Меры предосторожности были приняты такие, словно квартира Гройса находилась на осадном положении.

Во-первых, задернули шторы.

Во-вторых, Маевский передвинул шкафы так, чтобы при попытке вскрыть дверь он мог бы устроить баррикаду.

В-третьих, вооружились. Айнур засунула себе в косу какую-то заостренную металлическую дрянь, о которую скорее поранилась бы сама, чем отбилась от нападения.

Кроме того, они с Маевским, не сговариваясь, провели ревизию запасов в холодильнике и морозильной камере.

Всё это время Гройс сидел в своем кресле под торшером, воткнув в уши наушники, и делал пометки на альбомном листе. Рядом с ним лежала тетрадь, которую старик унес из офиса Желтухина.

В конце концов Гройс вынул наушники, закрыл глаза и свесил голову на грудь. Его можно было бы принять за спящего, если б не руки. Пальцы Гройса, длинные, тонкие, сухие, обычно напоминающие суставчатые стебельки садовой гвоздики, жили своей жизнью. С ними случилось странное и пугающее превращение. Они стали похожи на длинные мармеладные конфеты. Пальцы то гнулись в разные стороны, то быстро шевелились, так что казалось, будто их по двадцать на каждой руке. На кончиках их, словно пламя на конце зажигалки, вдруг возникали поочередно цветочный бутон, крошечный мячик для настольного тенниса и, наконец, игральная карта.

Завороженный этим зрелищем, Маевский тихо опустился на корточки перед креслом Гройса. Некоторое время он наблюдал за лицом старика. Дыхание его казалось ровным, ресницы не подрагивали. Тогда Никита стал смотреть на его руки.

Когда мячик изменил цвет, из белого став красным, он только чуть дернул головой. Но когда рисунок на карте – двойка червей, он хорошо разглядел ее при свете торшера, – при следующем повороте превратился в джокера, Маевский не удержался от приглушенного восклицания. Красный воротник вокруг ухмыляющейся физиономии схлопнулся, точно закрылся бутон тюльпана, и Маевский обнаружил, что старик насмешливо взирает на него сверху вниз.

– Извините, Михаил Степанович. – Никита смутился. – Это было потрясающе.

– Какие новости? – Гройс спрашивал так, словно отсутствовал последние двое суток.

– Корма для Прохора хватит на месяц. – С этими словами в комнату вошла Айнур.

Старик только вздохнул.

– А что вы вздыхаете? – рассердился Никита. – Мы с Айнур чудом живы остались. И добраться они, стопудово, хотят именно до вас.

Айнур поежилась.

Гройс вытащил ее из особняка, наврав Левашовой, что емкость их «магнита» переполнена и если срочно не слить негативную энергию, процесс может пойти в обратную сторону. Маевский впервые увидел Айнур в таком состоянии. Она была не просто бледная, а землистая, и тряслась мелкой дрожью. Он успел представить бог знает что, пока вез ее домой, и был уверен, что Гройс первым делом отправит девушку к врачу. Однако всё оказалось не так ужасно.

«Я не хотела идти, но шла, – повторяла Айнур, умоляюще глядя на Гройса. – Не хотела, но шла. Как во сне. Она мне улыбалась из машины». «Опиши ее, пожалуйста», – попросил Михаил Степанович.

И тут выяснилось, что Айнур не запомнила ни одной детали.

Старик покивал, словно чего-то такого он и ожидал. А затем показал ей фото женщины, с которой Пономарев встречался в кафе. Реакция Айнур сказала им все лучше любых слов.

– Ну вот что, драгоценные мои, – начал Гройс, и Маевский выжидательно замер: наконец-то что-то решится. – Время пить чай, – самым обыденным тоном закончил старик.

Чаепитие организовалось почему-то на ковре в гостиной. Все трое расселись на полу: Айнур – с очень прямой спиной, подогнув ноги под себя, Маевский – по-турецки, а Гройс – обложившись подушками. Отдернули штору с краешку, и солнечное лезвие рассекло темноту. Налетела, словно туча комарья, воздушная пыль и принялась радостно роиться в луче света.

Стало как-то повеселее.

– Знаете, она на самом деле красивая, – вдруг сказала Айнур, баюкая в ладонях пиалу.

– Кто?

– Валя Романенко. Горничная Левашовых. Сначала мне показалось, она как сухой лист. Бесцветная и шелестит чего-то там… А потом, когда она про Селиванова заговорила, в ней будто свет включили! Стало видно, что у нее глаза карие, а волосы янтарные, и свечение такое… – Она поискала слова. – Мягкое, как на иконах. Она его по-настоящему любила. Очень-очень.

– А он ее? – неожиданно спросил Гройс, внимательно слушавший девушку.

Айнур задумалась.

– Не знаю. Вряд ли. Он-то как раз внутри был сухой. Он всех людей оценивал вот с какой точки зрения: могут они в чем-то помочь его Мите – или не могут? Валентина вряд ли могла. Она простая, добрая. А еще у нее есть дочь. Ваш дворецкий постарался бы не влюбляться в женщину с ребенком. Надо, чтобы вся любовь доставалась только им с сыном. – Айнур сама не знала, откуда взялась в ней эта уверенность.

– Любопытно. Продолжай.

– А еще в нем очень много злости было, он ее хорошо скрывал. Все думали, что он сдержанный, что у него чувств мало, шутили над ним… А он правда был сдержанный и злой. Как можно работать у людей, которых так сильно ненавидишь?

– Ну, ты как-то работала, – заметил Гройс.

Айнур протестующе вскинула руки.

– Нет. Нет! Если я начинала ненавидеть, я сразу уходила. Иначе ненависть тебя изнутри разъедает.

– Она и Петра Алексеевича, должно быть, разъедала, но он как-то сумел эту едкую кислоту преобразовать… Знать бы только во что.

Айнур поставила чашку, потянулась и взяла со стола фотографию Селиванова с сыном.

Теперь, после того, что рассказала ей Валентина, она смотрела на него другими глазами. Оказалось, что фотография – это практически предмет, даже если запечатлен на ней человек. Его можно анализировать, точно вещь.

Сорочка. Рукава слишком короткие, должны дальше выдаваться из-под пиджака. Галстук тоненький, бордового цвета, узел булавочный под самой шеей. Темно-серый костюм сидит хорошо, но придирчивому взгляду заметно, что великоват. Это потому, что дворецкий – невысокий, щуплый. Такому все пиджаки и брюки надо подгонять у портного.

«Он и сам на портного похож», – неожиданно пришло ей в голову. Селиванова легко представить с портновским метром и мелком, склонившимся над отрезом. Губы сжаты, усы щеткой: волосок к волоску. Лоб высоченный, как крышка, которой закрывают блюдо, чтобы не остыло. Она называется смешным словом «баранчик». А на французском – «клош». В переводе – колокол. Это ей Гройс рассказал, раньше-то она эти крышки видела только в фильмах.

На всех снимках, которые показывала ей Валентина, Селиванов стоял в стороне от остальных. Наособицу. Вряд ли это было осознанным решением. Но везде он делал шаг в сторону. Даже от любовницы. Везде смотрел без улыбки, презирая саму необходимость изменить привычное выражение лица ради «памяти», сохраненной в чужом телефоне. Он любил мир вещей, но свою келью держал практически пустой. Он любил сына, но не желал принимать его выбор. Ненавидел Левашовых, но заботился об их благополучии и комфорте.

– Теперь я понимаю, что застрелиться он не мог, – вырвалось у Айнур.

– Нет, не мог, – согласился Гройс и разломил пополам конфету. – Только не в текущих обстоятельствах. Гадалка тоже не вписывается в его картину мира… Но это значит лишь одно: мы чего-то не знаем о Пете.

– Слушайте, а если он просто с ума сошел? – предположил Маевский. – Ну реально, взял и свихнулся? Почему вы такой вариант не рассматриваете? Он же не машина. За сына переживал, что тот связался с неподходящей девушкой… Работу свою не выносил, приносил, понимаешь, себя в жертву ежедневно… От такого у кого угодно крыша съедет. У него съехала – и он покончил с собой.

Айнур, явно впечатленная, смотрела на него, и Никита ощутил приступ вдохновения.

– Или еще лучше: у него смертельный диагноз. Нет, не смертельный, но… Альцгеймер! Прогрессирующий! Селиванов осознает, что вот-вот станет любимому сыну обузой. Работать он не сможет. Порядок вокруг него рушится с каждым днем. Он забывает, где хранится веник и утюг. И в отчаянии стреляет себе в голову. Между прочим, гадалка в эту картину вписывается как родная. Он уже был не в себе. Может, у него как раз наступило прозрение. Он вспомнил, что отдал ей деньги, испугался, что мог бы и квартиру отписать – и пожалуйста.

– Комната записана на Митю, – заметил Гройс.

– Ну триста тысяч тоже, знаете ли, на дороге не валяются. Но не в деньгах дело! Мозг стал его подводить. Он гордился своим умом, педантичностью своей… А тут такое.

– Распространенный сюжет в фильмах, – усмехнулся Гройс.

– Да! Распространенный! – запальчиво сказал Никита. – А потому что жизненный!

– Теория превосходная. – Старик закурил и выпустил облако сиренево-серого дыма. – А частный детектив Желтухин с отверткой в шее как в нее вписывается, позволь спросить?

И этим вопросом сбил на подлете великолепную Никитину мысль. Он за своими рассуждениями, за этим мирным разговором как-то почти забыл, что случилось в последние сутки.

– Ладно, а куда он вписывается, по-вашему? – помрачнев, спросил Маевский.

Гройс тщательно промокнул салфеткой губы.

– Представления не имею. У меня есть только предположение о том, с чем мы столкнулись. С разветвленной, тщательно выстроенной системой.

– Это как?

– Петр Селиванов нанял частного детектива, чтобы тот проследил за некоей Ольгой Воденниковой, которая с начала апреля стала вхожа в дом Левашовых под именем Марианна. Кто рекомендовал ее, мы вряд ли выясним. Полагаю, это и не имеет большого значения. Ольга-Марианна была тарологом. Я говорю «была», потому что ее убили за день до смерти Пети.

Гройс передвинулся так, чтобы солнечный луч не заползал на плечо.

– Сама по себе Воденникова его не интересовала, – продолжал он. – Настоящим объектом слежки на протяжении трех недель был некто Александр Пономарев. Но мостик к нему перекинулся именно через Ольгу. Кроме нее, в списке его визави еще полсотни человек. Распределение по профессиям крайне любопытное: две трети – домашний персонал, одна треть – люди, именующие себя экстрасенсами, тарологами, гадалками, нумерологами, специалистами по хьюман-дизайну, оракулами Ци Мень и так далее. Назовем их эзотериками. Итак, персонал и эзотерики. Вы следите за руками?

– Вот этот хьюман-дизайн – вы же его прямо сейчас выдумали, да? – спросил Никита.

Гройс усмехнулся.

– Мы знаем, что Пономарев платил и первым, и вторым, – продолжал он. – На содержании у Пономарева были и Воденникова, и горничная Левашовых Мукосеева. Это самое простое объяснение тому, что заметила Айнур: у горничной завелись деньги, а затем в доме возникла Марианна. Что получается? Сначала Пономарев выцеливает, как охотник, кого-то из обслуги в намеченном доме. Вряд ли он занимается этим один, это неподъемная работа. Но человек он, несомненно… хм… продуктивный. Итак, Пономарев находит слабое звено. Это может быть горничная. Или водитель, который слышит все разговоры хозяина. Или маникюрша, с которой хозяйка привычно треплется, пока ей красят ногти. Или массажист. От всех этих мелких резидентов в одну сторону начинает течь информация. Они докладывают обо всем, что слышат и видят. Что делает с этими сведениями Пономарев?

– Вооружает ими своего эзотерика, – сказал Маевский.

– Молодец. Через некоторое время Пономарев засылает какую-нибудь гадалку к человеку, про которого уже многое известно.

– Да, но зачем это всё? – спросила Айнур.

– Боже мой, что же тут непонятного! Гадалка, между делом сообщающая новому клиенту то, чего о нем не может знать посторонний, завоевывает доверие с первого дня. Он уверяется в ее уникальных способностях. Ее не выставят как шарлатана, не заменят на другую. Это идеальный способ войти в доверие. Готов поклясться: во всех семьях, с персоналом которых встречался Пономарев, рано или поздно появлялись экстрасенсы, нумерологи и прочая шваль. Это огромный проект по внедрению идей в чужие умы. Что вы на меня так смотрите?

– Да ерунда это, Михаил Степанович, – бухнул напрямик Никита. – Ну серьезно! Почему кто-то вообще станет верить в эту ахинею?

– Потому что жизнь у нас такая, что надеяться в ней можно только на чудо.

Маевский обдумал это и покачал головой:

– Если передо мной возникнет гадалка и сообщит, что я ем овсянку на завтрак, неужели я из-за этого буду следовать ее указаниям?

Гройс улыбнулся, и была в его улыбке жалость, которая Маевскому очень не понравилась.

– Всё время забываю, какие вы юные. Ты полагаешь, сударь мой, нужны какие-то хитроумные способы, чтобы втираться в доверие? Послушай человека, который занимался этим всю жизнь. Большинство людей патологически, до глупости легковерны. А те, которые настороже, легче всего ловятся на что-то неожиданное. Представь, что перед тобой фабрикант. Богач, нувориш. Владелец заводов, газет, пароходов. Хитроумный делец, верно? А ему гадалка с пятью классами образования выкладывает, что у него есть внебрачный ребенок. Всё! Его можно брать голыми руками! Да, это сработает не со всеми… Но тех, с кем сработает, хватит сполна. И их, поверь мне, мальчик мой, будет предостаточно. Я уже не говорю о том, что в каждом поколении свой вид дураков. Однако процент их от общего числа всегда остается неизменным, – добавил он.

– Я думал, увеличивается.

– Это процент малограмотных растет. И образование наше превратилось в фикцию, и народ по большей части другими вопросами занят. А может быть, пресловутый технический прогресс сыграл свою роль. Люди стали путать возможность быстро нагуглить информацию по теме с пониманием этой самой темы. Нашел, глянул по диагонали – и вроде как разбираешься. Эрудиция невежества. Тонкая радужная пленка на поверхности воды, а под ней – темные глубины. Темные в буквальном смысле: зачем читать «Илиаду», если можно пробежать по-быстрому ее пересказ? Но это уже старческое брюзжание, не обращай внимания. Так вот, дураков в любом обществе, при любом строе примерно одинаковый процент. Однако канал, через который их дурость манифестирует, будет разным. Верят в инопланетный разум, в заговор мирового правительства, в рептилоидов верят, в воду, заряженную голосом из телевизора… Верят в финансовые пирамиды, в коучей, в тарологов, в то, что голос из телефона желает им добра и благоденствия… Ну, в превосходство одного пола над другим, это уж как водится, только пол меняется. На наше время выпала вера в предсказания и астрологию. Люди, у которых нет ни единой мысли, зато очень много собственного мнения, яростно отстаивают свое право на заблуждения. Но мы отвлеклись от темы… Петя был умным человеком.

– Но тогда… – начал Никита. – Тогда получается, что он понял эту систему?

– Да, – сказал Гройс.

– И его убили.

– Да.

Все помолчали.

– Каким образом? – спросил наконец Маевский.

– Пока не знаю. Но наблюдения Айнур эту версию подтверждают. В доме есть женщина, с которой Петя спал… – Старик издал сухой смешок. – Ох уж мне эти взрослые дети, убежденные, что их папаши и мамаши живут анахоретами! Мне отчего-то приятно, что Пете не чужды были нормальные человеческие отношения. У него был сын, у него была женщина и была мечта.

– Свой дом, – утвердительно сказал Никита.

– Долго живя среди чужого богатства, Петя несколько помешался. Он был человек идеи, и в эту идею он вцеплялся, как клещ, всеми лапками и жвалами. Он хотел обеспечить сына и выстроить свой собственный дом. В котором было продумано всё, от плинтусов до розеток. Не сомневаюсь, Петя даже бригаду строителей подобрал. Ему не хватало только одного.

– Денег.

– Денег, да. Сдается мне, в том, как Петя стал решать эту проблему, и кроется объяснение его смерти. Вернее, убийства.

– Между прочим, ваш Петя в этот день оставался в доме вдвоем с дочкой хозяев, – напомнил Никита. – Не то чтобы я советовал к ней присмотреться…

Он не понимал, отчего Гройс продолжает обсуждать гибель дворецкого, – после всего, что с ними случилось. Понятно, что он ввязался в это мутное дело по просьбе сына самоубийцы. Но теперь-то обстоятельства поменялись.

– Хорошая девочка Лида… – задумчиво проговорил старик. – Ты можешь представить, чтобы двадцатидвухлетняя барышня выстрелила в голову взрослому мужчине? И потом, остаются записка и запертая изнутри дверь. Я бы не повторял Петину ошибку. Она просто избалованная богатая девочка. Умненькая, воспитанная. Без памяти влюбленная в нашего Митю.

– Почему вы говорите «хорошая девочка Лида»? – непонимающе спросила Айнур. – Она милая. Но откуда вам знать, что она хорошая? Между прочим, Селиванов ее недолюбливал, вы сами рассказывали.

Гройс необидно засмеялся:

– Вот она, юная поросль, что сотрет нас с лица земли! И будет расти дальше, не зная, кто такая хорошая девочка Лида. Не обижайся, Айнур. Это строчка из старого стихотворения. А что касается убийцы… Расследования как такового не проводилось. Все сочли Петину смерть самоубийством. У Лиды играла музыка, до нее донесся только выстрел, а то, что происходило до него, она могла и не услышать.

Гройс взял фото Пономарева и Буровой. Оба на этом снимке выглядели безобидными, как коалы.

– Как я уже сказал, это целая система. – Старик постучал пальцем по глянцевой бумаге. – А система подразумевает организацию. Мы знаем двоих из этой организации. Первый – Александр Пономарев. Многофункциональная личность. Первый раз вижу, чтобы в одном человеке совмещались функции переговорщика и наемного убийцы. Юноша расторопный! Он еще до Никиты успел обыскать комнату Селиванова. Наверняка унес с собой все распечатанные отчеты, которые Пете слал частный детектив. Но вот коробку Петину Пономарев обыскал невнимательно… – В голосе старика послышалось удовлетворение. – Никита подобной небрежности себе не позволил.

– Ну хоть в чем-то я лучше, – сказал Маевский. – И еще в беге на длинные дистанции.

– Коллега Пономарева – Марина Бурова. Кто-то должен произнести это вслух, так что давайте это сделаю я, а вы мне ответите, что я старый дурень. – Он выдержал паузу: – Бурова – гипнотизер.

Никита покосился на Айнур, но оба промолчали.

– Причем гипнотизер очень сильный, – продолжал Гройс. – Ей не потребовалось вводить жертву в транс, она не использовала вводные фразы, как это делают цыганки, ничем не отвлекала Айнур, не создавала ритмичного фона… Она отдала приказ, не выходя из салона машины. Мне довелось встречать двоих гипнотизеров – природных, так сказать. Ни один из них не был способен на подобный фокус. Оба они, и Бурова, и Пономарев трудятся на канале «Гроза». Именно эта телекомпания четыре года назад запустила в эфир шоу «Магический бой», которое по рейтингам приближается к «Пусть говорят». И это, мои дорогие, явно не совпадение. Смотрите, что нашлось в записях покойного Желтухина…

Он придвинул к Айнур и Никите раскрытую тетрадь. Левая половина была исчеркана каракулями. Но на правой во всю страницу Желтухин схематически изобразил многоэтажное здание. Четвертый и пятый этажи были обведены длинной вакуолью.

– Эту высотку на Студеной облюбовали многочисленные теле- и радиостудии, – объяснил Гройс. – «Гроза» занимает в ней два этажа. Желтухин пишет, что Пономарев появляется там минимум трижды в неделю.

– Ну, это логично. Он же числится у них креативным продюсером.

– Или там сидит человек, который всем управляет. Поверь мне, сударь мой, эту стройную систему придумал не Пономарев. И уж тем более не Бурова. Они – исполнители. Одаренные, эффективные, но не более того. За этой вот концепцией… – Гройс помахал в воздухе фотоснимком, – стоит чей-то незаурядный изобретательный ум. И в помощниках у него не только эти двое. В разговоре, который Желтухин подслушал в кофейне, нет ничего интересного. Я еще попрошу копнуть специалистов, но в основном Бурова и Пономарев обсуждают качество омлета. Однако в этой неторопливой болтовне мелькнула фраза, которая показалась мне любопытной. На двенадцатой минуте Пономарев говорит что-то о замене то ли Бориса, то ли Ларисы – звук неразборчивый, уверенности у меня нет… И вот тут Бурова отвечает: «Ты уверен, что Католик согласится?»

Маевский подался вперед:

– Как? Католик?

– Послушай сам…

Гройс включил запись и выдернул штекер наушников. Комнату заполнил шум кафе. На фоне звяканья вилок, шарканья и детского смеха мужской голос произнес: «…допустим, вообще не заменять Бориса…» Низкий женский в ответ раздался так четко, словно в этот момент Бурова обернулась к Желтухину. «Ты уверен, что Католик согласится?» – «Оплата картой или наличными?» – спросил безразличный девичий голос, и в записи снова начались помехи.

– Аппаратура у Желтухина дрековская, – пробормотал Маевский. – На телефон, что ли, записывал? Но «Католик» звучит четко, тут сомнений нет. Думаете, это их старшой?

– Очень похоже на то. И если мы ни разу за три недели перемещений Пономарева не увидели человека, который подходил бы под это прозвище – ведь вряд ли это чей-то шофер, правда? – то, полагаю, Католик сидит в телекомпании «Гроза». Вот почему Пономарев и Бурова числятся там. Это он стоит за убийством Желтухина, Воденниковой, а также гадалки и экстрасенса, которые были убиты с ней в один день. И, разумеется, Пети Селиванова. Я уже не говорю о покушении на тебя, Никита, и попытке похитить Айнур.

Воцарилось молчание. С улицы доносились гудки машин, и в полутемной комнате Маевский чувствовал себя так, словно они трое погрузились под воду, а теперь настало время выныривать.

– Михаил Степанович, – робко начала Айнур, – но если дела обстоят именно так… Давайте запремся в квартире! Продукты станем заказывать с доставкой!

– «В связи с усилением террористической угрозы просим закрывать калитку на крючок», – процитировал Маевский.

Айнур сердито сверкнула на него глазами:

– Я хотя бы что-то предлагаю!

– Я тоже предлагаю, – отозвался Никита. – Собираем вещи и валим! Разъедемся, годик пересидим по берлогам, а потом можно будет подумать и о возвращении.

Он не стал добавлять, что его всего лишь хотели прирезать, а вот Айнур этим деятелям зачем-то понадобилась живой.

– Михаил Степанович, ну что вы молчите? Давайте хотя бы ее сплавим! – Он показал на девушку.

– Я тебя самого сплавлю!

– Вы что, не согласны, что ей здесь оставаться нельзя?

– Согласен, – со вздохом сказал Гройс.

– Никуда я не поеду!

– …Но, дети мои, вы по-прежнему недооцениваете противника. Они нас отыщут. Меня, допустим, нет, а вот вас – запросто. Вы не умеете заметать следы, жизнь вас к этому не готовила, и слава богу… Я уже не говорю о том, что отсрочка на год ничего не меняет. Сейчас, потерпев поражение, они ненадолго отступят. Им потребуется информация на каждого из нас. Но затем они вернутся. Я вижу только один способ не дать нас убить.

– Какой?

– Прищучить их первыми. Пока мы имеем дело с невидимкой. Сражаться с невидимым врагом – заведомо проигрышное начинание. Нам нужно выяснить, кто такой Католик.

* * *

После долгого телефонного разговора Гройс вернулся в гостиную. Никита и Айнур по третьему разу прослушивали запись Желтухина, надеясь выудить из нее еще какую-нибудь подсказку.

– Прервитесь, – позвал Гройс. – Сначала – небольшой инструктаж для вас обоих. Что делать в том случае, если вас пытаются загипнотизировать…

Маевский слишком шумно выдохнул, не удержавшись, и старик и девушка уставились на него. Взгляд Гройса был испытующим, Айнур – недобрым.

– Да нет же, я верю, что Айнур пытались загипнотизировать! – Обвинений еще не было предъявлено, но Никита эти взгляды понял без слов. – Просто… Ну…

– Просто ты считаешь, что тебя минет чаша сия, – закончил за него Гройс. – А теперь соберись и послушай. Убеждать тебя в существовании гипнотизеров я не стану, нет у меня такой задачи. Если ты со свойственной мужчинам самонадеянностью предполагаешь, что уж тебя-то точно ввести в транс невозможно, у меня плохие новости.

Маевский внимательно слушал.

– Самый простой гипноз – цыганский, – продолжал старик. – Это довольно примитивное воздействие на сознание. Цыганки используют слабости нашего организма. Нет, плед не подойдет… Айнур, принеси мой шейный платок, будь так любезна.

– Будете меня гипнотизировать? – догадался Никита.

Девушка уже протягивала Гройсу пестрый шелковый платок. Старик несколько раз протянул его сквозь кольцо из пальцев и взмахнул перед лицом Никиты. Платок словно сам по себе расправил мягкие крылья.

– Такого рода воздействие, – размеренно говорил Гройс, проделывая все эти фокусы, – рассчитано на то, чтобы перегрузить тебе каналы восприятия. Ты никогда не задавал себе вопрос, отчего это цыганок не встретишь в лесу?

Никита засмеялся.

– А зря! Они выбирают места шумные, с толчеей не только потому, что в суматохе проще удрать. Но и потому, что в толпе на вокзале или на рынке у многих случается сенсорная перегрузка. Слишком много внешних стимулов – и нервная система начинает сбоить. Первым отключается автопилот принятия собственных решений. Сказали тебе «Достань купюру из кошелька, любую» – и вот ты уже полез в карман за деньгами. «Любую» говорится лишь для того, чтобы у тебя оставалась иллюзия, будто ты по-прежнему что-то контролируешь. Жертва цепляется за эту иллюзию, и это тоже помогает цыганкам выполнять свою работу. Ходят они обычно по двое, чтобы с двух сторон тебе в уши петь… В буквальном смысле. Создают стереосистему. Чем больше точек выхода звука, тем сильнее воздействие. – Он наклонился и с неожиданной силой постучал Никиту по правому плечу. – Тук-тук!

– Кто там? – машинально отозвался Маевский.

– Это я, почтальон Печкин! Принес заметку…

– …Про вашего мальчика, – закончил Никита.

Место, в которое ткнул Гройс, до сих пор побаливало.

– Только я вам ее не отдам, – добавил он, ощущая себя как-то странно: он определенно не хотел продолжать цитировать мультфильм и в то же время не мог остановиться. – У вас доку́ментов нету.

Гройс откинулся на спинку кресла. Платок, танцевавший перед глазами Никиты, лег на колени старика обычной тряпочкой.

– Документов у нас, может, и нету, – обычным ворчливым тоном сказал Гройс. – А вот ходики твои, сударь мой, имеются.

Маевский остолбенело уставился на собственные часы, лежащие в ладони Гройса, затем – на левое запястье. К этой руке никто не прикасался!

– Отвлекали, значит… – пробормотал он.

– И отвлекал, и перегружал, – согласился Гройс. – И еще кое-что, но это я тебе потом расскажу.

Айнур смотрела на Маевского с усмешкой. Покраснев, он надел часы.

– Запомните несколько простых правил. Если чувствуете, что теряете контроль над телом, с силой втяните воздух носом. Подчеркиваю, не ртом, а носом. Вы должны обеими ноздрями ощутить каждый кубический сантиметр воздуха. Это лучше работает зимой, чем летом. В духоте может вовсе не помочь.

– И что тогда делать? – спросила Айнур.

– Выругайся, – сказал Гройс.

– Что?

– Матом. Самые грубые слова, какие знаешь. Те, за которые в детстве прилетело по губам, например. Ну, это скорее Никите подходит. А тебе, Айнур, надо вспоминать самую мерзкую брань, которую ты слышала.

– Вслух произносить? – ужаснулась Айнур.

– Для начала можешь про себя. Но внятно, четко. Сосредоточься на словах.

– Я слышал, если пытаются загипнотизировать, надо про себя стихи читать, – вспомнил Никита, пытаясь реабилитироваться.

– Боже тебя упаси! Дополнительно сам себя введешь в транс. Поэзия, собственно, для этого и предназначена.

Ну и ладно, подумал Маевский, наизусть знавший только строчки «Белая береза под моим окном принакрылась снегом, точно серебром».

– Учтите, для беседы с телефонными мошенниками эти способы тоже годятся, – сказал Гройс. – Если чувствуете, что собираетесь сделать что-то глупое, а перестать не можете, вдыхаете воздух носом и про себя произносите Петровский загиб. Хоть большой, хоть малый. По частям. Никита наверняка его знает, а ты, Айнур, погугли. Переходим к следующему пункту… – Он поднялся, подошел к принтеру, стоявшему в углу, и включил его. – Сейчас нам кое-что распечатает шайтан-машина…

Не дожидаясь, пока лист выползет наружу, Гройс тяжело опустился в кресло.

– Одиннадцатого мая в Москве были убиты трое: Ольга Воденникова, Ангелина Светлова и Борис Игнатов. Женщин зарезали, мужчину застрелили. Воденникова называла себя тарологом. Светлова – дипломированная гадалка, что бы это ни значило. Но обе они – мелкие рыбешки. А вот Игнатов – фигура известная.

– Экстрасенс, – подала голос Айнур. – Как раз из «Магического боя». Я в новостях читала. Писали, что его застрелила любовница из ревности.

– А я читал, что он кому-то перешел дорогу своими разоблачениями, – добавил Маевский.

– И то, и другое – зверская чушь. Игнатов был убит профессионалом. А что касается разоблачений, они ему были прописаны по сценарию. Именно про замену Игнатова, скорее всего, говорили Пономарев и Бурова. Но я хотел не об этом… – Он рассеянно погладил попугая, ворковавшего у него над ухом. – Так вот: Игнатов, Воденникова, Светлова. Эти трое были друг с другом хорошо знакомы. Три года назад они принимали участие в кастинге шоу «Магический бой». Прошел только Игнатов. Светлову отсеяли после второго отборочного тура, Воденникову – после третьего. Мне сказали, у нее были неплохие шансы попасть в шоу. Но к третьему туру вскрылось, что у Ольги проблемы с алкоголем. Она себя плохо контролирует, когда выпьет, а пила она постоянно. Между прочим, проявила недюжинную изобретательность, организовывая себе бухло на закрытой площадке, которую участникам нельзя было покидать. Лихая дамочка, что и говорить.

Никита ощутил необъяснимую уверенность, что все эти сведения Гройс почерпнул от щеголя, который помогал им взломать компьютер Желтухина.

– Михаил Степанович, – перебил он его на полуслове, – а вы не думали о том, чтобы взять в охрану Иржика? С его товарищем?

– Во-первых, Иржик с его товарищем не являются профессиональными телохранителями, – невозмутимо ответил старикан. – Во-вторых, от пули в голову они меня не спасут. В-третьих, я расцениваю как ненулевую вероятность получить вышеупомянутую пулю как раз от Иржика. Именно от него, – подчеркнул он.

От вопросов, которые напрашивались сами собой, Маевский воздержался.

– Возвращаемся к нашей троице. Одиннадцатого мая с разницей в несколько часов убивают их. На следующий день погибает Петя Селиванов. Следом убили Желтухина. Как только мы сунулись в это дело, напали и на вас. Айнур, напомни, что Петя сказал любовнице насчет денежного вознаграждения…

– «Я планирую получить нечто вроде щедрого пожертвования от одного церковного служителя», – процитировала девушка.

– Церковный служитель – это, несомненно, Пономарев.

– Почему? – удивилась Айнур.

– Потому что кличка у него – Пономарь, – объяснил Гройс. – Деятель такой. Помогает на богослужениях и звонит в колокола. Итак, Петя знал то же, что и мы. Он получил от Желтухина всю информацию о Пономареве и его визави. – Гройс начал поочередно загибать пальцы. – Петя мечтал о собственном доме. И, кроме того, остро нуждался в деньгах. Что мы понимаем, соединив эти три условия?

Айнур молчала, и Маевский решился:

– Он хотел шантажировать Пономарева. Я только не понимаю, как с этим связаны Воденникова, Светлова и Игнатов. Воденникову и дворецкого объединяет только то, что она бывала в доме у Левашовых.

– Не так уж мало, сударь мой…

– Всё равно ерунда какая-то, – упорствовал Маевский. – Ну, допустим, они с вашим Петей дважды успели пообщаться между делом. И что потом? Он нанимает детектива, чтобы за ней следить, затем как будто забывает о ее существовании… А потом этих троих убивают. Если, как вы утверждаете, это были профессиональные убийцы, дворецкий к гибели эзотериков отношения не имеет. У меня, кстати, была мысль, что он их прикончил, а потом и сам застрелился.

Гройс порылся в груде фотографий, вперемешку разбросанных на столе, и вытащил те три, которые Никита забрал из комнаты Селиванова.

– Эх, Петя… Что же ты натворил, интересно знать? – Он передал снимки Айнур. – Может, ты здесь что-то углядишь? У тебя зрение не такое, как у нас, простых смертных.

Девушка с укоризной взглянула на него.

– Знаю-знаю, – отозвался Гройс, – ты считаешь, это наказание божье. В который раз повторяю: у тебя удивительный дар, которым ты не пользуешься. А боги всегда сердятся, видя пренебрежение к их дарам. Никита, принеси листы из принтера, будь любезен…

На стол легли три страницы. Айнур и Маевский подсели ближе, рассматривая фотографии пятерых мужчин и женщин.

– Это верхушка телекомпании «Гроза», – пояснил Гройс. – Генеральный директор – Виктор Домбровский. – Он указал на снимок фактурного красавца с гривой черных волос. – Два его заместителя – Канторович и Седелкин. Программный директор – Залесина. Директор по маркетингу – Спивакова. Основной акционер – «Медиагруппа “Гроза”», частный медиахолдинг. Домбровскому принадлежит контрольный пакет акций. Руководит он телекомпанией вовсе не номинально. Постоянно торчит в студии, и именно он решает, что будут смотреть зрители «Грозы». Он известный бизнесмен, человек очень деятельный, но «Гроза» – его любимое детище. Канторович и Седелкин – две темные лошадки. Седелкина перетащили из конкурирующей телекомпании, которая пыталась занять ту же нишу, что и «Гроза»: альтернативная история, разоблачения, расследования всех мастей, скандальные шоу, конспирологические теории и прочая лженаука. Залесину и Спивакову, я думаю, можно исключить из нашего списка.

– Думаете, Католик не может быть женщиной?

– Не в этом дело. Залесина пришла в телекомпанию полтора года назад, Спивакова – два. И Бурова, и Пономарев к этому времени там уже числились. Итого остаются трое. Домбровский, Седелкин, Канторович. Домбровский – сын поляка и русской, а поляки, как вам известно, исповедуют католицизм. Но что-то нет во мне уверенности, что на этом хрупком основании можно строить выводы. Посмотреть бы на них в естественной среде обитания, своими глазами…

Гройс снял очки и потер переносицу.

– Не такая уж плохая идея, как может показаться, – пробормотал он.

Маевский насторожился.

– Что это вы задумали?

– Михаил Степанович, вам нельзя выходить из квартиры! – вскинулась Айнур.

– Ну, или можно всем, или нельзя никому, – вкрадчиво начал Гройс. – А я намеревался отправить Никиту к семьям тех троих, что погибли одиннадцатого мая. Нам нужно выяснить как можно больше об Игнатове и Светловой.

Айнур привстала, опираясь маленькими кулачками о стол, и отчеканила:

– Никуда он не поедет!

* * *

Первой, к кому отправился Маевский, была мать Ангелины Светловой.

Из подъезда он вышел, всерьез допуская, что последним услышанным звуком будет свист пули. Вернее, жужжание. Пули довольно противно жужжат, Никита хорошо это знал, так что он легко представлял, как это произойдет, и около ста метров по тротуару прошел как по очень длинному эшафоту. Но затем его обругала незнакомая старуха, которая выгуливала на поводке шишковатую картофелину. Дело в том, что старуха курила в подворотне. А картофелина писала на фонарный столб в шести метрах от хозяйки. Маевский не заметил поводок, соединявший этих двоих, и задел растяжку.

Случился, естественно, взрыв.

Облаянный Маевский ускорил шаг и только минуту спустя спохватился, что забыл прислушиваться к последнему в своей жизни звуку.

Однако настрой оставался мрачным.

Смерть в тридцать лет его не страшила. А вот что всерьез было обидно, так это то, что Айнур на прощанье обшипела его как кошка. Он успел услышать и про авантюру, и про то, что кинулся, как пацан, играть в войнушку, начхав на старого больного человека. От несправедливости этого обвинения Никиту в жар бросило. «Старый больной человек меня сам посылает, ты не заметила?» – шепотом, чтобы не услышал Гройс, заорал он в коридоре. «А ты и рад служить! – так же шепотом заорала Айнур. – Если бы сказал, что отказываешься, он бы сдался!» – «А если бы не сдался?!» – «Кто тебя просил соглашаться?!» Эта тихая яростная перебранка продолжалась до тех пор, пока в коридор не вышел, распуская хохолок, важничающий Прохор и не спросил у Маевского, понимающе махнув головой в сторону Айнур: «Пр-р-р-роститутка?» Айнур выругалась сквозь зубы то ли на казахском, то ли на уйгурском – опять же, непонятно, в чей адрес, – и ушла на кухню, хлопнув дверью. «Истеричка», – вполголоса пояснил Никита попугаю.

Сопля! А корчит старшую. Взялась отчего-то опекать Гройса, хотя ни черта не понимает в жизни. Да она до четырнадцати лет куковала в каком-то замшелом ауле. Никита в свои четырнадцать вовсю вкалывал на стройке наравне со взрослыми мужиками, пока эта…

Тут мысль его затормозила. Чем занималась «эта», Никита понятия не имел. В куклы играла, надо думать. Среди арыков и урюков.

А еще Гройс в ответ на предложение Никиты выдать ему какое-нибудь оружие удалился в библиотеку и вскоре вернулся с пращой. Натурально! Эту пращу старику тыщу лет назад подарили какие-то исторические реконструкторы. Маевский посмотрел на плетеный ремень, в гнезде которого уютно лежал круглый камень размером с кулак, поблагодарил и отказался.

Шуткует он… Старый хрыч.

Однако мысль бросить хрыча, который невесть зачем сунулся в гибельное дело, даже не приходила Маевскому в голову.

С Гройсом его свел случай.

Было одиннадцать утра, когда Маевский принял заказ. Начало октября, слякотный пасмурный день.

Клиентом оказался сухопарый дед в бежевом пальто. С первого взгляда Никита решил – иностранец. Дед нес небольшой плоский чемоданчик: Маевский знал, что они называются дипломатами. Неудобные, жесткие, маловместительные, когда-то они считались престижными.

Дипломат у клиента был неброский, самый простой. Кажется, даже кожзам. Впрочем, Никита не вглядывался.

Им предстояло заехать по трем адресам: считай, полдня машина под дедом. Таких клиентов Никита любил. Когда старикан задремал на заднем сиденье, он приглушил музыку и поехал мягко, нежно, словно вез хрусталь. Когда клиент проснулся, поболтали о ерунде: пробки, новостройки, таксисты, не знающие город… Слушать старика Никите нравилось: доброжелательный, и речь приятная.

– Вы не против, если мы заедем на заправку? – помявшись, спросил Маевский. Можно было соврать, что с утра не получилось заправиться, но он честно сказал: – Вчера я ухо завесил, спохватился – а уже лампочка мигает.

– Заедем, конечно, – спокойно отозвался старик. – Я, пожалуй, кофе возьму. Что-то день сегодня сонный…

На заправке были только они. Маевский залил бензин, расплатился и вышел к машине, чтобы протереть лобовое. Старикан со своим чемоданчиком, который он не выпускал из рук, торчал внутри – ждал свой паршивого качества кофе. За стойкой стояла только одна сотрудница. Он видел, как она отошла к кофемашине, суетилась возле нее, а потом вовсе исчезла.

А вот парня Маевский пропустил. И позже не мог вспомнить, как ни старался, откуда тот взялся. Только что не было долговязой фигуры между полками – а вот появилась.

Он решил – раз уж старикан всё равно застрял со своим кофе, – что нужно взять сигарет. Вошел в помещение, думая о чем-то своем, и очнулся, услышав мужской голос.

– Сюда давай твой саквояж, – тягуче говорил долговязый.

Он стоял к Никите вполоборота, держа старика на прицеле. Маевский бросил короткий взгляд на его оружие и сделал плавный шаг назад, за стойку с чипсами.

Нарик. С обрезом из охотничьего ружья. Зашибись.

– Зачем тебе мои семейные трусы, голубчик, – увещевающе проговорил старик.

– Рот закрой. На пол положи его и толкни ко мне.

– Лучше я достану портмоне, у меня в нем деньги. – Страха в голосе старика не было слышно, только убаюкивающие нотки. – Из кармана достану. Тебе же деньги нужны, верно?

Девушка-продавец всё не появлялась. На столике стояли два кофейных стаканчика, и Никита понял, что старик купил напиток и себе, и ему.

– Я сказал, чемодан положил, мудень старый!

Грабитель ткнул вперед обрезом, как вилами, и Маевский, подняв руки, выкатился из-за стойки.

– Мужик, ну ты чего, нехорошо это… – Ствол мотнулся в его сторону. – Тихо-тихо-тихо!

Никита встал рядом со стариком, медленно опуская руки. Теперь он видел лицо грабителя. «Обдолбанный, но соображает».

– Слушай, возьми деньги – и разойдемся по-хорошему.

Старикан вдруг поднял дипломат перед собой, держа двумя руками. Никита взглянул на чемодан – и, не удержавшись, перевел взгляд на его владельца. Однажды ему довелось видеть подобный чемоданчик, с трех шагов не отличавшийся от обычного…

Старик посмотрел на него и вдруг подмигнул.

– Раз человек просит – значит, ему нужнее, – смиренно сказал он. – Я только в затруднении, с каким из чемоданов должен расстаться.

Затем произошло удивительное.

Оставив дипломат лежать на ладони, словно блюдо, старик сдернул с него кожаный чехол. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Взлетела в воздух скомканная черная тряпка, распрямилась вширь и вдоль, и в свободной руке старика оказался второй дипломат. Первый он быстро, но деловито передал Никите.

А второй толкнул по направлению к грабителю.

К хлопку Никита был готов. Позже, возвращаясь мыслями к этому дню, он пытался понять: что делал бы Гройс, если бы на месте его водителя оказался кто-то другой, а не Маевский, когда-то видевший фокус с двумя чемоданами?

Дипломат негромко хлопнул, выпустив облако конфетти. Никита был уверен, что отморозок начнет палить от неожиданности. За миг до хлопка он толкнул старика в сторону, с траектории выстрела, а когда конфетти встало в воздухе, на мгновение закрывая их от грабителя, переместился левее, отшвырнул чемодан, оказавшийся почти невесомым, схватил с полки стеклянную бутыль минералки и с размаху влепил долговязому по морде.

Всё произошло очень быстро. Маевский до последнего боялся, что вот-вот вернется девушка и получит пулю. Но она не появилась. Отморозок с обрезом до того оторопел, что так и не начал стрелять, и когда Маевский отобрал у него ствол, только лежал на полу и стонал, прижимая ладони к окровавленному лицу.

Никита предвидел долгие муторные разбирательства, в результате которых он же окажется и виноват. Но когда прибыл наряд, старик каким-то образом мгновенно уладил дело. Всего два часа спустя Никита с изумлением обнаружил себя за рулем собственной машины. В подстаканнике остывал горячий кофе.

– Опаздываем, драгоценный мой. – Старик словно и не заметил случившегося. – Между прочим: как ты смотришь на то, чтобы стать моим персональным водителем?

Так он начал работать у Гройса.

Стрелка жизненных путей перенаправила поезд, и теперь Маевский двигался в другом направлении. Куда? Никита не представлял. Но он точно знал, что предыдущий маршрут ему не нравился. Он не раз пытался его поменять, но проку от этого было не больше, чем от суматошной беготни пассажира внутри вагона.

Кроме новой участи, было еще кое-что новое в жизни Маевского.

Он неожиданно привязался к Гройсу.

Это было тем удивительнее, что к собственным родителям Никита ничего подобного не испытывал. Он давным-давно понял, что отец его – солдафон, а мать – человек ограниченный и с узким кругом интересов. Это не помешало бы ему их любить, если бы они хоть немного в нем нуждались. Но для отца Маевский был разочарованием еще с того времени, как его вышибли из училища. А мать была довольна своей монотонной жизнью, и редкие визиты сына нарушали раз и навсегда заведенный порядок.

В их квартире, где для каждого предмета была связана салфеточка, накидочка, кружевная скатерка или хотя бы подушечка, он чувствовал себя как в палате для буйнопомешанных. «Ну что, завел себе наконец подружку?» – традиционно начинала мать. «Когда уже за ум-то возьмешься?» – вторил ей отец. Больше они никаких вопросов Маевскому не задавали. Эти два выскакивали из них, как отрывистые звуки из навсегда заевшей шарманки, и если б однажды эти скрипучие ноты не прозвучали, Никита бы всерьез обеспокоился.

Он был родительской неудачей. Им нельзя было похвастаться перед соседями и выложить фото ВКонтакте. «Болтаешься, как говно в проруби», – иногда взвивался отец посреди нейтрального разговора.

Никита и сам понимал, что болтается. Но продолжать разговор в прежнем миролюбивом тоне уже не мог.

А Гройс был к нему внимателен. Не вещал наставительно, как отец, а поддерживал живой разговор. Господи, да Никита к своим тридцати уже и забыл, что люди могут не шарашить монологами, а по-человечески беседовать.

Однако и щелчки от Гройса он получал регулярно.

В самом начале, на второй или третьей неделе работы Никита, опаздывая, влетел в квартиру и бухнул:

– Здрасьте!

Старик поднял на него недоумевающий взгляд:

– Как ты сказал? «Здрасьте»?

– Что-то не так?

– Школьники так здороваются, – бросила Айнур и ушла.

– Ну, не только школьники! – Маевского ее высокомерие не задело, он только мысленно пожал плечами.

Гройс вытянул губы трубочкой.

– Не далее как вчера я услышал от тебя слово «внешка», – задумчиво проговорил он.

Маевский сказал бы ему, что подслушивать чужие телефонные разговоры нехорошо, потому что болтал он с приятелем, дожидаясь Гройса из антикварного магазина. Но ему было интересно, к чему конкретно придрался старикан.

– Я вообще-то уважительно охарактеризовал женщину, – миролюбиво заметил он.

– «Внешка на десять баллов»?

Гройс сощурился, и по неведомой причине Никита почувствовал себя бестолочью.

– Это просто сленг. Современный жаргон. Как появился, так и исчезнет. Или вы поборник чистоты языка? – не удержался он.

Гройс помолчал, рассматривая его, и каждую секунду этого молчания Маевский ругал себя за длинный язык.

– Я объясню тебе, отчего вместо «внешки» следует говорить «внешность», а вместо «здрасьте» – «здравствуйте», – профессорским тоном начал старик. – Для начала, это вопрос хорошего воспитания. Воспитанные люди «здрасьте» не говорят. Это удел приказчиков и посыльных. Но главное не в этом. Человека из обезьяны сделал не труд как таковой. Человека сделало усилие. Так вот, отличие «здравствуйте» от «здрасьте» в том, что тебе нужно сделать усилие и выговорить слово целиком. Желательно – с полноценной артикуляцией. Сравни записи, как говорили люди полвека назад – и сейчас. В сети выложены старые интервью, ты послушай, это любопытно. Мы теряем артикуляцию. Нам всё труднее приоткрывать рот. У нас больше нет ни выраженной «О», ни «У», потому что всем лень вытянуть губы трубочкой. Вместо них полуоткрытый блинчик губ, и вываливается наружу полупережеванное речевое тесто. Чтобы оставаться человеком, нужно прикладывать усилия. Четко артикулировать. Произносить «ее лицо мне нравится», а не «внешка огонь». Отказываться от опрощения и упрощения. Это, милый мой, шаг в сторону от обезьяны. – Гройс обошел пораженного этой выволочкой Никиту и остановился перед зеркалом в прихожей. – Но я, собственно, не настаиваю! Мне и в джунглях комфортно.

С этими словами он изящно завязал шарф, наклонился и смахнул невидимую пылинку со светло-серой брючины.

Даже если бы Маевского при каждом «здрасьте» били током, это не возымело бы такого эффекта, как краткая речь Гройса.

И конечно, рядом со стариком было безумно интересно.

Гройс повсюду таскал его с собой, и Маевский из грязных прокуренных комнат с трясущейся хозяйкой или мутным алкоголиком нырял в квартиры, убранство которых соперничало с дворцами-музеями. На него обращали не больше внимания, чем на гройсовскую трость. Он научился быть незаметным, но чутким, и если его что-то тревожило, выступал вперед, напоминая, что старик приехал не один.

Он числился у Гройса всего лишь водителем. Однако фактически отвечал за все перемещения старика во внешнем мире, так же как Айнур отвечала за порядок в стенах его дома. Маевский не старался вникнуть в дела, которыми занимался старик. «Меньше знаешь – крепче спишь». Он быстро догадался, что Гройс по сути выступает связующим звеном между продавцом и покупателем или заказчиком и исполнителем… Насколько законны были эти контакты, его не интересовало.

Сейчас в его кармане лежало служебное удостоверение, в котором значилось, что Андрей Исаевич Бурзубаев является старшим сотрудником криминалистического отдела Следственного комитета города Москвы. «Михаил Степанович, это ж ахинея какая-то, – сказал Маевский, прочитав название своей должности. – Какой еще старший сотрудник? Научный, что ли? Если криминалистический отдел, я должен быть вроде бы экспертом-криминалистом… А зачем ему собирать со свидетелей показания? Он другими делами занимается».

Гройс ободряюще похлопал его по плечу: «Это для тебя ахинея. А для твоих собеседников – важный документ. Из которого они ни слова не запомнят, потому что в нем внутренней логики нету, как ты верно заметил. Так же, как и в фамилии Бурзубаев».

Документ Гройс изготовил на его глазах. Вытащил из ящика красно-бордовые «корочки», небрежно заполнил внутренний лист, снял на телефон, не поднимаясь со стула, Никитину физиономию, распечатал, наклеил и шмякнул сверху печать из ластика. «Из вареного яйца печать лучше, – пояснил он, – но это ждать надо: пока сварится, пока остынет… А потом еще бороться с искушением, чтобы не слопать его с пером зеленого лука!» Никита так и не понял, шутит он или нет.

«Если я встречу реального сотрудника Следственного комитета, что делать?» «Драпать, – удивленно отозвался Гройс. – Ну, или можешь положиться на милость правоохранительных органов. Но велик шанс присесть на два года по триста двадцать седьмой». «Я заключу сделку и сдам вас в обмен на иммунитет», – пообещал Никита.

Что ему делать, он толком не знал. Ему никогда не приходилось расспрашивать свидетелей. Однако мать Ангелины Светловой дважды упростила ему задачу. Сначала, когда он позвонил и невнятно проговорил про следственные органы, она полуутвердительно сказала:

– Вы по поводу гибели Ангелины? От вас уже приезжали. Но постоянно требуется что-то уточнять… Вы, наверное, узнали что-то новое, и теперь вам нужно перепроверить, убедиться.

Да, сказал Маевский, перепроверить и убедиться, простите, что дергаем вас, работа такая. Можно ли сейчас приехать?

– Конечно. Я дома, жду вас.

Ему открыла пожилая женщина в черном. Острое сухонькое личико, пергаментная кожа. Он опасался слез, гнева, обвинений в том, что дело до сих пор не раскрыто… Говоря начистоту, он отчаянно трусил столкнуться с чужим горем. Тем более – с горем матери, потерявшей дочь. Но в женщине чувствовалось только тихое смирение. Она даже внешне походила на монашку.

Из приоткрытой двери выглянула девочка лет шести, копия бабушки. Казалось, в этой хрущевке, окнами выходившей на буйно цветущую сирень, время замкнулось в кольцо, и старшая женщина воспитывала саму себя маленькую.

– Соня, поиграй пока, – сказала ей Светлова. – А вы проходите на кухню. Извините, не помню ваше имя…

– Никита, – сказал Никита и мысленно обругал себя беспамятным идиотом.

Девочка выглядывала из-за дверного косяка.

– Сонечка, ступай, милая, ступай, – мягко повторила бабушка.

– А можно я горбушку возьму?

– Можно. Вот, с огурчиком…

– А вы хотите огурчик? – спросила Соня, застенчиво глядя на Маевского. – Я могла бы с вами поделиться.

Никита посмотрел на ее тонкое доброе личико, на цыплячью лапку, протягивавшую ему огурец, и внезапно на него нахлынула такая ненависть к Католику, что у него потемнело в глазах. Он отлично помнил лицо Домбровского: красивое, мясистое, с орлиным носом и оттопыренной нижней губой.

– Спасибо, Соня, – с трудом выговорил он. – Я не очень люблю огурцы.

– Если что, у бабушки в холодильнике есть еще. Если вы вдруг передумаете и полюбите!

Она убежала, а Маевский застыл, глядя ей вслед. Короткий разговор с девочкой словно заморозил его. Позабыв все вопросы, которые он подготовил по пути сюда, Никита взглянул на Светлову-старшую и беспомощно сказал:

– Да как-то вот…

Это была вторая ошибка. Человек, за которого он себя выдавал, звался не Никитой, и он никак не мог начинать беседу со свидетелем с подобных слов! Но женщина села за стол, обмахнула полотенцем скатерть и с той же доверчивой интонацией сказала:

– Знаете, тяжело. Но ведь если я вам скажу, что не ждала чего-то подобного, то совру. Я, конечно, никак не думала, что Ангелину такая страшная смерть заберет. Думала, она просто бросит нас и уедет в другой город. Сонечка у меня, считай, почти с рождения, я ее взяла, когда ей полгодика еще не исполнилось…

Маевский слегка пришел в себя.

– А почему вы ждали чего-то подобного? Простите, если я буду повторять вопросы моего предшественника…

– Ничего-ничего, я понимаю. Чаю хотите?

– Спасибо, я на работе кофе выпил. Так почему?

Она задумалась, убрала светло-седую прядь за ухо.

– Геля нехорошим делом занималась. Я ее воспитывала в православной вере, а разве православному человеку позволено гадать? Это всё бесовские игры. Да и не гадала она по-настоящему, так, интересничала. А потом решила из этого кривляния выгоду извлечь. Она у меня бестолковая выросла, что уж скрывать. За что ни бралась хорошее, всё быстро бросала. А к ерунде всякой, к дряни прикипала надолго. А ведь у нее руки золотые были, она и маникюр могла сделать, и педикюр, ее клиенты любили… Этим бы ей и заниматься! А она два года в салоне проработала и бросила. Унизительно, говорит. Никогда я не пойму, что в этом может быть унизительного. Если от тебя люди уходят радостные, красивые, это ж хорошо, разве нет?

Маевский согласился, что хорошо. Он уже понял, что, на его счастье, из этой женщины не придется вытягивать информацию клещами.

– Или вот ребеночек. Родила девочку. Да, безотцовщина. И что же с того? Господу любая жизнь радостна, а кто себя лишил такого счастья, как наша Сонечка, тот сам себе враг. Детка тихая получилась, только спит и грудь сосет. Пять месяцев Ангелина с ней возилась, а потом звонит: забери, надоела. Нет, вы поймите: она не мать-кукушка, – заторопилась женщина, словно Маевский обвинял в чем-то ее дочь, – просто не хватало в ней чего-то, упорства, что ли, твердости душевной… Она любое обременение старалась с себя скинуть. Я ей и помогала, и Соню оставляла у себя на выходные. А всё равно пришлось девочку забрать окончательно. Ну, это всем нам было на радость. Я Гелю никогда за это не осуждала. А вот за что сердилась на нее – денег ей очень хотелось. Больших.

– Зачем? – спросил Никита.

– Она мечтала открыть маникюрный салон. Только чтобы уже не самой клиенткам ногти пилить, а нанять девочек. Она мне расписывала, что лучше всего казашки справляются, они терпеливые, аккуратные. А сама Ангелина, значит, между ними плыла бы белой лебедью… Я-то понимала, что всё это несбыточное. Откуда такие деньги?

– Она говорила об этом как о мечте или как о цели?

– В последний раз была такая уверенная, будто уже всё решено. Я ее спрашиваю: ты чему радуешься? А она отвечает: надоело всё, хочу жизнь свою изменить, вас с Сонькой к себе заберу, а то живем как неродные, по разным окраинам… Я язык прикусила, чтобы не ответить ей, что как неродные мы живем по ее собственному выбору. Но какой смысл человека виноватить? Он от этого только озлобляется, и больше ничего. Стала я ее расспрашивать – но в основном, знаете, про Сонечку… Ее затеи насчет маникюрного салона или другого бизнеса меня не очень-то интересовали. Я ж понимала, что это все пустые мечтания, сотрясание воздуха. А Геле как раз таки приятнее было про эти воображаемые успехи говорить, чем про дочку.

– То есть вы считаете, у нее не могло появиться больших денег?

– Откуда! – Светлова замахала на него руками. – Вы поймите, денежная удача – это качество такое, от природы. Как талант, например. Один поет как соловушка, другой рисует – не наглядишься, а третьего забрось в какую-нибудь Уганду в одних трусах, так он через год будет на «мерседесе» ездить. И не потому, что в нем предпринимательская жилка сильна, а потому, что его деньги любят. Слышали такое выражение: «Зеленые пальцы»? Выдай человеку самый дохлый корешок, и тот у него заплодоносит. Вот и по отношению к деньгам бывают «зеленые пальцы», не зря деньги зеленью называют…

Маевский мог бы возразить, что называют их так не поэтому, но перебивать не стал. С немудреной этой философией он сталкивался и раньше. Но впервые она не вызвала в нем отторжения.

– Ни у меня, ни у Гели никогда с деньгами не складывалось. На жизнь хватало, слава Господу! А так, чтобы сверху этого, чтобы премию выдали от мироздания – нет, не бывало. Это судьба такая. Хочешь не хочешь, будешь бедным.

Маевский невольно заинтересовался:

– А как же быть? Если хочется, чтобы не только на жизнь хватало, но и на большее?

– Смириться, – убежденно ответила она. – Понять, что зачем-то тебе именно такой путь дан, и не худший, между прочим, и следовать по этому пути терпеливо и не ропща.

– Если вы считаете, что Ангелину убили не из-за денег… Но тогда – почему? У вас есть предположения, кто мог желать ей смерти? Простите, что спрашиваю…

Ему постоянно хотелось извиняться перед этой женщиной.

– Ох, да кто угодно! Нагадала человеку, что его ждет счастье, а у него возьми да изба сгори! И кого этот погорелец будет винить? Себя, что проводку не проверил? Да никогда. Столько сумасшедших кругом – это ж страшное дело. Люди без веры с ума сходят. Им за что-то уцепиться надо, опору найти, а где ее найдешь, если душе нечем утешиться? Вот и хватаются за то, что кто-то у них всегда виноват. Начальство, коллеги на работе, а то и вовсе чужие люди. Я три года кассиром работала. Знаете, сколько на нас срываются? Многие только для этого за покупками и ходят! Нет-нет, не смейтесь, так оно и есть. – Она помолчала и добавила: – Вы слышали, что бывают специальные комнаты, где можно всё крушить палкой…

– Битой?

– Точно, битой. Если в человеке злости много, он платит деньги и может, допустим, телевизор расколотить или стол разнести в щепки…

– Слышал, – кивнул Маевский. – Но своими глазами не видел.

– Я к чему веду: многим телевизора и стола мало. Им непременно надо на человеке сорваться, на живой душе. Только от этого у них пожар внутри и успокаивается.

– Так вы считаете, Ангелину убил сумасшедший?

Женщина покачала головой:

– Не знаю. В тот день ведь и одну ее знакомую убили, Олю Воденникову. Вряд ли это совпадение, да?

– Вы были с ней знакомы?

– Нет, только слышала о ней от Гели в последнее время. Мы с Олей то, мы с Олей сё. А я из ее кой-каких оговорок поняла, что Оля пьет, врет всем подряд и блудит напропалую… Да еще и старше Ангелины чуть ли не вдвое. Может, через Ольгу эту до моей Ангелины смерть-то и добралась…

Маевский смотрел на нее, пораженный точностью ее предположения.

– Но вы меня не слушайте, – спохватилась она, – я все болтаю да болтаю. А вы ведь о чем-то важном меня хотели спросить.

– Нет, наоборот, я только о деталях…

Он выяснил, как давно она виделась с дочерью, расспросил о содержании их последних разговоров; он кивал, вел записи и задавал уточняющие вопросы… Но все это время Маевский твердо понимал, что самое главное он уже услышал.

* * *

Когда Никита вышел из подъезда, было около четырех. В палисаднике под сиренью гадил серый кот. Носились дети на самокатах. У соседнего дома возле открытой двери пьяный мужик, покачиваясь, монотонно ругался матом.

Маевский подошел к мужику, молча встряхнул его за шкирку и подтолкнул к двери. Пьяный удивленно замолчал и позволил завести себя в подъезд.

– Еще раз пасть откроешь возле детей – убью, – пообещал Маевский.

На улице он позвонил вдове Бориса Игнатова и договорился о встрече. За всеми этими переговорами Никита опять позабыл, что ему нужно бояться Пономарева. «Или Бурову», – подумал он, в глубине души ни секунды не веря, что его сможет загипнотизировать баба с авоськами.

Выйдя из метро, он оказался в новом районе. Зелено, чисто, в ста метрах от станции уже несуетливо.

Навстречу Маевскому прошла собака с детским бородатым лицом. Хвост она несла, как дошкольник – поделку: бережно и со сдержанной гордостью.

Он отыскал в глубине района нужный дом и занял скамейку неподалеку. Сунул руку в карман – и обнаружил, что забыл фишки в другой куртке. Три любимых фишки из казино, которые он привык крутить в пальцах с тех пор, как завязал с куревом.

Маевский метнулся на оживленную улицу, купил в первом же магазине пачку, вернулся на свою скамейку и вытащил сигарету. Сидел, не зажигая ее, выпуская воображаемый дым, пока не почувствовал, что собрался с мыслями.

Прийти в чужой дом прокуренным Никита не мог. Курильщики даже не догадываются, до какой степени их запах может быть противен. Он вспомнил Веронику. У нее по всем сумочкам были распиханы освежители для рта. Но волосы освежителем не прополощешь. В те дни, когда она клялась, что ни одной с утра не выкурила, ему чудилось, будто даже поры ее кожи источают слабый запах. Зачем она врала? Он никогда не просил ее бросить. Со временем Никита начал понимать, что у нее есть несколько пунктиков, по которым она врет всегда. Сигареты были одним из них. Вторым – еда. Она почему-то никогда не могла сказать правду о том, чем обедала в офисе. Он бы и не спрашивал, но Вероника сама начинала: «Сегодня заказала роллы… Совершенно невкусные. А том-ям отличный». В торговом центре, куда она с коллегами бегала перекусить, не было заведений азиатской кухни. Он как-то специально приехал и обошел весь этаж. Ни роллов, ни том-яма.

Эта необъяснимая лживость в мелочах сочеталась в ней с полной правдивостью во всем, что касалось вещей серьезных. Никита не встречал женщины, которая была бы с ним откровеннее, чем Вероника.

Только одного честного ответа он не смог от нее добиться: почему она сделала то, что сделала.

Он сломал «выкуренную» сигарету пополам и кинул в урну.

Дверь ему открыла пышная усатая женщина в спортивном костюме.

– Лейла? – спросил Никита, доставая удостоверение.

Женщина неторопливо отвела вбок голову, словно демонстрируя зрителям элемент из домашней разминки, и раскатисто позвала:

– Лейла! А ну иди сюда, корова!

«Ой-ой», – успел мысленно сказать Маевский, и из-за угла вынесло Лейлу. Сто килограммов алых роз на черном бархате калейдоскопом закружились у него в глазах.

– Шалава, – певуче сказала Лейла женщине. – Рванина, сволота! Езжай к себе, что ты в чужом доме отираешься?

– Тебе надо, ты и езжай!

– Мне не надо! Я здесь хозяйка!

– Ты не хозяйка, ты гадина!

Маевский, которого окатывало волнами сочных голосов и таких же запахов, исходивших от этих потных богинь, понял, что пора вмешаться.

– Лейла Зарифуллина! – рявкнул он, словно выкрикивая имя новобранца на плацу. – Мне надо с вами поговорить!

– Это к тебе, корова! – сообщила усатая и удалилась.

– Чего тебе? – небрежно спросила Лейла.

– Я вам звонил, – сказал Маевский.

– А-а-а… Насчет Бориса.

Она развернулась и поплыла в глубину широкого коридора, не произнося больше ни слова. Никита, помедлив, последовал за ней.

Квартира Игнатова ошеломляла. Здесь были колонны, иконы, люстры, ковры, кровати под балдахинами, плазменные экраны на фотообоях и малахитовые вазы в человеческий рост. Никиту провели через комнату, в центре которой стояла золоченая ванна на львиных лапах. Маевский не удивился бы, если бы в этот момент в ней кто-нибудь мылся.

Напротив ванны на стене висел огромный портрет Игнатова в траурной рамке. Вообще фотографии его были повсюду. На одной из них Игнатов был изображен почти обнаженным, только чресла он прикрывал магическим шаром. Уголок портрета был затянут траурным черным крепом.

Все эти комнаты, как будто задуманные для иллюстрации слова «китч», кишмя кишели женщинами. Женщины ругались, курили, валялись на диванах, красили ногти, болтали по телефону… Казалось, он попал в общежитие или гарем.

Лейла, которая вела его за собой, вдруг начала комментировать:

– Это Алла… Шлюха известная, – говорила она, не понижая голоса. – Трех сестер привезла, все старые, жирные, никому не нужны, а она их замуж выдать хочет… Это Мария, она мне помогает по хозяйству. Это Катя, дочка Марии. Катюша, сбегай за сижками, зая… Это Светлана, у нее регистрации нет, арестуйте ее, она здесь эскортом занимается…

«Господи, как Прохора-то не хватает», – с тоской подумал Никита.

Он, кажется, начал понимать, в чем тут дело. Борис Игнатов был невероятно любвеобилен. У него была официальная жена, а до этой официальной – три других; любовницы; претендентки в любовницы, а также ученицы; последние отрицали, что им есть дело до телесной ипостаси Игнатова. «Борис – проводник великого дара». В личных делах проводника всё было настолько запутанно, что в его квартире еще при нем одновременно жили бывшая жена, нынешняя и несколько любовниц, перешедших в статус учениц и наоборот. После убийства Игнатова выяснилось, что тот оставил завещание, в котором щедро выделил каждой любимой женщине долю в недвижимом имуществе.

Получилось то ли восемь, то ли девять долей.

«А чего, – думал Маевский, – нарежут эту хату кусками, как торт… Младшая любовница будет спать за колонной. Места с ограниченной видимостью, они дешевле. Старшей жене достанется комната с санузлом…» Золотая ванна смутно тревожила его воображение.

Его привели на кухню, и он подумал, что все важные разговоры во все времена ведутся рядом с холодильником. На плите что-то кипело в трех кастрюлях, плавал жирными облаками дым, и из этого дыма то появлялись, то исчезали женщины – с закатанными рукавами, голыми ногами, босые… Маевский ощутил себя в женской бане.

– Поспокойнее места не найдется? – сухо обратился он к Лейле, которая закурила на диванчике.

– Здесь самое спокойное. Там девки подраться могут, – невозмутимо отозвалась та.

Одна из женщин, молодая, красивая, с пухлыми красными губами, остановилась напротив него. Никита смутился от ее взгляда.

– А кого это к нам такого хорошенького занесло? – со смешком спросила женщина.

– Это следователь, – сказала Лейла. – Сдрисни отсюда, жаба.

Меньше всего эта распутная русалка походила на жабу.

– Господин следователь, а у вас наручники с собой есть? – с придыханием спросила красавица.

Вокруг издевательски засмеялись. Женщины, оставив свои дела, подтянулись к провокаторше.

– Это сейчас в следователи таких красавчиков берут? – спросила одна, постарше. – А к нам какой-то хорек приходил…

– К этому я бы сама пришла, куда бы ни позвали, – не унималась первая.

– Ну, я вас пока никуда не зову, – сказал Никита, стараясь сообразить, как вел бы себя настоящий следователь. – Извините, мне нужно поговорить с Лейлой Фархадовной.

– А зря не зовете. Может, я преступница. Может, меня надо наказать!

Маевский отлично понимал, что над ним издеваются, но взгляд этот, с горячим блеском, не мог не волновать.

Он решил, что пора перехватывать инициативу.

– Кем вам приходился Борис Игнатов?

Если Никита надеялся поставить ее на место, он просчитался.

– Трахались мы с ним, – ответила русалка с притворной печалью в голосе и тяжело вздохнула. – Ох, как мы с ним трахались… Неужели ни с кем у меня больше такого пожара не случится…

И вдруг Маевский обозлился. Он забыл, что ему нельзя выходить из роли следователя. В нем всколыхнулось возмущение человека, которого отвлекают от серьезных дел каким-то бесстыдством.

– А ну прекратите этот балаган, – неприязненно сказал он. – Хоть какое-то уважение к смерти у вас должно быть, нет? Сорока дней не прошло, а вы здесь цирк на костях устраиваете. Освободите помещение.

Откуда выскочила эта формулировка про освобожденное помещение, он и сам не знал. Но женщины сразу поскучнели и, толкаясь, двинулись к выходу.

Никита незаметно выдохнул, откинулся на спинку стула и обнаружил, что Лейла смотрит на него с насмешливым уважением.

– Первый раз вижу мужчину, который дуру эту поставил на место. – Она придвинула пепельницу. – Ничего, что я курить буду?

Маевский обратил внимание, что до сцены с русалкой разрешения у него никто не спрашивал. Похоже, его рейтинг только что вырос на несколько пунктов.

– Кто они все? – спросил он, кивнув в сторону ушедших.

– Да по-разному. Кто сестра, кто сватья, кто чужая родственница, которой нужно было помочь… На Бориса девки слетались, как мухи на мед. Вот его настоящая способность была, а не это всё… – Она обвела в воздухе невидимое облако. – Он ее, эту способность, и конвертировал в популярность. У женской аудитории рейтинг его зашкаливал… Вы, наверное, и без меня знаете.

– Непросто вам, наверное, с ним жилось? – нейтрально сказал Никита.

Лейла улыбнулась, и он вдруг понял, что она вовсе не старуха, как ему показалось сначала, ей лишь немного за сорок.

– Боря был добрый и безотказный, – сказала она. – С добрыми жить хорошо. А с безотказными – не очень. Вот сам и посуди. Его в детстве мать недолюбила, а для некоторых мужчин ничего нет хуже, если им в детстве любви недодали. Они всю жизнь потом ходят с дырой, заткнуть её пытаются, а затыкают-то чем попало, до чего ручонки дотянутся, вот отсюда и вся наша коммуналка… То, что он мне изменял, я и за измены не считала, так, баловство. А вот что даже я его отогреть не смогла за столько лет – это обидно. Он ведь не сразу на мне женился. Между тем, как мы начали встречаться, и тем, как расписались, у него три жены прошло…

Маевский, для которого было внове отсчитывать жизненные вехи в женах, даже забыл, что ему следует за ней записывать.

– Чуть что у Бори в браке шло не так – он сразу ко мне бежал, – продолжала она, прикуривая от первой сигареты вторую. – И пожаловаться, и пригреться. Первая жена у него была красивая, как в сказке. Вторая – умная. Третья – богатая. А тянулся он всё равно ко мне: и некрасивой, и небогатой, и неумной. Знаешь почему?

Никита покачал головой.

– Вот и я не знаю, – неожиданно закончила Лейла. – Теперь уже и не спросишь.

– У вас есть какие-то догадки, кто мог его убить?

– Смотря как убить. Если бы его ножом истыкали, это было бы от ревности. Какой-нибудь псих, решивший, что он тоже экстрасенс, толкнул бы Борю под машину. А так, как его на самом деле убили… Застрелили, да еще и водитель был подменный… Это я не знаю. У меня было подозрение, что Боря влез в какую-то денежную аферу…

Маевский насторожился. Он второй раз за день слышал упоминание о деньгах.

– Почему именно аферу?

– А откуда у него, вахлака, мог быть нормальный бизнес? Что ты на меня так смотришь? Ну да, умом он не отличался. Хитрый был – это правда. Но и хитрости в нем было недостаточно, сам он придумать ничего не мог, а только искал, к кому бы прицепиться, прилипнуть – как ракушки к кораблю. Пираты, оказывается, каждый месяц от них свои суда чистили, я передачу смотрела.

Она разговаривала с Маевским по-свойски, как со старым знакомым, будто они уже начинали когда-то этот разговор.

– Да, в устьях рек отыскивали удобное место, чтобы почистить днище, – сказал Никита. – Пираты не могли отвести корабль в порт, их бы схватили.

– Вот-вот! – Она почему-то обрадовалась. – Боря был не корабль. Он был моллюск.

– И к кому, вы думаете, он прицепился?

В кухню заглянула худая девочка лет пятнадцати: носатая, белобрысая, с криво выстриженной челкой. На ней было клетчатое платье-рубашка, открывавшее голенастые ноги.

– Ой… Извините. Можно сырок из холодильника взять?..

– Конечно, Зоя, бери.

Девочка протиснулась мимо Никиты, опасливо косясь на него.

Холодильник был такой высоченный, что она не могла достать до верхней полки и подпрыгивала на цыпочках. Никита встал, вытащил творожный сырок и протянул ей.

– Спасибо…

Когда она убежала, он спросил:

– Это дочка Бориса?

– Да какое… Просто одна тут приблудная. О чем мы говорили?

– Про аферу, в которую влез Игнатов. Это ваше предположение или уверенность?

– Нету у меня ни в чем уверенности. – Она глубоко затянулась и запрокинула голову на спинку дивана. – Я твоему предшественнику поэтому и не стала ничего вываливать… Ну, еще и потому, что у него на роже брезгливость читалась, как буквы в школьной прописи. А в вашей профессии людей презирать нельзя. Люди – они такое чувствуют.

Это замечание Никита комментировать не стал. Его не оставлял образ корабля, к которому прицепился Игнатов. И еще он подозревал, что эта женщина не говорит и половины того, что знает.

– Лейла Фархадовна…

– Да просто Лейла!

– Лейла, вам что-то говорит имя Ольги Воденниковой?

Рука ее замерла, не донеся до губ сигарету.

– Меня об этом уже спрашивали. Ее убили в тот же день, что и Борю.

– Вы были с ней знакомы?

Лейла широко усмехнулась:

– Ну еще бы! Я даже одно время подозревала, что она любовница Борькина. Ничего хорошего мне это не сулило.

– Подождите, – ухватился Никита за эту ниточку, – вы же сказали, что его любовницы вас не беспокоили?

Она наконец затянулась, не сводя с него темных, как перезрелые сливы, глаз.

– Ольга шла по другой категории. Слава богу, она была алкоголичкой. Если бы не пила, невероятных дел могла бы наворотить. Ты ее видел? Она в пятьдесят выглядела младше, чем другие в тридцать. Без всякой пластики и прочей ерунды, чем женщины балуются.

– Вы с ней давно познакомились?

– На отборочных турах, когда мы только из Таганрога с ним приехали. А что ты так смотришь? Да, он со мной приехал, и если бы не я, вернулся бы к себе в Таганрог и до сих пор там куковал. Я его всему учила: что говорить, как посмотреть… Хорошо хоть он не идиот был, схватывал легко. Эх, мне бы хоть половину его фактуры – я бы развернулась! А когда Боря основное схватил, дальше стало легче. Он уже сам понял, чего от него ждут.

– А чего от него ждали? – осторожно спросил Никита.

– Ну, ты его в шоу-то видел? Он играл мужика от сохи, который аж дымится от силушки, во всех смыслах. «Пробудился могучий Урал», – такой у него был слоган.

– Таганрог – это не Урал, – сказал Никита.

– По легенде, которую ему телевизионщики придумали, Борис родился и вырос в Кургане. Переехал в Москву, но вернулся на родину, потому что в нем всколыхнулась память предков и он вспомнил Курганскую слободу, которая еще при царе была… Ты не смотрел, что ли, первый сезон? – неожиданно рассердилась она.

– Ни одного, – покаялся Никита.

– Как же ты убийцу человека ищешь, а чем он занимался, не знаешь толком? Воденникова на отборочных турах запоминалась. Веселая, легкая… Болтает одни пустяки, то хохочет, то слезы льет, но всегда вокруг нее народ кучкуется. Она бы и выиграть могла, если бы за пьянку не выбыла, – задумчиво сказала Лейла. – И Бориса бы обставила по очкам. Наше счастье, что она была девка бездумная, я б даже сказала, безмозглая. Не было в ней этого понимания, как в Борисе: за какой локомотив цепляться. Мы с ней даже несколько раз выпивали, но потом я сама отстранилась и Боре шепнула, чтобы он с Воденниковой не терся. Нутром чуяла, что ничего хорошего от этого не будет. Если уж начистоту, я ее побаивалась. Где она проходила, там одни развалины оставались. Когда Борис стал с ней встречаться, я сначала решила, ему перца в жизни не хватает. Хочется ему остренького! Чтобы будоражило, чтобы сердечко ухало, как в воздушных ямах… Ольга была из тех, кто сегодня в подвале с бомжами спит, а завтра ты ее видишь в телевизоре на приеме у английской герцогини. Шальная! Слава богу, весь ее пар в свисток выходил. Но мужчины на таких западают. Весело с ними, этого не отнять.

– «Сначала решили», – повторил за ней Маевский. – А после, что же, передумали?

Она долго и тщательно давила окурок в пепельнице.

– Поняла, что зря я ревную к ней Бориса, такие вертлявые блондиночки не в его вкусе. На этом сердце и успокоилось.

Что-то в этом объяснении звучало фальшиво.

– Не хотите вы со мной говорить откровенно, – грустно сказал Никита. – Не доверяете. Откуда вы узнали, что Борис стал с ней встречаться? Не сам же он вам об этом рассказал.

По едва заметному движению он понял, что попал в точку.

– Ну, в телефоне подглядела, – с вызовом сказала Лейла. – Я его звонки проверяла каждый вечер. Смотрю: а он три раза с Ольгой болтал в тот день…

– В какой день?

– Где-то в апреле, числах в двадцатых. Сами можете посмотреть, телефон-то вы изъяли.

– А зачем вы проверяли его звонки? – озадаченно спросил Никита.

– Как будто я одна! – Она громко фыркнула. – Когда вокруг твоего мужа вьется толпа баб, и каждая норовит то карманы обшарить, то в кошелек залезть, клювом щелкать нельзя. С Борей надо было держать руку на пульсе.

– В кошелек залезть – это они его обкрадывали, что ли? – поразился Маевский.

Лейла щелкнула языком и головой покачала:

– Зачем его обкрадывать? Он и так деньги раздавал пачками. Никогда не знал, сколько у него на счету: лям или двадцать. Но все боялись, что появится какая-нибудь баба, в которую он по-настоящему втюрится.

«И с довольствия вас снимет», – про себя закончил Маевский.

– Мы не для того с ним годами нянчились, чтобы какая-нибудь шалава его обобрала до нитки. Как генеральские жены, которые двадцать лет по гарнизонам мыкаются, жизни нормальной не видят, прежде чем генеральшами стать и крылья расправить. Так что нет, присматривать за Борей надо было обязательно, – убежденно закончила она.

«А ведь она теперь говорит не «я», а «мы», – сообразил Никита. Ему стало искренне жаль Игнатова.

– Значит, в двадцатых числах апреля Борис созванивался с Воденниковой. А до этого она не проявлялась?

– Сто лет ее не видели, и еще бы столько же не видеть, – в сердцах сказала Лейла. – И не он созванивался, а она его первая набрала.

– Зачем? – кротко спросил Никита.

Женщина молчала, крутя зажигалку в пальцах. Пальцы у нее были толстые, крупные, с очень длинными заостренными ногтями-стилетами.

– Мне откуда знать, – наконец уронила она.

Никита укоризненно покачал головой. Вся его растерянность прошла. Он чувствовал, что ухватился за кончик ниточки, случайно оброненный этой добродушной ведьмой, и выпускать его не собирался.

– Лейла, ну зачем вы так. Вы же умная женщина. Вы мне только что рассказывали, что контролировали мужа… И вдруг говорите, что не выяснили, что от него понадобилось Воденниковой. Извините, я в это не поверю.

– Да оставь ты меня в покое!

– Не могу. – Никита с сожалением развел руками. – Мне надо убийцу найти. Почему вы не хотите мне рассказать? Ну, допустим, влез ваш Борис в какие-то делишки… Это дело прошлое, разве не так?

Она с силой подалась к нему, почти легла грудью на стол и приглушенно спросила:

– А если из-за этих делишек его и убили?

– Тем более расскажите.

– Да не знаю я! Знаю, что она ему не любовница, а больше ничего.

Маевский пристально смотрел на нее, пытаясь представить, какие шаги предприняла Лейла, увидев, что благоверного стала осаждать Ольга Воденникова, тайфун в образе женщины.

– Вы за ним проследили, – с удивлением сказал он вслух.

Лейла поджала губы и снова закурила. Никита подумал, что норму пассивного курения он выбрал на месяц вперед.

– Лейла, что они делали? – напряженно спросил он. – Куда поехали? Ну?

– Ты мне понукай еще! Нукалка не отросла!

Никита молча смотрел на нее.

– Пиявка ты привязчивая, – с тоской сказала женщина. – Я бы тебя с лестницы спустила, но ведь пришлют другого, на морду противного… Ладно. Они встречались в кафе. Медвежий угол, а не место. Черта с два найдешь. Какая-то забегаловка в Химках. Я пока за Бориной машиной ехала, вся извелась. Хорошо хоть пробок не было, пустая Ленинградка, домчались быстро. Сначала решила, что Ольга его к себе домой везет, а там понятно что будет… А они в кафе нырнули на первом этаже жилого дома. Ну, я подошла к двери, посмотрела через стекло. Сидят вчетвером… Воденникова, еще одна баба – тоже на отборах крутилась, Боря и какой-то мужчина. Я его прежде не видела. Сидели они часа два, потом разъехались. Вот и вся история.

Маевский молча полез за телефоном, открыл фотографию Селиванова.

– Этот?

– Да! – В голосе ее звучало удивление. – Кто он такой? Я дома Бориса пыталась потом прижать, а он ни в какую, не твое, говорит, дело, не лезь в это… А ведь всегда со мной советовался.

– Во сколько это было?

– Днем, часов около трех. В пять разъехались.

– В три часа Ленинградка пустая? – усомнился Маевский. – Это что, воскресенье было?

– Да вроде нет… – Она растерялась. – А, девятое мая! Я и забыла, надо же.

«Значит, Ольга Воденникова, Ангелина Светлова, Борис Игнатов и Петр Селиванов встречались девятого мая. Лейла, конечно, знает, что из этих четверых трое убиты. Да и про Селиванова мне вопросов не задает – боится услышать ответ».

– После этой встречи было что-то странное в поведении Бориса?

– Я к нему не приглядывалась. Но вроде бы он вел себя как обычно. Веселый был, дурачился много. Всё как всегда, – повторила она.

Дверь в кухню была приоткрыта, и Никита заметил в щели шевеление.

– Можно я воды налью? – спросил он и, поднимаясь, рассмотрел красно-белое клетчатое платье.

Их подслушивала девочка-подросток. Послышались тяжелые шаги, платье мгновенно исчезло, а в кухню вошла грузная женщина с волосами, убранными под косынку. Она уставилась недоверчиво на Маевского и Лейлу, перевела взгляд на сигаретную пачку.

– Ты что, обалдела в край, рядом с едой курить? Вон тебе лоджия, хоть укурись там!

– Не ори, уходим уже. – Лейла одернула халат и сунула в карман зажигалку. – Пошли… Подожди, пепельницу захвачу.

На лоджии она свалилась в продавленное кресло и выложила, как на прилавок, голые крепкие ноги на табуретку. Неожиданно Маевский осознал, что поразило его сильнее всего. Никто из этих женщин не выказывал скорби. Ни одна. О смерти Игнатова напоминали только траурные ленты на фотографиях. Этот женский мир без Бориса, казалось, продолжал жить прежней жизнью, только вместо своего кумира они теперь делили его наследство. У Маевского зародилось подозрение, что когда дележка наконец свершится, ни одна из жен не покинет эту квартиру.

Сверкнула застекленная дверь, и к ним высунулась голенастая девочка.

– Я в магазин сбегаю, – сказала она. – Тебе взять чего-нибудь?

Лейла равнодушно махнула рукой.

– Ничего не надо, Зоя, спасибо.

Он заметил, что глаза у девчонки заплаканные.

Когда она исчезла, Маевский попытался вернуть Лейлу к разговору о встрече. Но та, как скоро стало понятно, была убеждена, что Воденникова, Светлова и Игнатов задумали какую-нибудь глупость – например, переход на другой канал, к конкурентам. Петр Селиванов виделся ей кем-то вроде продюсера. По какой причине продюсер выбрал для встречи захудалую кафешку, она не задумывалась. Маевский начал понимать, что, убедившись в относительной честности мужа – по крайней мере, тот не изменял ей с Воденниковой, – Лейла утратила интерес к этим непонятным делам.

Пока они разговаривали, Никита стоял у приоткрытого окна. Лоджия выходила во двор, и он вдруг сообразил, что девчонка убежала в магазин минут двадцать назад.

Однако за это время никто не выходил.

– У Зои есть друзья в подъезде? – спросил Маевский.

Лейла уставилась на него непонимающе:

– Чего? Какие еще друзья?

Никите стало не по себе. Он решил, что поднимать тревогу пока рано. Девчонка, поди, сидит курит между этажами. Внизу консьерж, дом не из бедных, и вряд ли сюда занесло педофила…

Он попрощался с Лейлой и не без труда нашел выход из квартиры.

В подъезде Зои не оказалось. Он пробежал снизу доверху все восемь этажей и вернулся на седьмой, где была квартира Игнатова. Собирался уже позвонить в дверь, сообщить, что у них ребенок пропал… Но тут его осенила новая мысль.

Поднявшись на восьмой, Никита взобрался наверх по узкой лесенке и подергал замок, свисавший с люка, который вел на технический этаж. Замок оказался бутафорией. Вернее, был он самый настоящий, но висел отдельно.

Он толкнул дверцу. Сверху на него полетели лохмотья пыли. Никита зажмурился, переждал и пролез в квадратный люк.

Технический этаж оказался приличным. Никита и сам, может, не отказался бы здесь жить. Правда, пыльно, пахнет цементом и крыша нависает над самой головой. Здесь было пусто, сумрачно и гулко.

Никита двинулся вглубь, и эхо сразу пошло за ним нога в ногу.

Лестницу на крышу он отыскал по звуку. Откуда-то громко и назойливо, как утренний будильник, ворковали голуби. Он даже поначалу решил, что это звук из телефона. Но потом увидел еще одну лестницу, верхним концом упиравшуюся в небо.

Когда голова Маевского показалась над крышей, голубиная стая с хлопаньем ринулась прочь.

– Ну вот, всех распугали, – сказала Зоя.

Девочка сидела на крыше. В пальцах ее дымилась сигарета. Вокруг были рассыпаны уцелевшие остатки крошек.

Маевский выбрался наружу и уселся рядом с ней.

Она не выглядела ни испуганной, ни забитой. Но личико у нее определенно было заплаканное, как ему и показалось вначале.

– Что-то случилось, Зоя? – помолчав, спросил он.

– Это вы меня допрашиваете?

– Нет, это я по-человечески интересуюсь.

– Дядю Борю убили, вот что случилось! – ожесточенно выпалила она, затянулась и сразу закашлялась.

– У тебя сигареты очень крепкие. – Никита вытащил свою пачку и протянул ей. – Если хочешь курить, лучше мои возьми.

– Ничего себе! Вы ребенку сигареты предлагаете! А если я маме пожалуюсь?

– Я отвечу, что ты соврала, – преспокойно откликнулся Маевский. – Да еще и заложу твое секретное место. Повесят нормальный замок, и фиг ты сюда попадешь. Кстати, кто тебя вообще сюда пустил?

– Дядя Боря, – призналась она, помолчав. – Он говорил, у каждого должно быть место, куда можно сбежать из дома.

Зоя вытащила из его пачки сигарету, но закуривать не стала. Никита сделал то же самое.

– Чушь какая-то, – подумав, сказал он. – Это дом должен быть таким местом, куда можно ото всех сбежать.

Зоя по-взрослому усмехнулась.

– Только если повезет. А везет не всем.

– Так в пятнадцать лет можно говорить. Тебе пятнадцать уже есть? Ага, ну вот. А взрослый человек сам отвечает за жизнь, которую он себе устроил.

– Ничего вы не понимаете! Просто дядя Боря очень добрый был, он никому отказать не мог. Ну, женщинам, – исправилась она. – Особенно красивым. А они этим пользовались! Он только со мной мог поговорить нормально. Потому что мне от него ничего не надо было. Он говорил: «Зойка, ты одна мне не тюремщица, а друг». Друг! – с гордостью повторила она. – Я его за какой-нибудь кефир никогда не ругала!

– Какой кефир? – оторопел Никита.

– Ну, он мне жаловался: купил кефир по дороге домой, а его чуть не сожрали, потому что никому нельзя с лактозой. Дядя Боря на них кричит: мне-то можно, я же себе его купил, а не вам! А на него всё равно орут: зачем купил, нас от лактозы пучит… Пучит! – повторила она и хихикнула.

Маевский мало что понял в этой семейной драме вокруг кефира, но глубокомысленно покивал.

– Вы курить-то будете? – Зоя бросила взгляд на его сигарету.

– Нет. Я бросил.

– Почему?

– Не надо было и начинать, но в армии как-то само вышло, а потом втянулся. Мне один друг посоветовал: чтобы легче было завязать, носить с собой портсигар, в котором морковка нарезана полосками. Как захочешь курить, достаешь морковку и грызешь. Я так и делал.

Зоя покосилась на него и неожиданно расхохоталась. Смех полетел над двором, как птица, и она прижала ладонь к губам.

– Открываете портсигар – а там морковка! Ха-ха-ха! Над вами не смеялись?

– Смеялись, конечно. Да пусть, мне не жалко.

– А почему вы сейчас без портсигара?

– Морковка осточертела, – честно сказал Никита. – А сделаешь вид, что покурил, и вроде как полегче.

Он изобразил, что затягивается, и выпустил в воздух несуществующий дым. Держа руку с сигаретой на отлете, стряхнул на крышу воображаемый пепел.

Зоя повторила все движения за ним. Ему показалось, что имитация доставила ей куда больше удовольствия, чем настоящее курение.

– Красиво! – похвалил Никита. – Ты как актриса на сцене.

Он переломил сигарету и толкнул по крыше. Зоя сделала то же самое.

Небо было такого же цвета, как сирень под окнами Светловых. Казалось, сумерки сочатся из подвалов, потому что внизу, во дворах уже стемнело, а здесь было совсем светло. Голуби обнюхали сигареты и разочарованно удалились, оставляя на скате лужицы помета.

Надо было спросить, чей она ребенок. Надо было узнать, какое отношение она имеет к убитому Игнатову. Маевский понимал, что сидеть рядом с пятнадцатилетней девочкой на крыше и не задать ей ни одного из этих вопросов – неправильно.

Но он боялся.

Ему нужно было заниматься делом, а не вешать на себя беспокойство о судьбе чужого подростка. За вопросами последуют ответы, и что делать, если они ему не понравятся?

Он вспомнил, как Вероника однажды подобрала котенка. Тот сидел в коробке возле подвального окна, вокруг дремали взрослые кошки, похожие на лоскутные одеяла, и когда Никита прошел мимо, Вероника посмотрела на него с брезгливым недоумением. Она остановилась, и он тоже вынужден был встать. «Ты что, готов закрыть глаза на то, что происходит? Ты можешь вернуться домой и дальше жить, как ни в чем не бывало? Ты действительно такой человек?»

Себе она взять животное не могла – аллергия.

И Маевский, к котам равнодушный, побоялся выглядеть в ее глазах мерзавцем.

Котенок переселился к нему.

«Просто корми его и люби, – посоветовала Вероника. – Ты удивишься, но большинству живых существ этого достаточно».

Ну да, ну да. Большинству. Но только не этому, который сначала никак не мог приучиться к туалету, и Никиту уже начало мутить по утрам от запаха кошачьей мочи; затем начался понос, и Никита вбухал половину месячной зарплаты, пытаясь подобрать для него корм; а месяц спустя – тридцать дней в кошачьей вони и жидком поносе, который он разве что со стен не соскребал, – месяц спустя открылось, что трогательные залысины за кошачьими ушками – это лишай. Маевский прошел трех ветеринаров, испытал сто сорок способов, ни один из которых не действовал, а когда сто сорок первый помог, лишай начался уже у него. Он заразился от чертовой твари.

Самое обидное, что котенка он так и не полюбил. Выставить живую душу на мороз ему не позволяла совесть. Пристроить лишайного кота Никита, разумеется, не смог. Как-то раз, вытирая очередную вонючую лужу, он озверел до такой степени, что опубликовал объявление, обещая доплатить тому, кто заберет котенка. Но по объявлению к нему явился колдырь с мертвыми глазами, и Маевский отправил его восвояси.

На то, чтобы сделать из кота человека, у него ушло полгода. Он вылечил лишай. Подобрал корм. Сумел объяснить не очень понятливому животному, куда нужно ходить в туалет. Но он так убился за эти месяцы, что хотя ненависти в нем не возникло, но и привязанности не зародилось тоже. Он просто очень, очень устал.

Наконец для бедняги нашлась хозяйка. Подросшего котенка взяла опрятная пенсионерка из соседнего подъезда. Маевский готов был целовать ей ноги и весь следующий месяц вздрагивал от каждого звонка в дверь: боялся, что она принесет кота обратно. К счастью, тот прижился в новом доме.

Узнав об этом, Вероника сказала: «Жаль, что в тебе оказалось так мало любви». – «Знаешь что? Катись ты к черту», – ответил Никита, не задумавшись ни на секунду. И ушел. Он, всегда боявшийся ее обидеть!

Тем же вечером Вероника пришла извиняться. И все снова стало хорошо, пока совсем не закончилось.

– Допустим, здесь летом можно прятаться от всех, – сказал Никита. – Да и то не каждый день, в дождь особенно не рассидишься. Ну, ранней осенью еще ничего. А зимой? А в марте-апреле? Весь смысл убежища теряется.

– Ничего и не теряется, – обиделась Зоя. – К тому же у нас с дядей Борей есть гараж. Там хоть круглый год можно торчать.

«Господи, он ее еще и в гараж с собой таскал».

– Минуточку, – вслух подумал Никита. – В этом районе нет гаражей… Новые дома, везде подземные автостоянки.

– А вот и есть! – Зоя торжествующе взглянула на него. – Один-единственный! У Марселя!

Из дальнейших расспросов стало ясно, что Марсель – Игорь Иванович Марселин – автомеханик. Местный колледж выделил ему помещение, в котором тот на радость студентам вот уже третий год реставрировал какой-то старый автомобиль.

– Советский олдтаймер, – авторитетно сказала Зоя.

– Чего?

– Олдтаймеры – это ретроавтомобили, которым больше сорока лет. А янгтаймеры – те, которым меньше. – Она явно наслаждалась своей ролью просветителя. – У Марселя там настоящий «НАМИ-один», между прочим. Их знаете сколько всего было? Триста штук. Ну, триста шестьдесят девять. А у нас – один из первых. Он еще из Крыма в Москву ездил! В тысяча девятьсот двадцать седьмом. – Зоя старательно выговаривала цифры. – Почти сто лет назад, офигеть, да?

– Как это он из Крыма в Москву ездил, на поезде? – поддел ее Никита.

Она взглянула на него свысока, как человек, понимающий, что глупо обижаться на невежд.

– По дорогам вообще-то. В Москву и обратно. Две экспериментальные модели так гоняли, и у них нигде ничего не отвалилось. Вы в машинах-то понимаете?

– Я когда-то работал водителем, – слегка приврал Маевский. – Но про «НАМИ-один» только слышал, своими глазами ни разу не видел.

Она вскочила, широко расставив руки, словно балансируя, хотя упасть с широченного конька крыши было невозможно.

– А хотите, я вам покажу? Марселю будет приятно. Он любит рассказывать про наш «Номик».

Маевский, без сомнения, хотел.

Следуя за девочкой, он прикидывал, что нужно сделать поправку на ее возраст. Фантазирует наверняка. Возможно, как-то раз Игнатов захватил ее с собой в автомастерскую. Скорее всего, он и сам отдавал туда машину в ремонт. Но и только.

Они вышли к ограде, за которой был сад с корявыми яблонями. Зоя обернулась и окинула Маевского придирчивым взглядом, каким обычно смотрят продавщицы на клиента перед примеркой.

– Не уверена, что вы пролезете… Но обходить замумукаемся! Если что, я вас вытолкаю.

Никите стало смешно. Такой она была трогательный страшненький лягушонок – белобрысый, скуластый, с большущим ртом, безбровая и с челкой этой дурацкой, которая шла по лбу кривой лесенкой… Наверняка ведь сама выстригала. Непросто ей будет с такой внешностью – дети беспощадны, да и взрослые не лучше…

Его отвлек возглас Зои:

– Ну вы идете или как?

Она без труда пролезла в щель между двумя прутьями, раздвинутыми в стороны, и ждала, засунув руки в карманы платья.

Маевский полез за ней и предсказуемо застрял. Вместо того чтобы помогать, Зоя повалилась на траву в приступе хохота и валялась, брыкая ногами, как молодая коза, пока он продирался через ограду.

– А вы точно следователь? – неожиданно спросила она.

– А что, не похож? – сказал Никита. – Кстати, подслушивать нехорошо. Я тебя под дверью видел.

– Через забор пролезать тоже нехорошо. – Длинные ноги Зои мелькали в высокой траве. – На вас могли собаку спустить!

– Нету здесь никакой собаки, – отозвался Маевский.

К торцу двухэтажного здания прилепился белый куб с синими воротами. Девочка уверенно подошла к ним, и внутри ворот обнаружилась дополнительная маленькая дверца. Она сначала постучала. Затем, не дожидаясь ответа, потянула дверцу на себя.

Вслед за ней Маевский пробрался внутрь. «Только и делаю, что лезу в какие-то отверстия для маленьких жучков».

– Игорь Иванович! – звонко крикнула Зоя. – Можно в гости? Я друга привела!

– Можно, проходи! – отозвался негромкий мужской голос откуда-то из глубины помещения. – Другу воды предложи. И ворота открой, а то сижу с утра, как сыч…

«Ишь ты, уже друга», – насмешливо подумал Никита. Но ему было приятно, хотя он понимал, что бедная дурнушка просто хвастается знакомством со взрослым парнем.

Зоя отодвинула два огромных засова и принялась с усилием толкать ворота наружу. Никита помог бы ей, если бы всё его внимание не было поглощено машиной, стоявшей посреди освещенного гаража.

Темно-синий автомобиль с брезентовым верхом выглядел так, словно выехал прямиком из ворот киностудии. Сходство усиливали две круглые фары, похожие на прожекторы.

– А почему праворульная? – вслух удивился Маевский.

– У нее чехословацкая «Татра» в основе, хоть и адаптированная для наших дорог…

Никита обернулся на сипловатый голос. Перед ним стоял приземистый бородатый человек в сером комбинезоне, краснолицый, с прищуренными голубыми глазами. Волосы его были спрятаны под банданой.

– Марсель. – Он выставил правый локоть. – Но можно без церемоний: Игорь Иванович. Извини, перчатки лень снимать.

– Никита. – Маевский потряс его за локоть и мысленно чертыхнулся, сообразив, что опять назвал настоящее имя.

«Господи, я идиот!» Он попытался вспомнить фамилию, которую Гройс записал в удостоверении. Белозубов? Зубодеров? Башибузуков?

– Какой раритет! Зоя рассказала, что автомобиль аж двадцать седьмого года… Я на выставке в Сокольниках был, но похожих там не видел.

– Знаю я эту выставку! – Механик пренебрежительно взмахнул рукой. – Там в основном псевдораритеты. Свалка ржавого железа, перекрашенные советские малолитражки… Интересуешься олдтаймерами?

– Я, скорее, из любопытствующих.

– Ну, скажу так: наша Матильда – жемчужина! Это ее Зоя так назвала, уж и не помню почему.

Никита обошел автомобиль по кругу.

– Четыре места, а кажется довольно узкой… И длинной!

– Что ты хочешь! – Игорь Иванович как-то естественно перешел на «ты». – У нее база – две тысячи восемьсот миллиметров, а колея – всего тысяча двести. Даже у какой-нибудь «Лады Калины» – тысяча четыреста, на двадцать сантиметров шире. Наша Матильда – нечто среднее между мотоколяской и легковой автомашиной. Но красавица же, а?

Зоя справилась с воротами, и внутрь хлынул вечерний свет. Заасфальтированная площадка перед гаражом стала похожа на гудроновую лужу.

Марсель увлеченно рассказывал о хребтовой раме. Он ни секунды не сомневался, что его гостю хочется знать о преимуществах независимой подвески. «Спереди – на продольных рессорах, а сзади – на поперечной», – гудел он. Поглаживал синий кузов, щурился, посмеивался.

Маевского лекция увлекла.

– От вас студенты, наверное, не вылезают, – сказал он.

– Да в основном не из-за меня, – усмехнулся механик. – А вон из-за нее. Гоняю их, шалопаев, но без толку: липнут как мухи.

Никита догадался, что Игорь Иванович говорит это с таким расчетом, чтобы девочка услышала. «Подбадривает. Самооценку ей повышает».

– Игорь Иванович, я ведь по делу… – Он действительно на время отвлекся от того, зачем пришел. – Жаль прерывать вас, но мне бы кое-что выяснить у вас о Борисе Игнатове…

Он ухитрился так взмахнуть удостоверением, чтобы оно не раскрылось. Что-то подсказывало ему, что автомеханик не пропустит разницу между именами «Никита» и «Андрей».

Мастер нахмурился, бросил взгляд на Зою, устроившуюся с телефоном на скамеечке, и предостерегающе качнул головой. Маевский отошел за ним в глубь гаража.

– Неделю рыдала, – глуховато сказал он, стягивая перчатки. – А еще бабы игнатовские, когда узнали, что она в завещании упомянута, подняли визг. Боря во многом был безалаберный человек, но вот за что ему спасибо, так это за Зою.

– Игорь Иванович, извините, а она ему, собственно, кем приходится? – спросил Никита. – Я ведь наведывался в квартиру Игнатова уточнить кое-какие детали, и с Зоей познакомился случайно…

– Она Нины Кочергиной дочка, – сказал механик так, будто это все объясняло. – Живут в двадцать третьем доме. Мать ее на почте работает, она инвалид. Получает – ну, сам понимаешь. Небогато живут. Отца нету, как водится. А у меня тут, знаешь, желающих помогать полно, но как только выясняется, что автомобиль пока не на ходу и неизвестно когда поедет, желание у них потихоньку рассасывается. Пацанам результат нужен, это я понимаю, обиды никакой у меня нету. А Зоя как прибилась ко мне года три назад, так всё время на подхвате. Она в нашей Матильде знает каждую деталь. Школу только прогуливает часто… Они с Борисом тут и познакомились. Ты только не подумай, что он к ней с какими-то нехорошими намерениями…

Механик покосился на Маевского.

– Да в мыслях не было, – поклялся Никита. – Я вообще решил сначала, что она его внебрачная дочь.

– Возился он с ней немало и старался держать это в тайне, потому что журналисты, если бы пронюхали, устроили бы Зое счастливую жизнь. Тему педофилии раскрутили бы, как пить дать. Ему сорок, ей пятнадцать… А на момент знакомства и вовсе было тринадцать. Сам понимаешь, мимо не прошли бы. Я читал, у Бориса была младшая сестра… Погибла в аварии. Фотографий не видел, врать не буду, но сдается мне, Зоя похожа на нее.

– Игнатов участвовал в реставрации машины?

Мастер замахал на него обеими руками:

– В машинах Боря ничего не понимал. Он меценатствовал. Помогал деньгами. От души помогал, светлая ему память, ни разу я у него ни в чем не получал отказа. Понемногу он стал сюда захаживать. Придет, на скамеечке устроится – и смотрит перед собой в стену, как в телевизор. Ну, я его не дергал: вижу, человек хочет в себя прийти, не буду же я на него наседать. Потом он потихоньку начал подключаться к нашей возне. В своем шоу он разговорчивый такой, напористый, а здесь был тише воды, ниже травы.

– Когда он заходил в последний раз, не вспомните?

– За день до смерти, утром. Очень задумчивый был поначалу: сидел там, где Зоя сейчас сидит, чертил чего-то прутиком. А потом разговорился.

– И о чем он говорил? – напряженно спросил Никита.

– Я ему сдуру брякнул, что когда доведем Матильду до ума, сможем отправиться в путешествие. Когда-то она проехала из Крыма в Москву и обратно, это была тестовая поездка. А я предложил из Москвы в Крым и снова в Москву. Честно говоря, я это не всерьез, больше в шутку… Ну куда он поедет, у него съемки, гастроли, он у нас звезда… Но Бориса словно прорвало. Он высказался в том духе, что ничего у него не получится, никто ему не позволит. Говорил с такой горечью, что я даже растерялся, признаться.

– Игорь Иванович, вспомните, пожалуйста, что именно он сказал. В каких выражениях?

– Что-то про кукольный театр… А! «Я – кукла на чужой руке, перчаточная кукла». Бабы, сказал, им крутят как хотят, если б могли, залезли бы ему в кишки голыми руками и там искали бы, не припрятал ли он чего. Хотят его наизнанку вывернуть, чтобы ни одного потайного уголочка, ни единой секретной мысли у него не осталось… Потом про начальника своего начал: и этот, говорит, только распоряжения отдает, а чего я сам хочу – это никого не интересует.

– Фамилию начальника он назвал?

– На П какая-то…

– Пономарев?

– Да, он самый. Пономарев, говорит, мною вертит. Меня, говорит, кастрировали, лишили мужской силы, а я должен изображать мачо и брутала, иначе заменят новым мясом. Транслирую, говорит, чужие слова, передаю чужую волю, нигде ничего не решаю, от меня скоро ни хрена не останется, кроме оболочки, как целлофан у сосиски… И деньги разлетаются быстрее, чем пыль на ветру. Я словно в центре тайфуна швыряюсь банкнотами: не успел в договоре расписаться – уже стою без трусов, хоть в жопе заначку ныкай. В общем, разошелся так, что я уши прижал, – закончил механик.

– Вы его не расспрашивали ни о чем?

– Я ему что, психолог? Сорвался человек. Зачем его на этом клинить? Да он и сам как-то смутился, понял, что лишнего наговорил. Зоя в это время с телефоном крутилась, рилсы записывала… Она много себя снимает, ей для дела нужно. Борис сделал вид, что очень заинтересовался, и пошел ее расспрашивать.

«Рилсы записывала, ну надо же». Никита мимоходом удивился, что механик о Зоином кривлянии говорит без всякого осуждения.

– Больше он не приходил?

– В тот же вечер заглянул, но ненадолго. И больше я его не видел.

– Если что-нибудь вспомните… – Никита спохватился, что визитки, как в фильмах, у него нет. – Позвоните, пожалуйста, по этому номеру… – Он вырвал листок из блокнота и записал свой телефон. Подумал и добавил: – Спасибо, Игорь Иванович, вы очень помогли.

На стене висел плакат. «Странный выбор для такого места», – подумал Никита. Это была реклама магазина одежды. Высокая светловолосая модель демонстрировала расклешенные джинсы и джинсовую курточку, короткую, но с широченными плечами. Костюм этот никого не мог украсить, и все же девушка смотрелась в нем стильно. Маевскому ее лицо показалось смутно знакомым. Он где-то видел эти острые скулы, крупный рот и прямой дерзкий взгляд.

– Джинсы ну такое, – сказал за его спиной механик, угадав его мысли. – А Зоя наша красотка. Фотографий много было, я эту выбрал.

– Зоя? – переспросил Маевский.

И тут до него дошло.

– Зоя?! – ошарашенно повторил он.

– Ну а кто же, по-твоему! Она у нас модель. Год назад контракт заключила, снимается для компаний, которые выпускают молодежную одежду. Может, в Китай поедет, если сложится, там школа жесткая, но ей будет полезно.

Никита перевел взгляд на нескладную девчонку. «И челку не она себе кривыми руками выстригала, – заметил язвительный внутренний голос, очень похожий на гройсовский. – Уж можешь не сомневаться».