Плыл запах отварной картошки по квартире. Грелась водка в графине, которую Айнур выставила из холодильника. Селедка распласталась на разделочной доске.

Никто из них не притронулся к еде. Гройс только пил воду и заставлял пить Никиту с Айнур.

– Вода есть топливо для работы мозга.

У Никиты было что ответить, но он проглотил колкость и проворчал:

– Вода в меня уже не лезет…

– Вода, значит, в тебя не лезет, зато пиво – как в сухую землю, – язвительно заметил Гройс.

– Безалкогольное же!

– Михаил Степанович, что теперь с нами будет? – спросила Айнур.

Гройс откликнулся не сразу. Он полулежал на диване, укрывшись пледом. По спинке дивана широко вышагивал Прохор, точно медицинское светило у постели сложного пациента, и время от времени категорично щелкал клювом.

Их победное собрание превратилось в тризну.

– Я не знаю, – сказал наконец старик. – Хотелось бы надеяться, что они оставят нас в покое. Мавр сделал свое дело: натравил Калинникова на Домбровского. Мы отлично послужили Канторовичу. На его месте я бы выдал нам медали, но вряд ли он в курсе, что мы обо всем догадались. Именно это нас и защищает до поры до времени. А я-то думал – почему Пономарев так гонит с убийством Калинникова…

– Двое суток, – сказал Маевский, думая о своем. – Как под пресс поместили.

– Или чучело бы из нас набил и поставил в офисе на входе. Как ежедневное напоминание о его гении…

– Да хватит вам себя грызть, – сердито сказала Айнур. – Ну, обманули! Вам, Михаил Степанович, просто обидно, что вас мошенник облапошил. Но он вообще-то не просто мошенник. Он страшный человек. А вы совершили ошибку. Сами же меня учили, что такое случается.

Гройс тяжело вздохнул:

– Это не тривиальный обман. Мы всё время плясали под его музыку. Он только пальцами водил над сценой, а мы дергались в такт его движениям, полагая при этом, что оказываем сопротивление. И гордились собой! Гордился ты, а, Никитушка?

– После того как меня в доме Пономарева упаковали, уже не очень.

Старик не стал щадить его самолюбия:

– Если бы не Айнур, сейчас бы уже в мешке лежал, в землице сырой.

– Если бы не Айнур, мы бы оба лежали, – в тон ему пробормотал Никита.

Он взглянул на девушку. Айнур сидела на своем коврике возле книжного шкафа, и лицо ее было сосредоточенным. «Мы тут как дети, которые устраивают себе убежище под столом, – подумал Маевский. – Палатка из простыни и маминой шубы».

– Айнур, а ты о чем задумалась? – позвал старик.

– Пр-р-равду говори! – выкрикнул Прохор.

Часто он промахивался со своими репликами, но иногда попадал так точно, что это вгоняло в оторопь. Айнур вздрогнула и посмотрела на птицу.

– Мне кажется, я должна вернуться к Левашовым.

Маевский и Гройс уставились на нее. Попугай запрокинул голову назад, словно пытался затылком побиться о собственную спину.

– Проша, что ты об этом думаешь? – хмуро поинтересовался старик.

Попугай молчал.

– Тогда спрошу я. Зачем ты хочешь вернуться?

Айнур задумалась, подбирая слова. Нужно объяснить так, чтобы они поняли. Всё расставлено по своим местам, безумный сумбур последних дней наконец-то упорядочен, и только в одном месте, если взглянуть пристально, – клубящаяся туча хаоса. Казалось бы: не смотри! Но Айнур не могла не смотреть.

– Селиванова убили, да? – начала она. – Мы все в этом уверены?

– Ну допустим…

– Единственное, чего мы не знаем, – кто это сделал. Все повторяют, как заведенные, что в доме никого не было, кроме Лиды и дворецкого. Но это неправда. На кухне оставался повар, в будке – охранник…

– Лида прибежала после выстрела к охраннику, и тот был на месте, – тут же сказал Никита.

– Бурдонов. Да. Но есть еще второй: Кривец. А если они были вдвоем? Кривец мог войти с черного хода, там есть слепая зона. Кто знает о таких пробелах в безопасности лучше, чем охрана! Или его впустил Бурдонов. Записи с камер можно перезаписать?

Попугай вытянул шею и вопросительно уставился на старика.

– Перезаписать можно. – Гройс вздохнул и уселся. – Но дверь в Петину комнату каким образом закрыли изнутри? Код от сейфа с оружием как выяснили?

– Левашов мог сообщить код охране…

– Сомневаюсь.

– Значит, Ирина Мукосеева разузнала, подглядела, например, и передала повару. – Айнур изобрела эту версию на ходу, но она выглядела правдоподобной. – Они же любовники. А Мукосеева отвечает за кабинеты и спальни хозяев. Горничные вообще-то всё знают.

– А вторая горничная, как ее… Романенко? – Оказалось, что Маевский запомнил фамилию Валентины. – Почему ты ее исключаешь?

Айнур развела руками:

– Я не исключаю. Просто она, ну, добрая. И к тому же любила Петра Алексеевича.

– О доброте человека после пары дней знакомства судить опрометчиво, – заметил Гройс. – А что касается любви… Петя в своих планах Романенко не учитывал. Сильный удар для влюбленной женщины.

– Откуда вы знаете?

– Дом рассчитан только на него и сына.

– И кровать-полуторка, – добавил Никита. – Кто для двоих выберет полуторку? Селиванов собирался ее заказать для себя одного.

– И еще он был с Валентиной откровенен, Айнур, а быть откровенным с влюбленной женщиной – это ненужная жестокость, и мужчину она не красит.

– Что вы имеете в виду?

– Петя мог выложить начистоту, что не рассматривает ее в качестве спутницы жизни. Романенко устраивала его как любовница, но он не хотел делать ее частью своей семьи. Семья состояла из него и сына, не уверен, что в нее был доступ кому-то еще. Во всяком случае, не его подругам.

– Она вся серая от горя! – Айнур пыталась защитить Валентину.

– Как многие женщины, убившие своих мужей. И мужья, расправившиеся с женами. Знала бы ты, сколько я видел людей, которые… – Гройс оборвал фразу на полуслове. – Похоже, мы перешли к обсуждению кандидатур потенциального Петиного убийцы.

– Потому что он в доме, Михаил Степанович! Я не знаю, каким образом он выяснил код от сейфа и запер дверь изнутри! Но это кто-то из них! В сговоре с горничными или сам по себе!

– Тише, тише, не горячись… Ну допустим. Но как ты собираешься это выяснить?

– Вы позвоните Левашовой и скажете, что нужен еще один… – Она пощелкала пальцами. – Сеанс! Еще один сеанс, чтобы окончательно изгнать плохую энергию самоубийцы. Пока я нахожусь там, попробую разговорить повара. И всех остальных тоже… попробую. Мукосееву. Романенко. Если получится, и охранников.

Никита хлопнул ладонью по полу и с сарказмом сказал:

– Огонь, а не план! «Попробую разговорить!» Михаил Степанович, Христом-богом прошу: не поддавайтесь! Повар ее там же на месте разделает и подаст Левашовым на обед. Он кореец, у них с этим запросто.

Айнур враждебно уставилась на него.

– Ты считаешь, я безмозглая? Не смогу поговорить с человеком и что-то у него выяснить? Потому что слишком тупая, да?

– Я за тебя беспокоюсь! При чем здесь тупая?!

– Ты заранее уверен, что я не справлюсь!

– Ты даже позвонить не сможешь из дома, если что-то пойдет не так.

– Не надо было тебя развязывать! Лежал бы в кладовке у Пономарева, горя бы не знал!

– В следующий раз сделай милость! Лучше уж в кладовке, чем выслушивать вот это твое все!

Оба спохватились, что свалились в склоку на глазах Гройса, и одновременно замолчали. Айнур поджала губы. Маевский отвернулся.

Гройс замер, что-то прикидывая. Смотрел он в сторону, и лицо у него стало такое, словно он позабыл и про обоих помощников, и про всё, что случилось. Никита уже собирался окликнуть его, когда старик очнулся.

– Я позвоню Левашовой. Если энергопрактик ей больше не требуется, значит, так тому и быть. Настаивать не стану. Помянем Петра Селиванова и забудем.

* * *

Возвращаешься на старое место. Туда, где без тебя все шло по накатанной, тихо и неспешно. Туда, где ничего не изменилось.

Но ты изменился, и потому первые часы после возвращения всегда странны. Ты – фигурка из «Тетриса», которая должна была точно заполнить паз, но в полете отрастила дополнительные фрагменты и теперь никуда не вмещается. Сбоку торчит угол треугольника, снизу – отросток из двух клеточек.

Именно так ощущала себя Айнур.

Для обитателей дома Левашовых прошло несколько дней. Наполненных тем же, чем и всегда: монотонной работой, обыденными разговорами. Даже макароны в холодильнике остались в том же контейнере, в который она сама переложила их из кастрюли.

Айнур, глядя на календарь, готова была согласиться на три дня. Но по внутренним часам для нее миновали месяцы, в течение которых ее запирали в подвале, били по лицу, Маевский прижимал ее ладонь в темноте к своим губам, они шли за Гройсом, рюкзак с чужим прахом колотил ее по спине.

– Айнур, вот так сюрприз! – Валентина заулыбалась, увидев ее. – Анастасия Геннадьевна предупредила, что ты приедешь, но я отчего-то всё равно не верила… Ты в прошлый раз исчезла, как Золушка с бала. Что случилось?

– Дома были проблемы, – соврала Айнур и тотчас спохватилась: в каком доме, она же рассказывала, что сирота…

Улыбка Вали померкла. Но ловить Айнур на вранье она не стала.

– Сегодня хозяев не будет до вечера, в такие дни мы всегда генералим. Ну, без перебора, не по полной программе, сама понимаешь. Вычищаем то, что в повседневной уборке обычно не успеваем. Столовую после тебя можно месяц не мыть, Ирина занимается кухней, я с парогенератором ползаю: шторы, диваны, всё такое. Раз приехала, займешься коридорами. У картин разрешается протирать только рамы, ты в курсе? До полотна не дотрагиваешься, боже упаси!

Айнур кивнула.

– А почему Ирина на кухне? Как же Коля готовит?

– Коля уехал, что-то у него случилось дома, – прямо как у тебя. Наготовил столько, как будто мы полгода будем выдерживать осаду.

Айнур отвернулась, чтоб не выдать охвативших ее чувств.

– А когда вернется? – как можно равнодушнее спросила она.

– Три дня его не будет. А что?

– Да просто… Интересно.

Она была переполнена намерением вытрясти всё из повара, разве что не плевалась кипятком. Уверенность, что ей под силу добиться от него правды, никуда не делась. Вот только повара нет.

Айнур почувствовала себя как человек, притащивший к стойлу выбранного скакуна всю амуницию от седла до мундштука и обнаруживший, что лошадь ушла.

Она вытирала пыль с рам, чистила сухоцветы, отмывала подоконники, терла плинтусы – и всё это время над ней стоял маленький надменный дворецкий с распушенными усами. Смешной и пугающий. Преданно служащий своим хозяевам и ненавидящий их. Не прикарманивший ни рубля – и шантажирующий самого опасного человека из всех, что ему встречались. Умный, недобрый, хладнокровный.

Мертвый.

Айнур умела слышать мертвецов. Она знала, что старый казах, от которого ее спасла Наталья, умер год назад. Никто ей об этом не говорил, но он стал появляться в ее снах: нелепый и растерянный, он следовал за ней, словно Безликий за Тихиро в мультфильме Миядзаки. Родители тоже приходили, но Айнур всегда видела их издалека – молодых, веселых… Им не было дела до нее.

А вот дворецкому было. Он стоял над душой, точно надсмотрщик, и презрительно морщил нос, когда она оставляла подтеки воды на плитках.

– Ну что я могу, что? – шепотом спросила Айнур.

Она избегала смотреть на него: мертвые не любят прямых взглядов.

– Ты же знаешь: повар уехал. Почему ты меня выбрал? Иди вон к Валентине.

Дворецкий молчал, неотступно двигаясь за ней. Закончив на втором этаже, Айнур собрала приспособления для уборки в корзину и нащупала в кармане униформы ключ.

В его комнате всё осталось, как было в ее последний визит. В узкое окно стучался ветер, и Айнур распахнула створку. На ветке яблони сидела галка и смотрела на девушку голубыми, как у хаски, глазами.

«Ты поселился в кладовке, подальше от всех, как монах-отшельник. Подсказка – здесь, в твоем укрытии?»

Дворецкий стоял в углу, сливаясь с тенью. «Ты что, двоечница у доски, чтобы ждать подсказок? Ты или способна справиться сама, или нет».

Айнур села на его кровать и задумалась. Она пыталась представить кого-то из обитателей дома возле тела Селиванова, но провалилась в подобие дремоты. Перед глазами проносились расплывчатые образы, и только один выступал из этой туманной очереди: Митя, сын Селиванова, будущее светило математики. Он смотрел куда-то в сторону, и лицо у него было озабоченное.

«Я и так знаю, что ты переживаешь за сына», – сказала дворецкому Айнур.

Она потеряла счет времени и очнулась, когда часы показывали почти час дня. Поднялась и закрыла окно. Бессмысленно ожидать помощи от мертвых, не стоило и пытаться.

Айнур обошла второй этаж. Валентины здесь не было, и она спустилась вниз, пытаясь отогнать растерянность. Когда выяснится, что она ничего не узнала, Маевский ухмыльнется и выдаст что-нибудь неприятное. «Ну, зато полы Левашовым помыла». Что-нибудь такое. А Михаил Степанович вздохнет, погладит ее по плечу и скажет, что она молодец, хорошо, что попыталась, и это будет хуже, чем если бы он ругался и обзывал ее дурой.

Он очень хотел выяснить, что случилось с дворецким. Айнур не понимала, отчего это так важно. Другом Селиванов ему не был. И все же она чувствовала, что Гройс охотно сам занял бы ее место в доме Левашовых, будь у него хоть малейшая возможность.

Она его подвела.

И его, и отца.

В этих тяжелых мыслях Айнур, задумавшись, свернула в левое крыло вместо того, чтобы пройти в гостиную, машинально открыла тяжелую дверь и столкнулась нос к носу с Мукосеевой.

В первую секунду та опешила.

– Здрасьте-мордасти! И кого это к нам занесло?

Щеки у Ирины блестели, как масляные, а в глазах при виде Айнур вспыхнул недобрый огонек.

– Ты с какой стати здесь отираешься? Хозяева в отъезде, повара нету – значит, можно по дому шариться? Сегодня мы в кухне тебя нашли, а завтра откуда вытащим? Из постели Алексанываныча? – Она поправила косынку на голове и вдруг несильно пихнула девушку в грудь. – Отвечай давай! Морда твоя бесстыжая…

Мукосеева подступала к Айнур всё ближе, и девушка уловила запах спиртного. Она пыталась понять, как лучше себя вести. Уйти? Вывести горничную на разговор?

– Молчишь? Я Олегу скажу, чтобы карманы твои проверял после смены отдельно. Зря Анастасия Геннадьевна тебя в дом взяла. Но ты учти, я с тебя глаз не спущу. Шкуру с тебя спущу, а глаз не спущу!

Она захихикала, довольная своим каламбуром, и Айнур задержала дыхание: вблизи от нее разило крепко.

– Ладно, я сегодня добрая. – Мукосеева отступила на шаг. – Сгоняешь кой-куда и, считай, свободна. Другая бы на твоем месте до утра корячилась…

Злоба ее отхлынула так же быстро, как появилась. Она снова поправила платок двумя руками, будто корону, и неожиданно подмигнула девушке.

«Сгоняешь кой-куда и, считай, свободна».

Только сейчас Айнур сопоставила требование старшей горничной немедленно отправиться за мороженым для Лиды – и Бурову, которая встретила ее на парковке. До этого Айнур не приходило в голову, что это события взаимосвязанные. Ей смутно чудилось, что Бурова явилась прямиком из Нижнего мира, как демон албасты; прорезалась снизу сквозь асфальт сразу вместе с машиной. «Надо доехать до супермаркета, купить кое-что по списку», – сказала тогда Мукосеева.

Это она сдала ее Пономареву. Сдала в первый же день, когда Айнур появилась у Левашовых. Это из-за нее она шла на чужих ногах к машине, испытывая такой ужас, которого никогда раньше не переживала. Мукосеева своими руками подтолкнула ее к краю помоста и накинула петлю ей на шею.

Сутки назад это открытие выбило бы Айнур из колеи. Но с тех пор произошло многое.

Лицо ее изменилось так, что старшая горничная попятилась. Айнур со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и на выходе, на хриплом горле зарычала, как зверь.

Ее охватило бешенство, какого она в жизни не испытывала. Айнур испугалась бы самой себя, если бы к этому мгновению не осознала, какую восхитительную свободу дает исступление.

Она двинулась на Мукосееву. Губы ее выплевывали ругательства, русские и уйгурские вперемешку. Мукосеева была крупнее и сильнее, но перед этим диким напором спасовал бы и более храбрый человек.

– Ты очумела, что ли… – начала Ирина, пятясь в центр кухни.

Айнур краем глаза заметила металлический блеск справа. Одно быстрое движение – и в руках у нее оказался нож.

– А-а-а-а-а! – в полный голос закричала Мукосеева. – Помогите! Валя, убивают!

Она кинулась к выходу, но Айнур бросилась ей наперерез, повалила и уселась верхом. Мукосеева извивалась отчаянно, пыталась сбросить ее, но, почувствовав острие возле горла, замерла.

– Ты что, ты что, – забормотала она, вжимаясь затылком в пол. – Ну ты чего, Айнур, не дури…

– Имя мое вспомнила, сука продажная? – прошипела Айнур. – Когда Пономареву меня продала, тоже имя называла?

– П-п-пономареву?

Айнур сдернула с нее платок, схватила Мукосееву за волосы, приподняла ее голову и опустила на каменную плиту.

– Саше! – обрадованно выдохнула та, словно это действие что-то крепко поправило в содержимом ее черепной коробки. – Господи, вон ты про что!

– Сволочь ты лживая, – шипела Айнур.

Нож врезался в шею Мукосеевой тупой стороной, но Ирина хрипела так, словно горло ей уже перерезали.

– Меня опять снаружи машина дожидается, так? Так или нет?

Она снова вцепилась ей в волосы свободной рукой, но на этот раз Мукосеева ее опередила.

– Айнур, какая машина? Ты что? – Она посерела от страха. – Богом клянусь, не знаю ни про какую машину!

– Ты, может, и не знаешь! Пономарев зато знал! Ты прямо к нему меня за мороженым своим поганым отправила!

У Мукосеевой отвисла челюсть.

– Айнурочка, ты что, ты что такое говоришь, – забормотала она, – я про тебя Пономареву… Ни слова, клянусь! Богом клянусь! Мамой клянусь, Колей, могилой своей, чем хочешь!

– Я тебе язык вырежу, – прошипела Айнур. – Что ты ему натрепала?

– Я вообще про тебя не говорила! – Женщина было задергалась под ней, но прекратила так же резко, как начала. – Я с ним уже не встречалась, когда ты появилась! Мы виделись-то с ним только в марте-апреле, когда он просил про Анастасию Геннадьевну ему кое-что сообщать! Мелочи всякие, ерунду! Ну там что она покушать особенно любит или что в последний год происходило у нее… Как в детстве ее родители растили… Ничего серьезного!

– Врешь ты всё. Прекрасно ты понимала, что это вполне себе серьезно. Это же вы Селиванова грохнули.

– Сдурела? – То ли от возмущения, то ли от страха у Мукосеевой прорезался голос. – Я-то тут с какого боку?! Он себе в голову выстрелил, это все знают! У Вали спроси, если мне не веришь! Я к этому времени с твоим Пономаревым уже и не виделась! Я, может, пожалела двадцать раз, что на легкие деньги соблазнилась!

Айнур отстранилась, не сводя с нее глаз, и ослабила давление лезвия. Ирина перевела дух.

– Я не знаю, что у тебя там с ним произошло… – Она тяжело дышала, но говорить стала спокойнее. – Только имей в виду: я здесь ни при чем. И никуда я тебя не посылала, ни за каким мороженым! Лида захотела, я тебе передала. Ты же сама слышала, говорила с ней!

– Это ты ее убедила меня послать, – сказала Айнур.

– Нет! Не убеждала! – Мукосеева снова брыкнулась. – Кто я ей, по-твоему, подружка, что ли?

– Когда Пономарев с тобой первый раз говорил?

– Не знаю, не помню… А, в марте еще. В самом начале.

– Почему повар уехал?

– Что? – Она растерялась. – А-а-а, Коля… Жена у него рожает. Уже родила.

Стало понятно, почему горничная прикладывалась к бутылке.

Айнур встала, но Мукосеева осталась лежать. Наконец она подняла голову, осторожно ощупала затылок. Села, отползла на карачках к шкафам и прислонилась, тяжело дыша. Волосы у нее торчали во все стороны.

– Хозяйке доложишь обо мне? – негромко спросила она. – Слушай, я про нее ничего такого не растрепала. Что я, не понимаю, что ли… Я к ней так-то со всей душой. Она мне, считай, как дочь…

– Рот закрой, – раздельно сказала Айнур.

Мукосеева замолчала.

Нож Айнур положила на столешницу и замерла, постукивая пальцем по лезвию. Она готова была поклясться, что Ирина ей не врет. Так перепугалась, что выложила правду… В другое время Айнур ужаснулась бы собственной вспышке, но только не сейчас.

– Давай знаешь что? Вообще забудем это всё, – примирительно бормотала за ее спиной Мукосеева. – С чистого листа, так советуют обычно. Погорячились обе! Бывает. Я тебя толкнула, ты уж меня извини. Но ты, знаешь, тоже хороша! На людей с ножом кидаться…

Айнур кинула на нее невыразительный взгляд, и та осеклась. Девушка оторвала бумажное полотенце, намочила и тщательно протерла нож: и ручку, и лезвие.

Она вышла из кухни и быстро направилась к выходу. Навстречу ей попалась Валентина.

– А я тебя ищу… Куда пропала, на кухне, что ли, помогала?

– Потом, – жестко отрезала Айнур и вышла из дома, оставив недоумевающую Валентину таращиться ей вслед.

Она спустилась по вымощенной дорожке к будке охраны и постучала в стекло. Высокий бледный парень с запавшими щеками вышел наружу. Айнур спохватилась, что даже не знает, кто перед ней. Половина Бурдонова и Кривца… Но какая именно, бурдоновская или кривецкая? «Я Олегу скажу, чтобы карманы твои проверял после смены отдельно!» – орала Мукосеева.

– Олег, мне нужно знать точное время смерти Селиванова, – сказала Айнур.

– Чего? – Он вылупился на нее.

С крыльца донесся голос: ее окликала Валентина. У Айнур оставалось не больше минуты – горничная не поленится спуститься сюда и выяснить, что происходит. «Решила, что меня Мукосеева обидела».

– Во сколько был выстрел? Давай соображай быстрее, – поторопила она.

– Да с фига ли…

За спиной послышались торопливые шаги. Нет, минуты у нее не было: Валя уже подбежала и встала у нее за спиной, готовая возмущаться.

Времени на раздумья не оставалось, и Айнур пошла ва-банк.

– Анастасия Геннадьевна меня наняла, чтобы я притянула на себя плохую энергию после самоубийства Петра Алексеевича. Для этого мне нужно знать время его смерти. Молчи! – резко остановила она Валентину, открывшую было рот. – Сейчас я не тебя спрашиваю, а Олега. Если не узнаю времени, все бесполезно. Тогда сами объясняйтесь с Анастасией Геннадьевной.

– А ей ты позвонить не можешь? – мрачно спросил охранник.

Бурдонов, вспомнила Айнур, это точно Бурдонов. Он дежурил в день смерти Селиванова.

– Я ей в концертный зал должна позвонить? – Она понятия не имела, где сейчас находятся Левашовы. – Потому что ты четыре цифры назвать не хочешь?

– Да не помню я точное время, что ты пристала!

– Во сколько Лидия Александровна к тебе прибежала?

– Кто? А, Лида!

– Быстрее соображай! – В голосе Айнур прозвучали властные ноты.

Валентина притихла и пыталась понять, что происходит. Охранник тупо смотрел на Айнур, сунув пальцы за ремень.

Она пожала плечами:

– Ну, я попробовала. Дальше сами.

Отвернулась и пошла к дому.

– Без одной минуты час, – догнал ее гундосый голос на третьем шаге.

– Спасибо, – бросила Айнур, не оборачиваясь.

На развилке дорожек она свернула к Синему дому. Валентина бегом поравнялась с ней и схватила за локоть:

– Что случилось, может, объяснишь?

Девушка остановилась и взглянула ей в лицо.

– Бурдонову можно верить? Или он совсем дурачок?

Под ее жестким взглядом Валентина растерялась:

– Откуда там взяться особому уму? Но всех охранников обучают засекать точное время происшествия. Только зачем тебе Лида понадобилась? Я же знаю, когда Петя умер, даже говорила тебе, ты просто забыла… В двенадцать пятьдесят две прозвучал выстрел, сосед его слышал. А потом Лида прибежала к Бурдонову. Всё сходится.

Не сводя с нее темных глаз, Айнур медленно покачала головой:

– Нет, Валя. Не сходится.