Дождь зарядил с самого утра. Стекла умылись до голубизны, по фасадам потекли струи воды. Воздух запах взбитой пылью и одновременно чистотой.

Он вышел на четвертом, отряхиваясь, как охотничий пес после заплыва. Хорошее было время, когда мужчины носили шляпы! А теперь что? Либо кепка, либо зонтик – самое милое и неудобное изобретение человечества. В кепке он выглядел как продавец арбузов. А зонтики любил и регулярно привозил из заграничных поездок. Обитали они в круглой подставке – яркие, точно бабочки, сложившие крылья.

Он вообще любил использовать вещи не по назначению. Зонты, например, были чем-то вроде магнитиков на холодильник. Приятный сувенир на память. Только магнитики – это дрянь. А зонтик – вещь!

По коридорам телестудии разносились всхлипы и сдавленный плач. Он вынул платок, прижал к глазам.

Навстречу ему попалась помощница Иды, зареванная и несчастная.

– Ян Владимирович, как же так? – Девушка пыталась сдержаться, но снова заплакала.

Он обнял ее, отечески погладил по спине.

– Дианочка, невозможно. Не-воз-мож-но! – Он прерывисто вздохнул. – Но нам осталось его детище. Витя хотел, чтобы мы позаботились о нем.

– Да-да, правда… Не могу, постоянно слезы льются…

Он отстранился и отечески взял ее за плечи.

– Надо плакать, Дианочка. Надо. Мы же люди, а не роботы. – Словно в доказательство, что он тоже человек, глаза его увлажнились. – Мы имеем право плакать. Имеем полное право плохо работать в эти дни, болеть, страдать, совершать ошибки. Не упрекай себя ни в коем случае. Я же знаю, ты у нас известный перфекционист…

– Спасибо! – всхлипнула она. – Вы всегда утешаете, Ян Владимирович…

Визажисты в гримерке ревели не скрываясь. Стояли кружком, как три грации, переплетя руки, и тихонько подвывали. А на столе гора коробок из-под пирожных. Сладким утешались, плакальщицы…

– Девочки мои, девочки… – мягко сказал он, постучавшись в открытую дверь. – Милые вы мои, хорошие.

Грации тут же повернулись к нему губами. Тьфу, черт! Рот Фронт какой-то… Пора бы уже привыкнуть к этой моде.

Он нес понимание и жалость, и грации тоже приникли к нему.

– Всё время кажется, что он вот-вот появится здесь, – сказала одна.

– Я буквально голос его слышу, – добавила вторая.

– Это вообще пройдет когда-нибудь? – со страданием в голосе спросила третья.

Он с трудом удержался от смеха. Люди ужасно забавны в своих крайних проявлениях: в ненависти, скорби, любви… У этих троих скорбь была старательная, ученическая, и если бы никто не смотрел, каждая из них с облегчением вернулась бы к своим делам.

– Писатель Джон Грин сказал: «Горе нас не меняет, оно раскрывает нашу суть». А еще он сказал, что только труд излечивает скорбь. И сладкое, – добавил он неожиданно. – Закажите торт, девчонки, и съешьте в память о Вите. Он бы одобрил. Любые траты утверждаю – ну, в пределах разумного, конечно. Но в вашей разумности я никогда не сомневался.

Так он продвигался по коридору, притормаживая на каждом шагу. Мужчинам молча пожимал руку, задерживая рукопожатие на две секунды дольше обычного, – это символизировало общую утрату и заодно преодоление. С женщинами позволял себе теплые объятия. Когда он вошел в свой кабинет, по щекам его текли крупные слезы.

– Ну наконец-то, – сказал Пономарев.

– Здрасьте, – буркнула Марина.

Он повернул ключ, тщательно вытер лицо и сунул платок в карман.

– Плачь и смотри! Со стороны! – вполголоса пропел он, пританцовывая в сторону своего стола.

Двигался он, несмотря на полноту, изумительно грациозно и легко.

– Вообще из другой оперы, – заметил Пономарев.

– Ну-ну, покритикуй меня еще!

– Песня реально о другом…

– Сначала гони должок, Сашенька! – Он плюхнулся в кресло и просиял им навстречу широкой улыбкой. – Я же говорил, что никто разницы не заметит! Талант! Как он запел еще из коридора, а? Это, между прочим, его находка! «Голос входит прежде лица и подготавливает почву для его появления». Прямо птица-пересмешник. Игра-а-ай, рассвет-чародей, на флейтах ветров, на струнах дождей! А вы еще спорили…

– Был один момент, когда всё чуть не накрылось медным тазом, – заметила Марина.

– А-а-а, это когда Ида к нам рванула? У нее глаз-алмаз, да. Но не разоблачили же? Не разоблачили!

– Вы вмешались, – сказал Пономарев, отсчитывая купюры.

– А не было такого уговора, чтобы я не вмешивался!

Кантор деловито спрятал выигрыш в портмоне и крутанулся в кресле.

– Ладно, Мариночка Яковлевна, дай-ка я на тебя посмотрю поближе.

Она не двинулась с места, но света из окна было достаточно. Кантор, прищурившись, разглядывал обвисшее лицо, провалившиеся серые подглазья и запавшие губы.

– Краше в гроб кладут, – резюмировал он. – Твое счастье, что Домбровский сыграл в ящик. Сейчас всё можно списать на душевные страдания. А то зарядили бы тебя на полный чекап, потому что выглядишь ты, извини, как после группового изнасилования. Как выбралась от Калинникова?

Марина плотнее обхватила рюкзак: новый, темно-синий.

– Вам подробностей очень хочется? Может, потом как-нибудь? Вроде бы есть что обсудить…

– Ну, как скажешь, – помолчав, согласился Кантор. – Чирикни только мне на ушко, подчищать надо ли за тобой?

Бурова подумала и коротко мотнула головой.

– Ба! Все живы? – удивился он. – Это что-то новенькое!

– Ну так Саши-то со мной не было… – проговорила она.

Секунду Кантор таращился на нее, а потом зашелся в тихом повизгивающем хохоте.

– Миленькая моя, я тебя не узнаю! Чувство юмора! Жалящая ирония! Как она тебя поддела, а, Сашур? Благородный дон поражен в пятку, ну?

– Поражен, – кивнул Пономарев. – Кого вы хотите на место Домбровского?

– А не решил пока, – легкомысленно отозвался Кантор. – Главное, что Витя закончился. – Его круглое личико посуровело. – Знали бы вы, как он меня задолбал…

Он поднял потемневший взгляд на помощников.

– Знаем, – скупо уронила Марина.

Пономарев только кивнул.

В последний год Домбровский стал невыносим. К советам заместителя он прислушивался всё меньше, лез рулить тем, в чем ни черта не понимал… Но главное – им овладела навязчивая мысль свернуть шоу.

Формальной причиной было падение рейтингов. Однако созданная Кантором машина работала исправно, и было только вопросом времени, когда они выкарабкаются из этого провала.

И всё же Домбровский собирался уничтожить их детище. В кризис среднего возраста он вошел, как в пике, и вынес из него убежденность, что не желает видеть свое имя связанным с «Магическим боем». О том, кто в действительности создатель шоу, мало кому было известно. Для широкой публики лицом и канала, и шоу оставался Домбровский. Он сам приложил к этому руку.

И вдруг передумал. Его, видите ли, тошнит от мудаков, изображающих пассы на камеру. Он, видите ли, понял, что они развращают зрителей. «Витя, голубчик, зрителей развращает зарплата размером с прожиточный минимум и ставка по ипотечному кредиту, – убеждал его Кантор. – А мы даем им надежду и веру в чудо. Мне письма несут ящиками, бумажные, со всей страны. Не веришь – в кабинет мой зайди».

«Яник, я верю, – отбивался Домбровский. – Это ничего не меняет. Потакание низменным инстинктам – так это раньше называлось». – «А вот не надо! Не надо лишать зрителей субъектности и решать за них, что они хотят смотреть!» – «Брось, Яник! В этом смысл телевидения: кто-то решает за толпу, чего она хочет, и потом убеждает ее, что именно этого она и хотела. Мы зрителям объясняем, что это они – сборище жадных тупых уродов». – «Витя, но ведь это правда, – кротко сказал Кантор. – Они такие и есть».

«Это правда, – ответил ему тогда Домбровский. – Но это не вся правда».

Витя вбил в голову, что они несут дурное. Сажают гнилое семя, которое со временем даст ядовитые плоды. С этой догадкой он слишком близко подошел к истине. Да и Ян каждый день ожидал подвоха. Домбровский имел привычку рубить сплеча. Черт его знает, что ему наутро взбредет на ум! Закроет передачу – они и пискнуть не успеют.

Но, слава Гройсу, всё устроилось лучшим образом.

– Есть новости насчет Черткова, – бесцветно уронил Пономарев.

По лицу его было понятно, что ничего хорошего он сообщить не собирается, и Кантор обиженно выпятил нижнюю губу.

– Что ты, Саша, за человек! Миг триумфа моего оборвал на взлете. Может, у нас тут дюжина Домбровских и их отстреливают по осени, как уток? Витя был такой один. Дай насладиться успехом. А ты еще ванговал, что Гройс скопытится… Нет, он молодчага! Вот что значит насыщенная сексуальная жизнь в его-то возрасте…

– Потенцию Гройса с Мариной обсуждайте, мне это малоинтересно, – непочтительно отозвался Пономарев. – Вы, конечно, не в курсе, что на юго-западе вспышка сальмонеллеза в школах? Новости читаете?

– Только те, где мне рассказывают про мой успех. Что еще за вспышка?

– Двести детей по больницам. Чертков под следствием. По неофициальным данным, сальмонеллу нашли в курятине. Мест в больницах не хватает, школьников распихали по всем инфекционным в Москве, родители надрываются и требуют наказания виновных.

Кантор распустил губы и утомленно прикрыл глаза.

– О-о-ох, ну дела. Как же так, стоило отвернуться – и заполыхало! Знаешь, что надо сделать для начала? – Он наконец открыл глаза, и по лицу его расползлась лукавая улыбка: – Для начала, Сашура, подкинь СМИ фамилию человека, ответственного за назначение Черткова.

Пономарев вскинул брови:

– Софья заходила через жену Чиновника, – напомнил он. – Мы его довольно долго обрабатывали.

– И он выполнил всё, что от него требовалось. Мы его, клеща, два года сковырнуть не могли. А теперь, когда Чертков жидко обосрался, полетят все вышестоящие бошки.

– А дети как же? – вдруг спросила Бурова.

Кантор склонил голову набок:

– А что дети? Скажи, Мариночка, не держи в себе. Любую точку зрения приму. Где неправ – постараюсь исправить.

– Они тоже жидко обосрались, – невозмутимо пояснила Марина.

Пономарев поперхнулся водой и закашлялся. Кантор изумленно покрутил головой, восхищенно округлив глаза.

– Медведица моя, второй раз меня поражаешь за это утро! Ведь не было у тебя раньше юмора, ну не было же! Откуда взялся? Да еще и душевный такой…

– Испытания Марину закалили, – отозвался Пономарев. – Ян, мы точно сдаем Чиновника?

– Абсолютно. У меня три кандидата на его место, один лучше другого. И никаких плясок с ними не понадобится. Чертков, милый мой, это пешка, нечистоплотная и тупая. Но пешкой мы сшибли с доски целого слона. Ладно, что по расследованию тройного убийства?

– Для Светловой и Воденниковой предполагают съехавшего на религиозной почве фанатика. Фанатичку, точнее. Я нашел годную кандидатуру, баба там отбитая наглухо, но действовать нужно аккуратно.

– Мы никуда и не торопимся…

– По поводу убийства Игнатова шерстят его соперников. В его любовных делах черт ногу сломит, там полгода можно разбираться…

Пономарев продолжал говорить. Кантор кивал и думал, что простые заблаговременные действия всегда себя оправдывают. Как негодовал Саша, когда он распорядился на все сотовые своим оккультистам поставить программы слежения! «Как мы это сделаем, скажите на милость? А главное, какой смысл? Они через полгода новый телефон купят – и что?»

Ну, во-первых, сделать-то оказалось проще простого. Собрали всех вместе, сообщили, что кто-то сливает информацию о съемках: фоточки, записи разговоров… Так что либо служба безопасности прямо сейчас проверит у всех телефоны, либо считайте, что контракт с вами разорван.

Выдали аппаратики как миленькие. И своими руками разблокировали. Даже не пискнул никто о праве на защиту информации. Дальнейшее было делом техники. На то, чтобы оснастить все айфоны, самсунги, и прочие ксяоми червячком-шпионом, понадобился какой-то час.

Во-вторых, люди все оказались сознательные. Ну, по большей части. За избыточным потреблением не гнались, модели телефонов меняли редко.

Но главное-то в другом.

Десятого мая ровно в десять утра в ватсап Пономареву упало голосовое сообщение. Механический голос с расстановкой прочитал: «Ильичев. Кумякин. Бельченко. Кобзарев. Нутрихин. Хайретдинов. Троянов. Ямских. Поскребышев. Гордиенко. Зелихова. Сорокина. Всё это люди, с которыми работают нанятые тобой экстрасенсы и тарологи. В списке еще пятнадцать человек. Через три дня ты должен перевести деньги на номер счета. Мы не настаиваем. На эту информацию в любом случае найдутся покупатели. Не вы, так кто-то другой. Если вдруг этого не случится, мы выйдем с публичным разоблачением. Денег будет меньше, морального удовлетворения – больше. Ты сейчас говоришь себе, что слова одного человека ничего не значат. Нас – много. Правда выйдет наружу с большим грохотом и шумом. Трое суток. Время пошло».

И сумму прислал отдельно прописью, тварь.

Полчаса спустя Саша уже был в его кабинете. Сонная Марина приползла часом позже.

– Допустим, насчет пятнадцати фамилий – это блеф, – задумчиво сказал Кантор.

– Нам и названных хватит. – Пономарев зубами не скрипел, но был к этому близок. – В этом списке есть те, с кем наши давно не работают. Как их вычислили?

– Саша, давай без нервов…

Но Кантора послание тоже поразило. Чего-то такого он ожидал, но был уверен, что случится единичное выступление. Крик дятла, а не стрелецкий бунт. Хотя насчет «нас много» этот хитрован тоже подвирает. Раздувается, как африканская лягушка, хочет значимости себе придать.

– Максимум двое-трое, – рассудительно сказал он. – Обрабатывали остальных потихоньку, выведывали, куда те ездят, заносили тайком в блокнотик, собирали компромат… Это как раз дело нехитрое.

– Бельченко нас просто перемолотит, – отчужденно сказала Марина. – Когда свиньи трупы сжирают, после них тазобедренные кости хотя бы остаются. После Бельченко ничего не останется. Да и Кумякин…

– Поистери мне еще! – прикрикнул Кантор. – Ладно, к делу. Ты список подозреваемых составил, Саша?

– Я вам его уже даже отправил. Пятнадцать человек.

Кантор прищелкнул языком:

– Многовато. Мы не можем себе позволить вырезать столько народу. Повторяю, реально их двое-трое, не больше… Много – это уже мятеж, а на осмысленный мятеж наши оккультисты не способны. Мы имеем дело с аутсайдерами, которые сбились в кучу. Ну кто там может быть? Воденникова, например. Смутьянка вечная. – Он с силой потер уши. – Что же с ними делать? Может, всех где-нибудь запереть? Марина, сколько человек ты успеешь обработать за трое суток? Чтобы каждый перед нами как перед боженькой отчитался.

Бурова задумалась.

– Десятерых. Максимум. Без гарантий. Вам проще сыворотку правды им вколоть.

– Нет, не вариант. – Он легонько постучался лбом о столешницу, повернул башку набок и уставился на них, словно приговоренный, ждущий лезвия гильотины. – А вот если я вам напомню, что мы им ставили крота?

– Ну и что? – отозвался Пономарев.

– А то! Думаешь, они в закрытом чате обсуждали вероломные свои замыслы? Или все-таки им понадобилась встреча с глазу на глаз?

После этого всё закрутилось очень быстро. Сашура проверил программу, и хотя кого-то в ней уже не было – тех, кто успел обновить телефоны, – хвостики троих сходились девятого мая. Прежде эти трое не встречались, за совместным досугом замечены не были, и повод для того, чтобы собраться в одном месте, должен был у них быть очень веский. Воденникова, Светлова и Игнатов. Игнатов! С баб спрос небольшой, но Борька, неблагодарная сволота! «Вонзил кинжал убийца нечестивый в грудь Деларю»!

Кантор, как всегда, решил использовать мерзавцев с толком. Прикончить так, чтобы остальным неповадно было. Что именно неповадно – им знать не обязательно, но чтоб точно знали: выступать против него вредно, от этого умирают. Он бы еще и головы предателей расставил на пиках вокруг здания на Студеной, будь его воля.

Но одно смущало его. Никто из троих не мог ни придумать, ни воплотить такой план.

– Саша, они тебя боятся как огня, а тут вдруг – целый шантаж! Суммами-то какими оперировали, ты оценил?

– Хватило бы каждому на безбедную жизнь в Каталонии.

– Почему именно в Каталонии? Нет, не объясняй, не до этого сейчас. Кто-то их организовал. До меня не добрался, поверил этим остолопам, что ты всем заправляешь. Потому и письмецо отправили тебе. – Его осенило. – Да ведь они следили за тобой! Вот откуда фамилии! А я тебе сто раз говорил: ты со своим помешательством на личных встречах подведешь нас под монастырь!

Пономарев подвигал челюстью.

– Мое помешательство, как вы выражаетесь, обеспечивало нам до сих пор полную лояльность ваших оккультистов.

– Вижу я эту лояльность! В прямом эфире наблюдаю! Ты не сатана, чтобы лично грешникам являться. Впрочем, уверенности в твоей человеческой природе тоже нету никакой. – Он вдруг хихикнул. – Оккультисты, говоришь… Заправлял ими не оккультист. Вытащить бы из-под лавки ту гниду, которая за тобой следила… Ты хоть раз заметил что-то? Сердечко ничего не подсказало? Не шепнуло – мол, ведут тебя, Сашенька?

Пономарев отрицательно покачал головой.

– Значит, профессионалов наняли. Расстарались. Обыскать надо как следует вещи Игнатова, Воденниковой и Светловой. Может, там хоть какая-то ниточка отыщется… Найдем частного детектива – найдем того, кто нам ультиматумы выдвигал.

Всё вышло совсем не так, как планировал Кантор. Но в итоге сложилось лучше некуда, так что он был не в обиде.

* * *

Полина Кравцова пыталась сунуть деньги, но в реанимацию к дочери ее все равно не пустили. Замученный врач коротко поговорил с ней, и все эти пять минут телефон его разрывался от звонков других родителей. «Воспаление оболочек головного мозга, попросту – менингит… Делаем что можем».

Она бы заплакала, но у нее только зубы постукивали в сухой истерике.

Младший, Тимофей, остался в инфекционном отделении. И радоваться бы, что не в реанимации… Но его постоянно рвало, несмотря на капельницы, губы обметало лихорадкой, а кожа, к ее ужасу, посинела. «Воспаление, интоксикация», – отвечали на ее расспросы врачи. Как будто это объясняло, почему у нее ребенок синий.

И посещения запрещены. Слава богу, телефон у ребенка не отняли. Тимофей слал ей селфи и в подробностях описывал, сколько раз его сегодня тошнило, а сколько – поносило.

Полина добрела до скамейки, где ждал ее муж, рухнула рядом с ним и вытащила сигаретную пачку.

– Они мне ребенка угробят, – сказала она, глубоко затянувшись.

Полина сама не знала точно, о ком из двоих детей говорит.

– Передачу приняли, всё нормально? – спросил Гена.

– Ты меня слышишь вообще? У Милены менингит. Она может дурой остаться навсегда. Мы ее с ложечки кормить будем! Она там лежит… без сознания… голая, под простыней, вокруг врачи ходят, а они почти все мужики… Я читала, как это всё в реанимациях устроено! Лежат, как трупы после боя, вповалку… А это дети наши, понимаешь, дети!

Муж поерзал на скамейке и положил руку ей на плечо.

– Поль, ну чего ты, не психуй. Всё обойдется. Сейчас, знаешь как научились лечить!

– Они только взятки научились брать! – выпалила Полина, хотя как раз с этим у нее ничего не вышло.

– Даже рак сейчас лечат, – бубнил Гена. – Раньше это вроде как был приговор. А теперь – нет. Ну чего ты, Поль, ну ничего, как-нибудь выберутся, они у нас котята могучие, вспомни, даже гриппом не болели ни разу, иммунитет у них нормальный, а ты Миленку грудью кормила, считай, до года, это ж такой заряд на всё детство… Ты ее своей сиськой, можно сказать, вооружила, как щитом. Ну, в смысле, не самой сиськой… Ты поняла, короче.

Полина хотела злобно ответить, что ему-то, конечно, всё пофигу, потому что он может себе еще детей настругать хоть дюжину, а вот у нее других уже не будет!.. Но вдруг вспомнила, как держала маленькую Милену на руках. При виде груди девочка начинала смешно причмокивать и закатывать глаза, словно гурман перед столом, уставленным яствами… Они с Геной хохотали до слез и даже, кажется, видео снимали, куда-то оно потом запропастилось, найти бы.

Сигарета обожгла ей пальцы, она вздрогнула и выронила окурок. Гена подхватил ее руку, подул на пальцы. Полина смотрела сбоку на его небритое красное лицо… И вдруг ее поразила простая мысль, что он тоже переживает за детей. Что ему тоже плохо.

Прежде она об этом не задумывалась. В своем воображении втроем с детьми она образовывала непроницаемую ячейку, наполненную страданием, физическим и моральным. А Гена болтался где-то поодаль. Вспомогательный элемент, не основной.

Весь ее обличительный драматизм растаял. Страх за Милену и Тиму никуда не делся. Но она крепко сжала ладонь мужа, и ей стало легче.

– Ну чего ты, Полинка, чего… – Он прижал ее к себе, трясущуюся, мокрую от слез.

– Гена, я вот что не понимаю, – выговорила она наконец. – Разве мы такое заслужили? Чтобы сразу двое детей отравились, и как сильно!

– Да при чем здесь заслужили… Разве такое заслуживают? Ерунду говоришь. Не надо было вообще готовую еду им покупать. Лучше бы мы контейнеры в школу собирали, как раньше.

– Нет, ну правда, Ген! Мы же с тобой родители хорошие и люди вроде неплохие, живем честно, работаем, не воруем… Почему именно с нами такое произошло?! Несправедливо это – то, что с нами произошло! Несправедливо!

Во дворе больницы стояла часовня, похожая на маленький пасхальный кулич. Старуха в черном платке сметала веником мусор с крыльца.

– Хочется, знаешь, зайти туда и прямо у Бога спросить: ну зачем ты так с нами? – Полина махнула в сторону часовни. – Вот каждую икону обойти и головой в нее побиться: за что?! Мы же ни в чем не виноваты. Дети не виноваты! Я ни в чем не виновата!

Муж бормотал что-то утешительное. Грязно-сизые ели неприветливо помахивали ветками у больничного корпуса. Старуха в платке закончила подметать, выпрямилась и кинула стае голубей то ли пшено, то ли хлебные крошки, – но недобросила, и они мелко рассыпались по только что вычищенным ступенькам часовни.