любимая, привезенная из Казахстана. В ее красочном узоре было что-то успокаивающее, хотя обычно она предпочитала однотонные вещи. Айнур юбку берегла и надевала редко – не по праздникам, а под настроение. Настроение важнее, чем дата.

Они налетели, как стая обезьян. Айнур шла по переулку, был очень теплый сухой мартовский день, какие иногда выпадают посреди ранней весны, и на втором этаже одного из бывших жилых домов, превращенных в офисы, тетка мыла окно, натирая стеклянную плоскость мыльной газетой. Айнур представила, что это прозрачные крылышки и по весне дом взлетает, хлопая чисто отмытыми окнами. Чистота в ее воображении как-то связалась с полетом, и это было так красиво, что она от неожиданности засмеялась.

Ее ударило в спину с такой силой, что хрустнули лопатки. Айнур выгнуло, она пролетела вперед и бухнулась на колени. Вокруг визжали, хохотали, кривлялись, вопили. Ей дали подняться, и она увидела, что тетки в окне уже нет.

Вокруг столпились подростки. Старшие школьники: рюкзаки, кроссовки, легкие куртки. Должно быть, их отпустили с урока или они сбежали сами и теперь носились по сухой радостной Москве – веселые, гогочущие.

Один выскочил из круга и с силой дернул за юбку, потянув ее вниз. Юбка не сползла, потому что была не на резинке, а на поясе, но Айнур услышала треск ткани. Вокруг заржали.

– Гриш, теперь ты!

По другой стороне улицы прошел старичок, твердо глядя перед собой.

«Ничего опасного, – сказала себе Айнур, обводя взглядом лица. – Они просто дурачатся».

В глубоком кармане юбки лежал баллончик. Но она понимала, что эти парни, которые кажутся ей взрослыми, здесь считаются детьми. Ее снова толкнули, уже в плечо, она отлетела на высокого парня с челкой как у Элвиса Пресли, и тот немедленно пихнул ее обратно.

Айнур видела, что это школьники из благополучных семей. Чистые лица, пластинки на зубах, кроссовки не из дешевых – об этих детях заботились, им собирали ланч-боксы, будили к первому уроку, чистили им яблоки и выдавали витамин Д с ноября по апрель.

– Чего молчишь-то? Говорить не научилась, макака?

Забавно: это они показались ей стаей обезьян. Шестое чувство подсказывало, что рта открывать нельзя, что они только и ждут, когда она что-нибудь скажет. Какая-то игра? Спор? Ее снова толкнули, она пролетела по кругу и чуть не грохнулась, потеряв равновесие.

Падать тоже нельзя, поняла Айнур.

«Дети, они просто злые дети», – сказала она себе, нащупывая баллончик. Руки дрожали.

Взвизгнули на весь переулок тормоза, хлопнула дверца, а в следующую секунду рядом с ней возник Маевский.

В отличие от Айнур, его почему-то не остановила мысль, что перед ним дети. Первым делом он с размаху влепил оплеуху Элвису. Тот отошел на два шага, зажмурился, присел на корточки и прижал ладони к ушам. Второго и третьего Маевский вырубил короткими тычками в живот. Четвертый, низкорослый плечистый парень, был единственным, кто оказал сопротивление. Однако драки не вышло: Маевский как-то незаметно, будто между делом, заломил ему руку за спину и под отчаянный вопль толкнул на товарищей, растерянно созерцавших бойню. Плечистый влетел в них, как снаряд, и двое упали, барахтаясь и матерясь. Оскалившийся Маевский, злой как черт, подскочил к Элвису и залепил ему вторую оплеуху, уже с другой стороны, словно бил по мячу теннисной ракеткой. У Айнур мелькнула догадка, которую она ничем бы не смогла подтвердить: в спину ее ударил именно Элвис.

Распахнулась дверь подъезда напротив, и тетка с ведром помчалась прямо к ним большими прыжками. При каждом толчке на дорогу выплескивалась вода. Айнур в ужасе поняла, что сейчас эта женщина врежет Маевскому ведром. Может быть, один из этих детишек – ее сын или племянник? Или она просто добросердечная душа, которая не может спокойно смотреть, когда бьют детей…

На этом нить испуганных мыслей Айнур оборвалась. Потому что тетка выплеснула остатки мыльного раствора на двух школьников, помогавших подняться своим приятелям. Перехватив пустое ведро за ручку, она с размаху огрела им ближнего парня. По переулку пошел гул.

– Вы чего? – тонко вскрикнул кто-то.

Не произнося ни слова, тетка набросилась на недавних обидчиков Айнур, размахивая своим оружием. С ведра капали остатки пены, из-за чего у Айнур, наблюдавшей избиение младенцев со стороны теткиной спины, даже сложилось впечатление, будто мирная мойщица окон взбесилась и готовится насмерть искусать перепуганных школьников.

Стая обратилась в бегство. Тетка, к изумлению Айнур, последовала за ними, развив поразительную скорость. При этом она не переставала размахивать своим оружием. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что это заслуженный тренер занимается с группой спортсменов, попутно отмечая огрехи в их технике точечным приложением ведра.

Наконец группа раскололась и все разбежались в разные стороны.

Тетка молча вернулась к подъезду, не бросив на Айнур и Маевского даже прощального взгляда. Хлопнула дверь. В переулке снова стало тихо. На тротуаре осталась лежать зубная пластинка.

Никита проводил тетку ошеломленным взглядом и обернулся к девушке:

– Айнур, тебя сильно ударили? Где-нибудь болит?

Он подступился к ней с явным намерением ощупать, но как-то испуганно замер. Возникла неловкая пауза, Айнур прятала глаза и кусала губы, чтобы не разреветься.

– Ничего не болит, – солгала она. Спина разламывалась так, словно Айнур с большой высоты сбросили на камни. – Спасибо, Никита. Прости, что тебе пришлось. Я не хотела…

Я не хотела надевать юбку, которая привлекает внимание, я не хотела потерять отца, я не хотела остаться здесь одна, не хотела быть больной, поломанной, не хотела никого провоцировать, я хотела быть незаметной мышкой, а лучше – травинкой в поле, сухим молчаливым колосом под белесым солнцем.

Маевский смотрел как-то дико.

– Давай в машину, – сказал он наконец. – Тут парковаться нельзя. Хотя уже без разницы, всё равно я под камеру попал.

В квартире Гройса выяснилось, что Маевский в пылу драки порвал свитер. Айнур попросила разрешения заштопать, и вот тогда-то и рассмотрела, что эта простая на вид дерюжка связана из качественной нити, какие сегодня редко делают.

Никита за минуту разговорил бы Валентину. А она может только давиться дымом и ежиться от холода.

У Айнур на глазах выступили слезы. Только не реветь!

– Милая моя, ты чего? – Валентина подалась к ней и развернула к свету. – Устала, должно быть? Ты не переживай, здесь не всегда так будет, как сегодня. Это у тебя день был тяжелый. Пойдем-ка, тебе поспать надо… Позвони кому-нибудь из своих, поговори перед сном, успокойся. Маме позвони… Мама далеко?

От участливого ее голоса слезы у Айнур потекли еще сильнее.

– Мамы нету, – в нос прогудела она.

– А где она?

– Умерла, когда я маленькая была.

Валентина приостановилась.

– Ну папе позвони. Папа-то есть?

– Папа тоже умер.

– Давно?

И вот тут Айнур, сама не зная почему, солгала. Она подняла на Валентину залитые слезами глаза и тихо сказала:

– Вчера сорок дней было.

Эта ложь предопределила всё, что случилось затем.

Романенко ахнула, прижала ладонь к губам.

– Ох, какое горе! Ах ты девонька бедная, сиротой осталась, выходит? Или родня у тебя есть?

Айнур покачала головой: нет, нету родни.

– Меня папа вырастил…

Валентина приняла ее за плечи и повлекла в кухоньку.

– Нельзя в такое время быть одной, – вполголоса говорила она. – Надо с людьми, с кем-то, кто может папу твоего помянуть, земля ему пухом… Пойдем, пойдем.

И уже усаживала Айнур на маленький угловой диван, расставляла чашки, разливала по ним неведомо откуда взявшийся коньяк, несомненно, запрещенный.

– Сначала бутерброд откуси, потом чуть-чуть коньячку – и сразу лимоном… Давай, милая, ты как деревянная, у тебя вон пальцы скрючились, еле разгибаются…

Айнур в жизни не пила коньяка. От жаркой дряни, попавшей в горло, она сперва задохнулась, но лимон перебил противный привкус. Она вытерла слезы.

– Сколько было-то папе твоему? – Валентина смотрела на нее со странным выражением, которое Айнур не могла понять.

– Сорок пять. – Она вовремя сообразила, что настоящий возраст отца называть нельзя.

– Молодой какой… Ой, беда-беда… Что случилось с ним?

И Айнур неожиданно для себя вдруг рассказала всё, что случилось семь лет назад.

«Свой» доктор сказал тогда, что в Астане не делают такие операции. «Надо ехать в Москву». Они с папой продали всё и поехали. Айнур была до этого в Астане, и в Шымкенте была, не всю жизнь прожила в своей Чундже, но Москва ее ошеломила. Она знала, что не должна показывать испуга: ей уже четырнадцать лет, она взрослая и отвечает за то, чтобы отцу было удобно и комфортно даже в убогой комнатке, которую нашли для них дальние родственники… Она сопровождала отца по больницам, ничего не понимала из сказанного, но в конце концов как-то так решилось, что папе назначили операцию.

Это стоило дорого. Всё, что у них было. Но это был шанс.

– Такие опухоли вырезают, – говорила Айнур внимательно слушавшей Валентине. – Специальным ножом. Это не настоящий нож, только название. На самом деле – какой-то сложный аппарат. А потом нужно раз в полгода проверять, не выросли ли метастазы. Но врач говорил, прогноз хороший.

Врач был пожилой, некрасивый, с бородавкой под носом, и Айнур всё думала, отчего же он своим специальным волшебным ножом не вырежет бородавку? От него шло спокойное равномерное тепло. В его кабинете твердо верилось, что болезнь не вернется, они вылечат отца и уедут домой.

Где отец встретил того человека, Айнур так никогда и не узнала. Он не отчитывался. Уходил, проводил время с родней, знакомыми… Иногда целыми днями лежал на кровати, лицом к стене, и отказывался от еды. Лицо у него становилось, как плохая бумага в дешевых книгах. Казалось, на лбу вот-вот станут проступать серые буквы и можно будет прочитать, где у отца болит и как ему помочь. Но выступал только пот.

Айнур таскала отцу бесплатные газеты, чтобы его отвлечь.

Скорее всего, в газете он и прочел об этом лекаре.

На последней странице как раз печатались объявления. «Потомственная гадалка Зарина»… «Знахарь Иероним»… «Ворожея Ядвига»… Имена у них были явно выдуманные, словно гадалки, знахари и ворожеи были персонажами в книжках для детей.

Как мог ее большой взрослый отец превратиться в ребенка?

– Он пропустил обследование, – сказала Айнур. – Я даже не знала. Думала, он ездил в больницу. А он уходил к этому лекарю… Ему стало лучше, и он решил, что сеансы ему помогают. Я заподозрила, что происходит что-то не то, когда он стал приносить домой воду в простой бутылке и поливать пол. Так странно: стоит и брызгает на ковролин. Я с тряпкой бегу, а отец мне строго: «Нельзя! Это святая вода!» Я так и села. А он мне рассказал, что нашел человека с уникальными способностями… Тот его вылечит без всяких операций.

– Господи боже ты мой, – вздохнула Валентина.

Куртку она сбросила, но осталась в стареньком шарфе. При свете электрической лампы Айнур разглядела на нем катышки.

– Они ему так промыли мозги, что он стал бояться докторов. Я уговаривала его продолжить обследование и лечь на операцию, а отец в ответ ругался. Повторял, что я ничего не понимаю, в больнице его зарежут, потому что никто не хочет выхаживать таких сложных пациентов бесплатно, а денег у нас хватит только на операцию… Я пыталась его переубедить. Даже съездила к дяде Малику… Он не настоящий дядя, а просто родственник по маминой линии. Малик поговорил с папой, но это не помогло. Отец только перестал к нему ездить, вот и всё. Сначала он навещал своего лекаря раз в неделю, потом стал каждый день уходить… За каждый визит платил. Я ему говорила, что этот человек его обманывает. Плакала. Отец мне объяснял, что обманывают в больнице, а эти люди хотят его вылечить. Показывал отзывы тех, кто поправился. Твердил, что и сам чувствует себя лучше.

– А ты сама этого лекаря видела?

Айнур кивнула.

– Один раз. Я упросила отца взять меня. Поклялась, что рта не открою. Мы сначала на метро ехали, потом на автобусе, потом еще пешком шли минут двадцать. Грязно, снег лежит, вокруг частные дома за глухими заборами, отовсюду собаки лают… Мусора на обочинах целые горы. Я думала, отец не дойдет. А он так припустил! Еще на меня оборачивается, подмигивает. «Видишь, Айнур, здесь даже воздух особенный. От него здоровеешь». А я смотрю и думаю: вон кот плешивый идет, весь в лишае… На него, выходит, особенный воздух не действует? Отец привел меня в небольшой дом. Хороший, ничего не скажу. Каменный. В конуре собака надрывается, алабай. Лекарь на крыльцо вышел нас встречать, на меня даже не глянул, отца кинулся обнимать… Валентина, вы бы его видели! – Айнур отхлебнула еще коньяку, даже не заметив этого. – Здоровенный! Толстый! Младше отца! Лицо аж лоснится. А глаза одновременно и наглые, и хитрые. Бороденка жиденькая, козлиная. Про таких говорят: Бог шельму метит. Вы понимаете, с первого взгляда видно было, что он лгун. А отец кинулся к нему, прижал к себе, даже слезу пустил… Я слышу, он говорит: «Когда день вас не вижу, Иннокентий, чувствую, что болезнь меня одолевает по новой». А тот ему отвечает: «Ваших собственных сил еще не хватает на борьбу. Но вы на правильном пути!»

– И что дальше было? – спросила Валентина.

– Повел этот Иннокентий папу в дом. На меня внимания не обращает, словно я невидимая. А внутри какие-то бабы, дети бегают, две старушки с котомками на стульчиках в коридоре сидят, как в поликлинике, – то ли приема ждут, то ли я не знаю что… Везде народ толпится. Телевизор орет. В кухне кто-то спорит, потом мясорубка заревела… Иннокентий позвал отца в отдельную комнату…

Отец про нее позабыл. Это Айнур почувствовала так ясно, что чуть не заплакала от боли – но не за себя, а за отца. Что с ним сталось, если он, большой и сильный, немногословный, но любивший ее всем сердцем, вдруг утратил память, как больной старик? Она бы позвала его, но вспомнила свою клятву.

На пороге комнаты отец вздрогнул. «Иннокентий, дочь моя со мной приехала, сопровождает… Можно ей зайти?» «А чего, пускай», – равнодушно согласился тот.

В комнате не было ничего, кроме стула и политической карты мира на стене. На подоконнике за занавеской обнаружилась трехлитровая банка с водой. Иннокентий посадил отца на стул в центр комнаты, а сам принялся ходить вокруг, брызгая на него из банки. Нес он при этом какую-то тарабарщину. Лицо его приобрело вдохновенное выражение, он то и дело зажмуривался, выкрикивая «Ведет меня Господь», но потом приоткрывал на секундочку глаза, чтобы не врезаться ненароком в стену или в угол, где жалась Айнур. Иннокентий был обут в сланцы на босу ногу. Толстые пальцы, похожие на грибы, торчали наружу. Ей потом долго снилось, что она приходит на могилу отца, а из земли по одному начинают вылезать эти пальцы и прыгают на нее, цепляясь грязными ногтями за юбку.

– Это всё продолжалось где-то минут пятнадцать, – сказала она. – Потом он возложил отцу ладони на голову и говорит: «Встань и иди! Болезнь твою я забрал, буду весь вечер смывать ее водой родниковой». Я смотрю, а у отца слезы текут. Он каждому слову верил! Каждому! Хотя даже я понимала, что все это был цирк!

– Люди от болезни часто рассудок теряют, – отозвалась Валентина. – Боль такое с ними делает… Ох, не приведи Господь.

Перед уходом отец положил пачку денег на стул. Тот самый, на котором сидел. Айнур, увидев, сколько он оставил, чуть сознание не потеряла. А жирный Иннокентий только один взгляд бросил и рукой махнул, словно это всё не имело никакого значения.

На обратном пути отец был весел и словоохотлив. Шутил, обнимал Айнур за плечи. Посреди дороги вдруг остановился.

– Не хотел тебя сначала брать, – хрипло сказал он. – Вижу, что зря. На тебе теперь тоже часть его благодати. Иннокентий, святой человек, за тебя ни копейки с нас не взял. Сердце у него доброе, широкое. Дай бог здоровья такому человеку.

Айнур смотрела на счастливого отца, и в горле у нее ворочался крик.

– Через три месяца он умер. Мучился сильно перед смертью. Меня уже не узнавал. Дядя Малик очень помог, оплатил похороны. Мы без копейки остались. Иннокентий из отца всё вытащил.

Она не стала рассказывать Валентине, что дядя Малик отказался везти тело в Казахстан. Отца похоронили на Кузьминском кладбище. Айнур впала в оцепенение, и похороны прошли мимо ее сознания. Она очнулась только тогда, когда все разошлись и дядя Малик позвал ее к себе.

– Ты взрослая, – сказал он без предисловий. – Я много денег отдал, чтобы Касымбек упокоился по нашим традициям. Ты его дочь, ты должна вернуть этот долг.

Спасибо Малику, что не ходил кругами, не выплетал словесные кружева. Она до того отупела, что не смогла бы понять, что от нее требуется. А тут все было ясно. И не поспоришь: она – его должница.

– Завтра отсыпайся, – разрешил Малик. – Послезавтра поедешь с Сулужан. Начнешь отрабатывать долг.

Валентина не задала Айнур вопроса, который напрашивался сам собою. Если ты из своей занюханной Чунджи приехала лечить отца, а полгода спустя уже похоронила, когда же ты успела поработать, милая? В каких отелях тебя обучали?

Айнур со страхом ждала, что ее поймают на этой несостыковке. Но обошлось.

Посидели, поплакали. Валентина рассказала, что работает здесь третий год, а в Твери у нее дочь, пятиклассница, живет с бабушкой, видятся они по выходным.

– Левашовы не обижают, – тихо говорила она. – Я на свою зарплату дочкины занятия оплачиваю, она у меня латиноамериканскими танцами серьезно занимается. Смотри, какое платье ей заказали недавно…

Айнур было предъявлено фото. Девочка с наклеенными ресницами, с гладкими зачесанными волосами, в коротком розовом платьице с красной оборкой – по мнению Айнур, ужасно вульгарном, – широко улыбалась в камеру.

– Какая красавица, – сказала Айнур. – На вас похожа, Валентина.

– Бросай выкать. Мне от этого не по себе.

– А есть еще фото?

– Ой, да полно!

Валентина принялась листать фотоальбом.

– Вот они с мамой моей… а это она решила на гитаре учиться. Пока осваивает! – Лицо ее осветилось мягкой улыбкой. – А это они в Испанию летали. Нового партнера ей дали… А это я ее водила в котокафе, она там всех котиков перегладила…

Айнур отключилась от голоса Валентины. Фотографии девочки были собраны не в отдельную папку, а лежали вперемешку с остальными снимками. Здесь были и Мукосеева с Валентиной на этой самой кухне, и они втроем с поваром возле огромной тыквы с вырезанной страшной мордой. На одном снимке Айнур увидела Селиванова.

– Какой красивый лак у Ирины Сергеевны, – сказала она, когда открылось следующее фото.

– Да, и правда. Ирина любит всякое яркое, нарядное. Анастасия Геннадьевна ей позволила.

– А можно приблизить? – попросила Айнур. – Хочу цвет запомнить.

– Это фуксия. – Валентина увеличила руки Мукосеевой.

Айнур внимательно рассмотрела лак, облупившийся на кончиках ногтей.

– А можно еще фото вашей дочки? – застенчиво попросила она. – Такая она у вас удивительная…

Девочка ее не интересовала. Но каждое фото, над которым зависал палец Валентины, откладывалось в ее памяти. Вне работы Валентина носила зеленые блузки, розовые, светло-бежевые… Всё это шло ей куда больше, чем рабочая униформа. Наконец, когда она отмотала на полгода назад, Айнур отвела взгляд от телефона.

«Это надо обязательно рассказать Михаилу Степановичу. Он и не догадывается».

* * *

На второй день с самого утра всё пошло не так.

Во-первых, когда она чистила зубы, позвонил Михаил Степанович и сообщил, что ее работа у Левашовых закончена.

Ну уж нет!

Айнур нутром чувствовала, что уходить отсюда нельзя. Пришлось собраться с духом, потому что раньше она слушалась Гройса беспрекословно. Но его здесь нет. И вчерашнего разговора с Валей он не слышал. Так что решение будет за ней.

Закончив разговор, Айнур отключила телефон, чтобы не трезвонил, и заперла в шкафчике. Михаил Степанович, конечно, рассердится. Но он с таким энтузиазмом взялся за это дело… Вдруг она поможет найти гадалку! Тогда он будет ею доволен.

Позавтракав, Айнур приступила к работе. Вычистила санузлы, отмыла душевую кабину, а затем каждый флакон из добрых двух десятков протерла сначала влажной тряпкой, а затем сухой. Накануне Левашова отдала ей ключ от комнаты самоубийцы и предупредила, что Айнур обязательно должна делать там уборку каждый день. Очень тщательно. Не меньше часа. «Я хочу, чтобы после смерти Петруши всё сохранялось так же, как при жизни. Это самое малое, чем мы можем ему отплатить». Смотрела ласково, держала Айнур за руки, улыбалась и выглядела такой же доброй, как жена Малика, Сулужан.

Мукосеева и Валентина хлопотали каждая в своем крыле. Валя занималась гостевыми спальнями, Ирина перестилала белье у хозяйки и поливала цветы. Дом был зеленый, везде что-то цвело. Это Айнур понравилось.

С комнатой Селиванова она закончила быстро. Села возле окна. Стульчик был маленький, как для ребенка.

Что с ней вчера такое случилось? Почему рассказала про отца незнакомому человеку?

Будто кто-то подтолкнул ее под локоть и шепнул на ухо: говори правду.

Кое в чем соврала, конечно. Но про смерть папы и про Иннокентия ничего не выдумала. Будь он проклят! Лживые экстрасенсы и целители хуже воров. Вор крадет только вещи. Иннокентий украл у нее отца. А у самого отца украл не только жизнь, но и достойную смерть. Никто не должен так умирать, как ее бедный дада.

А второй раз тот же голос шепнул: теперь замолчи. Это случилось, когда дошла до папиных похорон и всего, что было потом. Айнур прикусила язык, и правильно сделала: то, что произошло с ней, никак не могло поместиться в короткий отрезок после смерти отца.

Она взглянула на часы. Всё, пора. Собрав все моющие средства, Айнур вышла и столкнулась нос к носу с Валентиной.

Горничная изумленно уставилась на девушку:

– Ты что здесь делаешь?!

– Уборку.

– Какую уборку, зачем? Кто тебе ключ дал?

– Анастасия Геннадьевна, – испуганно сказала Айнур. – Еще вчера.

– Это еще что за новости? Не смей мне врать! Ты что-то взяла оттуда?

Валентина с силой тряхнула ее за плечи. Айнур попятилась и прижалась спиной к двери.

– Анастасия Геннадьевна, – с тихим упрямством повторила она. – Вчера. Когда я с ней знакомилась. Ключ она мне дала, откуда иначе я могла бы его достать? Сказала, чтобы я каждый день с полудня до часу делала уборку в комнате батлера. Я не вру.

Валентина отступила на шаг. На бледных щеках вспыхнули пятна.

– Так, это надо разъяснить.

Она быстро пошла к лестнице.

Айнур последовала за ней, сохраняя дистанцию. «Выходит, Валентине ничего не сказали. Она не знает, зачем я здесь на самом деле. И я должна делать вид, что не знаю».

– Ирина, – запыхавшись, позвала Валентина. – Прервись на минуточку.

Мукосеева недовольно обернулась к ней. Она стояла над кроватью, заправляя свежее белье.

– Ну чего тебе?

– На минуточку, – повторила Валентина, шагнула в комнату и закрыла дверь перед носом Айнур.

Девушка села на пол, обхватила колени руками и стала ждать.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем дверь распахнулась. Валентина вышла, и лицо у нее было такое, что Айнур вскочила как подброшенная.

– Валя, что-то плохое? – Она пыталась заглянуть ей в глаза. – Что случилось? Ты себя нормально чувствуешь?

Ей даже не приходилось притворяться. Эта женщина была вчера добра к ней. А сейчас у нее глаза сузились в щелки и губы запали. Что могла сказать ей Мукосеева, кроме правды?

Валентина наконец обернулась к Айнур. Она рассматривала девушку, словно увидела впервые.

– Какое скотство, – тихо, с бесконечным удивлением в голосе проговорила она.

– Почему? Валя, они тебя чем-то обидели? Я что-то сделала не так?

Валентина взяла ее за руку. Вдвоем, никого не встретив по дороге, они вернулись в комнату Селиванова. Горничная открыла ключом, взятым у Айнур, и заперла дверь изнутри на два оборота.

– Сядь. – Сама она опустилась на заправленную постель.

Руки ее взметнулись, Валентина сорвала косынку, покрывавшую голову, и отбросила в сторону.

Айнур снова уместилась на детском стульчике.

– Значит, негативная энергия, – проговорила Валя и коротко, болезненно рассмеялась. – Нет, ты подумай! Они его, значит, убили, а теперь тобой, как тряпкой, подтирают пол!

– Валя, я не понимаю… – прошелестела Айнур. – Как это – убили?

– Я не знаю как! Только одно тебе скажу: Петя был такой человек, который волосок на ободке унитаза не оставлял за собой, смахивал бумагой. А знаешь почему? Считал, что после него не должно оставаться грязи. И он себе выстрелил в голову? – Она снова засмеялась, сухо и зло. – В висок? Из пистолета? Чтобы кровь осталась по всей комнате? Он ведь знал, кому придется всё это убирать! Никогда он не задал бы мне такой работы.

– Хозяйка упомянула, что он оставил записку, предсмертную, – осторожно сказала Айнур.

Левашова ей ничего подобного не говорила. Но Валентине об этом знать неоткуда.

– Ну да, оставил. А знаешь, что в той записке написано?

Айнур помотала головой.

– «Митя и остальные, простите. Устал», – процитировала Валентина. – Чтобы он родному сыну оставил такое вот сообщение? Пять слов? «Митя и остальные»? Объединил кого-то с сыном, обратился ко всем сразу? – Она скомкала косынку в кулаке. – Айнур, он в Мите души не чаял! Он на меня-то обратил внимание только потому, что я сказала, какой у него красивый и взрослый мальчик. До этого Петя на меня смотрел, как на… Не знаю, как на часы с кукушкой. Кукует ли исправно? Точно ли время отсчитывает? А тут словно проснулся. Он на всё готов был для сына… Они с Митей долго жили одни, мать бросила своего мальчика, бесстыжая женщина, ну да бог ей судья… Такого мужчину не оценила! Не разглядела, не поняла, что он за человек. Это ее вина, что он весь был душевно переломанный, искалеченный. Видела деревья, в которые молния попала? Если такое дерево сразу не сгорело, оно остается живым, но с большим черным следом, вмятиной такой, там даже прятаться можно, я маленькая в детстве как раз от грозы в таком и укрывалась… – Речь ее становилась всё более бессвязной. – А как он здесь впахивал! С утра до ночи, ни одной пылинки нам не спускал! Днем приляжет на полчаса поспать – и снова как в строю, как на битву… При Пете такой порядок был – я нигде такого не встречала. У него к этому настоящий дар был, к тому, чтобы всё крутилось как надо, день за днем, чтобы ни одного самого крошечного перебоя… Это всё он ради мальчика своего. Он этим хозяйством… дирижировал, вот. Всё под его руками пело. Как оркестр. Он с вещами разговаривал, понимал их.

Айнур вздрогнула. Что это она такое говорит?

– А теперь они, значит, негативную энергию чистят… – бормотала Валентина. – Сами убили, сами и подчищают… Что ж за люди-то такие…

– Валя, зачем им убивать Петра Алексеевича? – робко возразила Айнур. – Хозяйка мне вчера сказала, что он их обожал. Относился как к родным детям…

Валентина уставилась на нее – и вдруг в голос захохотала. Айнур, перепугавшись, кинулась зажимать ей рот.

– Тише, Валя, тише! Ты чего!..

– Обожал?! – задыхалась Валентина, отталкивая ее руку. – Да он их презирал! Понимаешь ты, дурочка? Презирал! Как вшей тифозных, как плесень! Называл их ворьем. Говорил, что таких расстреливать надо. Что от них ничего, кроме мерзости и дряни, что они только жрут, гадят и подгребают под себя да еще… как это… – Она хлопнула себя ладонью по лбу. – Имитируют, вот! Имитируют жизнь! Творчество имитируют, радость от жизни, дружбу, даже любовь… Он в них живых людей не видел, понимаешь ты это или нет?!

– Тише, Валя, тише! Я понимаю, понимаю…

– А они… про него… обожал… – Она задыхалась от слез. – Если бы не Митя, если бы не нужда в деньгах, он бы здесь секундочки лишней не провел! Вот дом этот – дом он любил. Это правда. Повторял мне: Валя, за вещами надо ухаживать как следует, вещи ни в чем не виноваты. Не виноваты, что принадлежат сволочам. У него особый подход был к миру. Он как будто не из нашего времени был человек. Церемонный такой! Единственный раз за всё время я от него грубое слово услышала, один-единственный! Да и то – знаешь какое? «Лахудра»!

– За что он вас так обозвал?

Валя засмеялась сквозь слезы.

– Да не меня, глупенькая ты. Дочку хозяйскую.

– Я ее еще не видела.

– Лида с Митей – Ромео и Джульетта, точь-в-точь. Я ему говорю: Петя, она не такая, как ее родители. А он мне: какая разница? Он их так ненавидел, что не желал и в Лиде видеть ничего хорошего. Его чувства… они его ослепляли. Я-то надеялась, у него это пройдет. Может, и прошло бы. Он в последние две недели повеселее стал, хотя иной раз задумается – и будто в омут проваливается, нет его тут. Он мне никогда ничего не дарил. А тут вдруг спросил, не хочу ли я сережки с бриллиантами на день рождения. Я, грешным делом, подумала – уж не от жены ли остались? Спросила его, а он смеется: я, говорит, планирую получить нечто вроде щедрого пожертвования от одного церковного служителя. А ведь в церковь Петя не ходил… То ли это шутка была, то ли я чего-то не поняла.

Она замолчала, бессильно уткнулась лбом в ладонь.

– Валя, кто же его убил?

И затаилась: не вспугнуть бы.

– Не знаю, милая. Дверь была заперта изнутри. И окно заперто.

– И камеры еще… – проговорила Айнур, словно думая вслух.

К ее удивлению, Валентина отмахнулась.

– Есть слепая зона, от задних ворот до черного входа. Но все равно в дом еще попасть надо! Я поэтому и думала, что охранник замешан. Охрана про все слепые зоны знает, может в дом войти – типа, чтобы проверить, всё ли в порядке. И дверь отпереть. Мастер-ключ есть у них и у Александра Ивановича.

– А он что за человек? – осмелела Айнур.

Валентина пожала плечами:

– Бизнесмен. Сдержанный, спокойный. Неглупый, раз столько денег заработал. Он бы такую чушь про негативную энергию не сочинил. Петра он на первый взгляд ценил и уважал, а на второй – кто его разберет. Чужая душа – потемки.

– А если бы он узнал, как Петр Алексеевич к нему относился на самом деле?.. Мог бы он его застрелить?

Валентина устало махнула рукой:

– Глупость это. За такое не убивают. Выгнал бы – и вся история. Да и не было его дома в тот день. Никого не было, кроме охранника, Бурдонова, и Лиды.

Об этом Айнур уже слышала от Гройса. Но что-то здесь не складывалось. У обеих горничных их плавающий выходной в ту неделю выпадал на среду, а садовник появляется по понедельникам и пятницам… Но кого-то в этой картине не хватает.

– А как же повар?

– Да, и правда… Про Кима я как-то позабыла. Он в своем царстве хозяйничает, вроде как наособицу держится.

– Выходит, он тоже выстрел не услышал? – с сомнением спросила Айнур. – Внутри был – и ничего?

Она отлично знала, как звучит огнестрельное оружие, из которого палят в доме. Оглохнуть можно.

– У него музыка орет, если никого нету, – сказала Валя. – Он любит тяжелый рок. Или врубит какие-нибудь монгольские завывания в наушниках – и размахивает ножом, типа он Чингисхан. Хозяйка даже с ним ругалась одно время: убеждала, что от «Рамштайна» мясо и овощи портятся, вроде как энергию плохую в себе накапливают… Не помню уже детали за давностью лет. Коля уперся, и Александр Иванович его поддержал. Ким говорит, он даже не слышал, как мимо него охрана бегала. У него, кроме музыки, еще и вытяжка шумит.

Она тяжело вздохнула, уронила голову. Ярость сменилась апатией.

– А во сколько Петр Алексеевич… погиб? – Айнур решила ковать железо, пока горячо.

Валентина мазнула по ней взглядом.

– А тебе зачем? Ты, часом, не расследовать ли собралась, что с ним произошло? Выкинь из головы. Я тебе лишнего наговорила, а ты и ухватилась. Назад наш разговор не отмотаешь и не сотрешь, но лезть тебе в это не надо.

– Я просто время хотела узнать, – неловко сказала Айнур. – Какое там расследование…

– Для чего тебе время?

– Мне кажется, это важно. Ну, знать, во сколько человек ушел.

– А по-моему, ты, девонька, темнишь. Но никакого секрета здесь нет, время смерти известно до минуты. Петя застрелился, – она болезненно усмехнулась на слове «застрелился», – в двенадцать пятьдесят две. Сосед с собакой гулял, слышал выстрел, а он фээсбэшник в отставке, у него привычка запоминать точное время.

* * *

Вернувшись в Синий дом, Айнур отперла шкафчик и достала сотовый. Сначала хотела позвонить из своей комнаты, но в последнюю секунду передумала. Накануне она осмотрела все углы. Но ее обучали, какими средствами отмывать паркет, а не как искать прослушивающие устройства. Может, эта дрянь впаяна в искусственный фикус, один из двух, что торчат на подоконнике. Вчера они так раздражали ее, что Айнур немного над ними потрудилась.

Пойти в кухню? Но с минуты на минуту может вернуться на обед Валентина или Мукосеева.

Поколебавшись, Айнур вышла на улицу. Встала там же, где они вечером курили с Валей.

– Михаил Степанович? Мне надо вам кое-что рассказать.

– Я тебя выгоню к чертовой матери, – отчеканил старик. – Быстро собирай свои вещи и выходи из дома. Никита уже едет за тобой…

– Слушайте внимательно, у меня мало времени. Во-первых, Валя. То есть Валентина Романенко. Она была любовницей Селиванова.

– Что за ерунда, почему ты так решила?..

Айнур могла бы ответить, что Валентина Романенко стояла перед дверью в комнату покойного дворецкого, думая, что внутри никого нет, а еще вела себя как человек, убитый горем. Она могла бы сказать, что к откровенности Валю подтолкнул ее вчерашний рассказ о смерти отца: женщина, потерявшая близкого человека, увидела перед собой такую же несчастную. С точки зрения Валентины, их с Айнур объединяло пережитое горе. Но это всё были впечатления. Они мало стоили. Айнур предпочитала строить доказательства на свидетельствах.

– У нее шарф в катышках, – сказала она.

Гройс помолчал, пыхтя в трубку.

– Ты ведь осознаешь, что я не видел ни Романенко, ни шарф, ни катышки?

– Да, я объясню, – спохватилась Айнур. – Шарф мужской. Дешевый. Видимо, Селиванов купил его, потому что он идеально подходил к его костюму. Точно такой же серый оттенок. Он носил этот шарф долго, не один год. Он срезал катышки специальной машинкой, но ткань слишком рыхлая, дешевая, они появлялись снова. На нормальный шарф он не хотел тратиться, потому что экономил на себе. Ну, вы знаете. Этот шарф теперь на Валентине. Она не могла взять его на память, потому что комната всё время была заперта на ключ. Если Валентина не сама его взяла, значит, это подарок. Такими вещами обмениваются только люди, которые в близких отношениях. Ну, как если бы я ваши старые часы попросила, – вдруг застенчиво сказала она. – Извините, я сбилась… В общем, я уверена, что она выпросила у него этот шарф. Именно потому, что он дешевый и старый. Селиванов был очень, как бы это сказать, чопорный. Женщине, которая у него просто в подчинении, он не стал бы дарить свои старые вещи. Это не подарок, а знак… не знаю… доверия, любви… У него другая ценность, не денежная.

– Сентиментальная, – подсказал Гройс. – Почему ты считаешь, что Романенко не могла сама себе купить эту довольно несимпатичную, судя по твоему описанию, штуку?

Айнур вздохнула и напомнила себе, что Михаил Степанович задает глупые вопросы, потому что не видел ни Валю, ни шарф.

– Она светловолосая, с карими глазами. Носит только нежные цвета, которые идут ей к лицу. У нее даже пальто сиреневое. И пуховик бледно-розовый, хотя это очень непрактично. Она никогда не выбрала бы шарф в серо-бордовых тонах.

– М-да, занятно, – сказал Гройс после некоторого молчания. – Ну, допустим.

– Подождите, это не всё. Вторая горничная, Ирина Мукосеева… Она спит с поваром, и два месяца назад у нее появился регулярный доход из другого источника, не от Левашовых.

На этот раз молчание длилось дольше.

– Объясняй, – приказал Гройс.

Девушка собралась с мыслями.

– Повар носит на левом запястье браслеты. Три из них – черные. Один целиком из кожи, второй – кожаное плетение с серебряными вставками, а третий – обсидиановый. Бусины ровные, крупные. Не копеечные вещи.

– Так, три браслета, – отозвался Гройс.

Айнур представила, как он сидит в своем кресле, забыв про трубку, и напряженно слушает.

– А четвертый – бирюзовый. Только это не настоящая бирюза, а подделка. Совсем дешевая. Вы же представляете, сколько может стоить бирюзовый браслет?

– Годовую зарплату повара, – отозвался Гройс.

– Вот именно. Но этот браслет купил не он. Мужчина себе такую дрянь не приобретет. Однако Ким его носит.

– И ты решила, что это Мукосеева ему преподнесла?

– Да. Иначе бы он не надевал его на работу. Она голубоглазая, привлекательная, носит обтягивающую одежду, а четыре месяца назад вернулась из Армении, – я видела фото из тех мест. Там массово продают туристам «натуральную армянскую бирюзу». Только натуральная армянская мелкая и зеленоватая. Она привезла браслет в подарок и вручила Николаю Киму, чтобы… – Айнур замялась.

– Говори уж.

– Чтобы его пометить. Чтобы он смотрел на браслет и вспоминал ее голубые глаза. Скорее всего, он вспоминает ее выдающиеся сиськи, поэтому и не снимает. Вспоминал бы глаза, давно бы избавился от этой дешевки.

– Айнур! – воскликнул Гройс.

– Извините, Михаил Степанович. – Она зарделась. – Мукосеева мне не нравится, я позволила себе вольность…

– Она уже и мне не нравится, – проворчал Гройс. – Значит, у первой горничной памятная вещь, имеющая сентиментальную ценность, а у второй все наоборот. Почему ты решила, что у нее возник дополнительный источник дохода?

– Из-за ее одежды и лака для ногтей. На фотографиях, снятых этой зимой, на ней недорогая одежда. А весенний гардероб был куплен совсем за другие деньги.

– Наследство получила от бабушки.

– Еще в феврале она делала маникюр сама, – гнула свое Айнур. – Сейчас у нее на ногтях не лак, а гель. Покрытие ровное. Форма ногтей безупречная. Последние два месяца она постоянно ходит в дорогой салон.

– Если она спит с поваром, возможно, вот он, источник дохода? И нечего усложнять?

– Женщина не будет тратить деньги, которые дает ей мужчина, на маникюр. Она лучше купит что-то, например, белье, чтобы показывать ему. Для мужчины траты на лак – это блажь, деньги на ветер. Кроме того, они встречаются минимум четыре месяца, потому что из поездки она уже везла ему браслет в подарок. А деньги на маникюр и одежду появились не так давно. Работа у Левашовых не оставляет ей свободного времени. Подработку она брать не может. Какие еще есть варианты?

– Действительно, какие еще есть варианты? – насмешливо осведомился Гройс.

«Пр-роститутка! – заорали в глубине комнаты. – Пр-р-роститутка!»

– Или Мукосеева нашла еще одного любовника два месяца назад, – признала Айнур. – Я об этом не подумала.

– И правильно сделала, что не подумала, причина в другом…

Айнур хотела спросить, что это за причина, но тут вспомнила о важном.

– Есть еще кое-что… Валентина говорит, что дворецкий ненавидел Левашовых. Ему нравился их дом, он с ним общался, как с живым. А хозяева для него были хуже, чем пустое место.

– Вот как… Любопытно! Но если подумать, это вполне вписывается в Петин характер. Ты действительно проделала огромную работу за такой короткий срок и очень много разузнала. Ты большая молодец, Айнур.

Девушка просияла.

– Но это не отменяет необходимости выбираться оттуда, – продолжал Гройс. – Веди себя как обычно, в беседы по душам старайся не вступать, а вечером около шести Никита за тобой заедет. Я договорюсь с Левашовой.

Когда девушка скрылась в доме, от стены за приоткрытой дверью отделилась темная фигура. Коля Ким покрутил на запястье браслеты, хмыкнул и быстрыми шагами направился к особняку.

Айнур успела наскоро перекусить, убрала посуду и собиралась идти за инструкциями к Мукосеевой, но та сама появилась, легка на помине.

– Ты машину водишь?

– Ну да… Немного.

– Вот и славно. Надо доехать до супермаркета, купить кое-что по списку. Лида мороженое просит, а у них, как назло, что-то с курьерами. Не ездит к нам доставка.

Айнур растерялась.

– Как же я поеду? У меня ни прав, ни опыта…

Насчет опыта она слукавила. Сначала ее учил водить отец в их селе. А правила дорожного движения освоила, когда стала в Москве работать на дядю Малика. Малик выделил ей полусгнившую «пятерку»-развалюху, у которой вместо пола было дырявое сито. Айнур боялась, что однажды во время переключения скоростей педаль под ее ногой просто вывалится на асфальт.

А вот правами для нее и в самом деле никто не озаботился. «Ай, здесь все так ездят», – отмахнулся Малик. «А если я в кого-то въеду?» – «Когда въедешь, тогда и будем разбираться».

Точно так же отмахнулась от нее и Мукосеева.

– Да не нужны тебе никакие права! Некому их здесь проверять. Да езды-то десять минут.

Айнур ясно почувствовала, что соглашаться не надо. Интуиция здесь была ни при чем. Просто что-то не так было с лицом Ирины. Как-то уж слишком беззаботно она улыбалась.

– Не поеду, – твердо сказала Айнур. – Хозяйскую машину разбить? Ни за что. Я за десять жизней не расплачусь.

– Тьфу, вот упрямая же! Пойдем!

Мукосеева потащила за собой девушку, схватив ее за руку. Двигалась она как локомотив.

– Лидочка Александровна, – заныла она сразу, как вошла в гостиную, – скажите этой, что никто из ее зарплаты за «мерседес» вычитать не собирается!

Девушка со светлыми волосами оторвалась от планшета, в котором что-то увлеченно чертила.

– Какой «мерседес»? – удивилась она. – Привет! Ты Айнур, да?

– Здравствуйте, – прошелестела Айнур.

– Я ее попросила за мороженым сгонять. Мне некогда, Анастасия Геннадьевна через час вернется, а Валя в гостевых спальнях, завтра же гости приезжают…

Лида потерла лоб.

– Я поняла. Айнур, о машине не беспокойся. Честно говоря, она и так битая-перебитая. Мы ее специально держим для таких коротких поездок, ее может брать кто угодно. Но вообще-то я просто мороженого хотела… Ничего страшного не случится, если никто никуда не поедет.

Айнур взглянула на дочь хозяев. Внутренний голос молчал.

– Я съезжу, – решила она.

– Смотри, это не обязательно. Но если поедешь, – она широко улыбнулась, – бери вишневое с шоколадной крошкой. И побольше!

Машина оказалась «тойотой». «Битая-перебитая» означало две царапины на двери и вмятину на заднем бампере. Ключи Айнур отдала не Мукосеева, а охранник. Он же помог выехать из гаража. Уже выворачивая на дорогу, она поняла, что габариты машины чувствует хорошо. В салоне пахло кожей, «тойота» катилась по асфальту мягко, как по рельсам, и день был хороший: прохладный, с рассеянным солнечным светом.

Она заехала на большую открытую парковку. Покупателей было много. Но внутри она на удивление быстро сориентировалась, и на кассе ждала своей очереди недолго. Всё складывалось хорошо. Но больше всего ее грела утренняя похвала Гройса. Она молодец! Она справилась, она помогла Михаилу Степановичу!

Только теперь Айнур, целиком поглощенная своим заданием, стала осознавать, о чем говорил ей накануне Гройс. Как будто с его словами случилось то же самое, что с пулями, выпущенными в Нео. Они застыли в отдалении. Повисли в воздухе. А минуту назад наконец пришли в движение и долетели до места назначения.

Убийца. Зарезал насмерть человека и покушался на Маевского.

Что происходит-то, мамочки?

«Может быть, самое безопасное место – как раз у Левашовых», – рассудила Айнур, выходя из супермаркета.

Вряд ли она кому-то нужна. А если и нужна, то убивать ее на парковке, полной свидетелей, никто не станет.

Вокруг скопились машины, источавшие неприятное тепло. Кое-где дожидались сонные водители. Автомобили подороже были закупорены, чтобы не утекала прохлада кондиционера. В тех, что попроще, были приоткрыты дверцы – для сквозняка. Да и вокруг шли люди, везли тележки с продуктами, тащили за собой детей, переговаривались, курили…

У Айнур обе руки были заняты. В одной она несла мороженое в специальном пакете. В другой – разнообразную траву, которую заказал Коля Ким. Базилик, кинза, укроп, петрушка… Несколько разновидностей листового салата пришлось разыскивать на полках. Например, фриллис. Она и названия-то такого не знала.

Помахивая фриллисом, Айнур обогнула машину, задняя дверца которой была распахнута настежь.

– Эй, милая, – позвали изнутри.

Айнур обернулась. С пассажирского сиденья улыбалась ей полная женщина лет пятидесяти. Виски у женщины были взмокшие, редкие волоски прилипли к коже. Айнур мысленно посочувствовала ей. Вот и Сулужан, бедная, вечно обливалась потом, по три футболки меняла за день…

– Милая, милая моя, иди ко мне, садись рядышком, – сказала женщина, не переставая улыбаться.

И приглашающе похлопала по сиденью.

С Айнур случилось страшное. Она хотела переспросить, хотела сказать, что ее с кем-то перепутали… Но с губ ее не слетело ни слова. Она пошла к машине, словно преодолевая сопротивление воды, но с каждым шагом все легче и легче.

Ужас состоял в том, что разум Айнур бодрствовал. Она все видела, слышала и понимала. Отчетливее всего – что ей ни в коем случае нельзя садиться в машину. Но ноги, ставшие чужими, послушно несли ее вперед. Она не управляла собственным телом – и это было самое жуткое, страшнее даже того, что могла с ней сделать полная улыбчивая женщина.

Айнур закричала внутри себя. Казалось, это помогло. Шаги ее замедлились.

– Милая, садись рядышком, – повторила женщина с той же интонацией, словно механическая, и добавила нараспев: – Здесь у нас хорошо: прохладно, тепло, прохладно, тепло, прохладно…

Это повторение окончательно разорвало нить, которая связывала волю Айнур с ее собственным телом. Она неловко передернула плечами, словно пыталась сбросить рюкзак, и уверенно пошла к машине. Разум превратился в наездника на обезумевшей лошади. Она больше не управляла собой.

Женщина улыбнулась еще шире. Из салона на Айнур дохнуло чем-то тухловато-сладким.

Ее с силой толкнули в плечо.

– Глаза разуй, овца! – бросил мужик, кативший вихлястую тележку.

От удара Айнур выронила свою ношу. Пакет с мороженым упал на ногу, и ее пронзило холодом. Ударенное плечо отозвалось болью. Она невольно ойкнула, потерла его – и ощутила, что ее тело снова принадлежит ей.

Схватив пакеты, Айнур кинулась к «тойоте», вылетела с парковки через две сплошные и помчалась к поселку. Только заехав за первый пункт охраны, Айнур остановилась на обочине, достала телефон.

– Михаил Степанович, миленький, – тяжело дыша, сказала она. – Заберите меня отсюда, очень вас прошу.