Михаил Степанович Гройс умел скрывать свои чувства. Однако, когда Анастасия Левашова сунула пятитысячную купюру со словами: «Передайте это девушке», ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы ответить спокойно.

– Я бы могла и сама… – Она все-таки уловила флюиды осуждения, исходящие от него. – Но признаюсь откровенно: боюсь! Деньги – это мостик, по которому от нас друг к другу идет энергия.

– Вы опасаетесь принять на себя ту ее часть, которую аккумулировала Айнур, – подхватил Гройс. – Это вполне естественно. Не упрекайте себя. – Он двумя прямыми пальцами, точно пинцетом, сунул купюру в нагрудный карман.

– Как приятно, что вы меня понимаете. – В голосе ее звучало облегчение. – Но вы уверены, что ваша работа здесь закончена? Если вы считаете, что нужно перестраховаться, провести еще несколько сеансов, я обеими руками «за».

– Всё в порядке. Если что-то будет беспокоить, у вас есть мой номер.

Левашова заговорила о том, как она ему благодарна, и Гройс видел, что это не притворство. А впрочем, подумал он, любой человек, которого избавили от страха, будет от души признателен – какое-то время.

– Вы уже нашли нового батлера на место Петра Алексеевича?

– Это как-то нехорошо… Надо выдержать хотя бы сорок дней, да? Иначе Петруше это не понравится.

«Вот так и возникают байки о призраках в старых поместьях. Я могу станцевать нагишом с бубном, но даже это не убедит ее, что Петин дух убрался отсюда».

– Я написала картину в память о Петруше, – сказала Левашова и поднялась. – Хочу показать вам… Конечно, вы его не знали, но вы приняли участие в его… посмертной судьбе. – Она поставила на мольберт прямоугольный холст.

Пожалуй, перед ним было наивное искусство. Круглое желтое лицо без теней, вместо одежды – черный плащ, похожий на пеньюар в парикмахерской… Нарисованный Селиванов выглядел злым карликом. Левашовой каким-то образом удалось создать образ смешной и в то же время зловещий.

Гройс решил, что это самая удачная из всех ее работ.

– По-моему, замечательно.

– В самом деле? А я вот не уверена… Хотела повесить его в кабинете мужа, но он отказался. Придется отнести в Петрушину комнату, что же поделать.

«Петя после смерти наконец-то начал обживаться в доме, – подумал Гройс. – Портретик завел. Нового дворецкого будет гонять в хвост и в гриву».

Он попрощался с Левашовой и вышел, думая о том, как странно складывались отношения между всеми этими людьми.

Лида, предупрежденная о его визите, ждала на лестнице возле окна.

– Быстро вы с мамой расправились! – Она улыбнулась и восхищенно покачала головой. – Я время засекала: двадцать две минуты! Обычно мама ни с кем разговоров меньше, чем по часу, не ведет.

Гройс смотрел на нее, такую хорошенькую, свежую, взволнованную… И с печалью думал, что ей совсем, нисколечко не страшно. Было бы проще, если бы она его боялась. Но она была само воплощение лучезарной юности, той юности, которая приходит и берет свое. Или то, что считает своим.

«Хорошая девочка Лида…»

Он встал рядом и стал смотреть на домик персонала. Где-то там дожидалась его Айнур.

– При нашей первой встрече, Лида, вы рассказали мне интересную историю.

– Я уже не помню… О чем?

– О здании, выкрашенном в зеленый цвет. Вам так хотелось, чтобы оно было синим, что вы стали называть его по-своему. И понемногу все остальные подстроились под вас.

– Если бы здание перекрасили, я бы с вами согласилась. Но оно осталось зеленым.

– В этом-то всё и дело… – Гройс повернулся к ней. – Любопытно, что вы заговорили о времени. Выстрел из комнаты вашего дворецкого прозвучал в двенадцать пятьдесят две. Вам не повезло с соседом: он по профессиональной привычке взглянул на часы. А к будке охранника вы подбежали в двенадцать пятьдесят девять. Семь минут – это очень много. Моя помощница вчера засекла время. Путь от вашей комнаты до ворот занимает сорок секунд бегом, две минуты – спокойным шагом. Вряд ли вы хладнокровно шествовали вниз. Но предположим, что так. На что ушло еще пять минут?

Ничего невозможно было прочесть на этом хорошеньком умном личике. Наконец Лида озадаченно свела брови – с задержкой секунд на десять, отметил про себя Гройс. Удивление должно было появиться раньше.

– Вы же это не серьезно? – Она вопросительно наклонила голову. – У соседа часы, наверное, опаздывали. Или, наоборот, торопились? Постоянно путаю!

– Это в наше-то время электронных девайсов? – усомнился Гройс.

Лида пожала плечами:

– Тогда не знаю. Это важно?

– Ну перестаньте, моя дорогая. Вы не можете позволить себе образ дурочки. Поделюсь с вами, уж простите старику его желание поучать молодежь… Представьте, что вы на сцене. Актриса в амплуа глупышки может поумнеть на глазах зрителя. А вот умная девушка может поглупеть только локально: например, удариться в сыроедение. Это, так сказать, азы. А вы сейчас пытаетесь изобразить всеобъемлющую дурость, словно и впрямь не понимаете, отчего так важны пропавшие пять минут. Скажу вслед за Станиславским: не ве-рю. Вы должны изобрести что-то другое.

Лида задумчиво изучала его.

– Знаете, мне кажется, у вас есть свое объяснение, – сказала она.

– Мудро! – одобрил Гройс. – Выяснить, что известно мне, не открывая своих собственных карт. Это хороший ход, поэтому я отвечу. Вы убили Петра Алексеевича, Лида. Вот в чем состоит мое объяснение.

Она удивленно округлила глаза.

– Я бы рассмеялась, но это даже не смешно! Вы просто… просто старый пранкер какой-то! Если что, это не комплимент.

– Ни одно словосочетание, где есть характеристика «старый», не является комплиментом, – со вздохом заметил Гройс. – А между тем в последнее время я слышу их всё чаще. Вы убили его, Лида, чужими руками.

– Он Митин папа, если вы не забыли!

– Именно поэтому. Вы хотели за Митю замуж. Жить с ним общим домом, рожать ему детей, летать в Италию на майские… Петр же вас не то что на дух не выносил, поймите правильно: вы все для него были отбросами. Он был сноб в исключительной степени, и он прекрасно понимал, чего стоит его сын. Митя стоил дорого. А вы… Вы – дешевка. Я сейчас говорю не от своего имени, вы же понимаете, я надеюсь?..

– И вы не говорите ничего, чего я бы не знала… Петр Алексеевич всё это мне высказывал и сам. Ну, немного смягчал выражения….

Тон ее был спокойным, но по щекам пошли красные пятна.

– Это «лахудру»-то он смягчал? – расхохотался Гройс. – Он вас ненавидел, Лида, и, на свою беду, несколько раз дал вам это понять. Вы для него были хуже пьющего лимитчика, пытающегося обрюхатить профессорскую дочку. И это при том, что вы, Левашовы, – потомственные москвичи, а Петр Алексеич понаехал из Барнаула. Но у него была своя внутренняя кастовая система. Вы понимаете, к чему я веду? Он не позволил бы вам выйти замуж за Митю.

– Кто бы его спросил!

– О нет, моя дорогая! Он оказывал огромное влияние на жизнь сына! Митя был предан отцу не меньше, чем тот ему. Петр собственную жизнь стелил под ноги сыну, чтобы Митя мог идти по красной ковровой дорожке, и мальчик это понимал… Митя мог спорить с отцом, отстаивать свою влюбленность… Но поверьте, Петр Алексеич встал бы насмерть, когда дело дошло до брака. Он не допустил бы вашей свадьбы. Нашлись бы отговорки. «Сначала нам нужно встать на ноги…», «Подождем до тридцати, как это делается во всем цивилизованном мире…» А там возникла бы подходящая девушка Митиного круга. Но вы это всё прекрасно понимали, не правда ли? Вы же умница, Лида. И вы действительно влюблены в Митю.

– Я не влюблена, я его люблю, – поправила она.

– Это не помешало вам убить его отца.

– Вы это уже говорили. А я вам ответила, что это чушь.

– Вам очень повезло. Вы подслушали разговор вашего дворецкого с Ольгой Воденниковой. Не самый первый, когда он узнал в ней свою бывшую жену, а тот, в котором они договорились шантажировать некоего Пономарева.

– Граф узнает жену в графине… – пробормотала Лида.

– Или вы сообразили поставить прослушку в его комнату? – Гройс задумался. – А знаете, Лида, с вас бы сталось. Вы были на войне, тут все средства хороши. Тогда вы слышали все его разговоры с Воденниковой, от первого до последнего слова. Поняли, в чем состоит его замысел. Ваш дворецкий хотел шантажировать Пономарева, и для этого завербовал, так сказать, сразу троих его ассистентов. И вот тут-то вы, прелестное дитя, оказались умнее всех. Вы догадались, что исполнитель не может быть организатором. Что за Пономаревым стоит кто-то еще.

В ее глазах мелькнуло удовлетворение. Все-таки похвала была ей приятна. Но Лида покачала головой:

– Это всё неправда.

– На мне нет звукозаписывающей аппаратуры, – развел руками Гройс. – Убедить вас в этом я не смогу, но я не пытаюсь подстроить вам ловушку. Это означало бы, что я вас недооцениваю. А я не собираюсь повторять Петину ошибку.

– Да, он меня недооценивал. Я буду Мите хорошей женой.

– Не будете. Я расскажу ему то же, что и вам. Что вы догадались, кто из персонала шпионит для Пономарева, прижали к стенке Мукосееву и заполучили его телефон. А когда поняли, что операция началась, позвонили ему, сказали, что знаете, кто его шантажирует, и у вас есть деловое предложение. Ваше появление оказалось исключительно своевременным! С остальными участниками они расправились без вас… Но главу, организатора – его сдали им вы. В обмен на то, что они его убьют.

– Вы с ума сошли, – без выражения сказала Лида.

– Семь минут зазора между выстрелом и тем моментом, когда вы подняли тревогу. Что вы делали в это время?

– Ладно, я вам скажу. – Девушка долго смотрела на него и наконец решилась: – Вы правы. Часы у соседа не врут, выстрел действительно раздался в двенадцать пятьдесят две. Но я же говорила вам, что сразу поняла, где стреляли. Сначала я побежала к комнате Петра Алексеевича… Любой бы так поступил! Он лежал мертвый на кровати. Вокруг всё в крови. И я… Я просто застыла на месте. Я никогда прежде не видела трупы. Меня буквально к полу пригвоздило. Наверное, со мной случилось что-то вроде шока, не знаю… Я стояла и глаз не могла отвести. А потом, когда пришла в себя, мне стало так стыдно… Вот почему я соврала.

Гройс понимающе покивал.

– Через запертую изнутри дверь стояли и смотрели? – кротко спросил он.

Секунду или две ему казалось, она его ударит. Но Лида только испуганным детским жестом завела прядь волос за ухо, словно он сказал что-то очень обидное.

– Репетируете для Мити объяснение?

Она молчала.

– Ну что же вы, Лида! Как неосмотрительно. Ведь ваши семь минут потерялись именно в этом месте. Вы потратили время на то, чтобы запереть дверь снаружи. Это мог сделать только специалист узкого профиля, и он у вас имелся. Человек, которому вы рассказали, как пройти под камерами в слепой зоне, которому вы открыли заднюю дверь, вручили оружие вашего отца и провели к комнате дворецкого. Вряд ли даже ваша мать знает код от сейфа Александра Ивановича. А вот вы – любимица отца, от вас он ничего не скрывает. Да… Так на чем я остановился? Вы открыли сейф заранее и передали пистолет человеку, которого вам прислали. Вместе поднялись наверх, зашли в комнату – Петр Алексеич никогда не запирался, а о гибели троих подельников он не знал, потому что не читал новостей. Убийца подошел к спящему, вложил ствол в его ладонь и выстрелил ему в голову. – Голос Гройса стал тише. – А вы стояли и смотрели, как по вашей воле убивают Петиного отца. Вам понравилось, Лида?

Она молчала и не двигалась, только под глазом дрожала синяя жилка.

– Вы оставили на столе записку, якобы написанную Петиной рукой – догадываюсь я, кто ее написал! – и вышли. Но затем вам потребовалось время. Всё должно было выглядеть как самоубийство. Человек, которого вы своими руками впустили в дом, долго возился с отмычкой, дольше, чем договаривались… Вы, наверное, были в ужасе. Горничные и родители уехали, но внизу оставался повар. Да и охрана могла прибежать… Но все обошлось. С замком следовало обращаться очень бережно, чтобы ни у кого и подозрений не возникло, что над ним поработали. Киллер не торопился. Когда он закончил, вы проводили его вниз, заперли за ним дверь, а потом кинулись к Бурдонову. Вот так всё было, Лида. Я расскажу об этом Мите, потому что он заслуживает знать, кто стоит за смертью его отца.

– У вас нет доказательств. – Она лишь слегка побледнела, и дыхание стало учащенным. – Ни одного. Только ваши старческие бредни.

– Идущий за мною сильнее меня, – задумчиво проговорил Гройс.

– Это вы сейчас к чему?

– Да так… Пришло на ум. Между прочим, это вы сдали мою помощницу Пономареву. Не Мукосеева позвонила ему, когда она появилась, а вы. И это дало ему время подготовиться. Однако это неважно.

Внизу раздались шаги, горничная прошла через холл, не заметив их.

– Если вы станете разносить этот бред, я вас засужу, – сказала Лида, переведя взгляд с нее на Гройса.

Тот усмехнулся.

– Зря вы скалитесь. Вы просто не понимаете, с кем связались. У папы есть отличные юристы. Мы докажем, что вы своей клеветой причинили существенный вред моему здоровью. Я вообще-то вены могу порезать, если Митя меня бросит. Будете потом оплачивать счет из клиники неврозов до конца жизни с вашей пенсии.

– Откуда у меня пенсия, дорогая, – вздохнул старик. – Живу на милостыню и пожертвования.

– И маме скажу, что я соврала насчет энергопрактика. – Лида ткнула в него маленьким белым пальчиком. – Вы меня ввели в заблуждение. Я-то считала, что вы действительно хотите Мите помочь… А вы его просто придерживали для своей этой, как ее… Айнур. Мама вас возненавидит. Знаете, двое Левашовых, которые хотят вас уничтожить… – Она покачала головой. – Если я передам родителям, как вы меня оскорбляли… Они вас просто раздавят. Вы всю жизнь врали и обманывали людей, мне Митя о вас рассказывал. А теперь вдруг заделались праведником? Вам никто не поверит.

Разговаривать больше было не о чем, и Гройс молчал, глядя в окно.

– Ну и чего вы ждете? – с вызовом спросила Лида.

– Пока вы первая покинете меня, моя дорогая. Мне вовсе не хочется получить тычок в спину. Собирай потом старые кости с ваших мраморных ступеней…

Лида изменилась в лице, и стало ясно, что его догадка была близка к истине. Несколько секунд она боролась с собой, чтобы не наговорить лишнего, но воспитание и хладнокровие взяли верх.

– Всего хорошего, берегите себя!

Она взбежала по лестнице и исчезла, оставив на прощанье воздушное облако своего парфюма, легкого и невинного, с нотой зеленых листьев, растертых в пальцах.

* * *

– Это она убила Петю, – сказал Гройс.

Хотели обосноваться, как обычно, в гостиной, но Айнур, едва переступив порог, бросилась на кухню. Пальцы ее пробежались по банкам со специями, как по клавишам фортепиано, задержались на керамической ручке шкафа, погладили тюлений бок холодильника. Гройс посмотрел на это и решил, что ужинать, в порядке исключения, будут здесь.

Прохор возмущенно заорал. Но его заперли и накинули покрывало на клетку. Он притих и только изредка гремел клювом по прутьям, точно каторжник – своими кандалами.

– Неужели призналась? – спросил Маевский.

– Лида опасалась, что я записываю каждое ее слово, и была осторожна. Взгляды и интонацию к делу не пришьешь. Она ошиблась только раз – поведала трогательную историю о том, что пять минут не могла отвести взгляда от тела самоубийцы… Жаль, Митя не присутствовал при нашем разговоре. Теперь она изобретет что-нибудь другое.

– Не так-то это просто, – заметил Никита.

– Напротив, легче легкого. Я бы на ее месте сказал, что, услышав выстрел, не сразу осознал, что это было. Вот такая у меня замедленная реакция. Это ничем не опровергнуть, а подтверждений моей версии нет никаких. Айнур, дорогая моя, присядь.

– Может, хотя бы запеченные овощи, Михаил Степанович?

– Ничего не хочу. Эта хорошая девочка испортила мне аппетит. – Он оглядел помощников и негромко хохотнул: – Вид у нас, конечно… Побитые, но несломленные. Впору снимать художественное кино.

Маевский непроизвольно дотронулся до скулы. Гройс за эти дни пожелтел, как осенний лист, Айнур выглядела изможденной.

– Получается, она будет жить как ни в чем не бывало? – хрипловато спросил Никита. – Заказала человека – и всё в порядке?

– Никто и не говорит, что всё в порядке, – отозвалась Айнур.

– Этот Пономарев по Москве ходит, отверткой размахивает безнаказанно…

– Вот ты бы пошел и написал заявление, – ласково предложил Гройс. – Мол, так и так, был свидетелем убийства, опознал в курьере гражданина Пономарева…

Маевский возразил серьезно:

– Вы не хуже моего знаете, что ни к чему это не приведет. У Пономарева окажется алиби, а также деньги на лучшего адвоката. Я буду очень удивлен, если в итоге не меня закроют за убийство Желтухина.

– Не думаю, что Канторович прислал к Лиде Левашовой именно Пономарева. Слишком ценный кадр, чтобы рисковать им… Нет, отправили человечка попроще. Чутье нашептывает, что убийство Игнатова – тоже его рук дело. Любит огнестрельное оружие, умеет обращаться с замками… Но ты прав насчет того, что наши выкладки никого не интересуют.

– Но вы хотя бы Мите расскажете? – сердито спросила Айнур.

– Мите – расскажу. Но в остальном, дорогие мои, нам придется признать: справедливость не восторжествует. Не отольются кошке ни мышкины слезки, ни мышкины синяки. – Гройс покосился на Маевского. – И еще вопрос, кому больше поверит Митя: своей возлюбленной или старому дурню, который выдумывает россказни о наемном убийце. Дедушка уже в маразме, то-се… – Он покрутил пальцем у виска. – Резюмируем! Домбровский, который чем-то мешал Канторовичу, – в морге. Сам Канторович – на коне. Пономарев по-прежнему при нем. А Лида Левашова избавилась от единственного препятствия на пути к браку с Митей и выйдет за него замуж, предсказываю, ровно через год.

– А нам что остается? – обозлившись, но стараясь этого не показывать, спросил Маевский.

– Бога благодарить за то, что живы остались, – без тени улыбки ответил Гройс. – Отделались синяками, ушибами и попранным самолюбием. Смирение, Никита, – один из самых полезных скиллов, как вы, молодежь, выражаетесь.

– Уже лет пять так никто не выражается.

– Напрасно. Емкое слово, хорошее. В общем, надо уметь с достоинством принимать поражение. – Гройс поднялся. – А теперь я на боковую, чего и вам желаю.

Маевский понял наконец, что не дает ему покоя.

– Получается, хорошая девочка Лида посвистела – и Католик тут же прислал киллера? Просто так? Не слишком ли это рискованно? Почему она не попросила пристрелить его где-нибудь на улице? Дать ему поручение, как Айнур, чтобы выманить из дома, – и грохнуть. Или в его собственной квартире…

– А правда, Михаил Степанович, – неожиданно поддержала его Айнур, – зачем такие сложности?

Маевский почему-то обрадовался, обнаружив, что не в одиночку атакует старика расспросами.

– Очевидно, идея принадлежала Канторовичу. Лиду устроил бы любой исход, лишь бы Петя исчез с ее пути. Католик почему-то настоял на том, чтобы имитировать самоубийство. На улице это сделать сложно, в метро человека можно на рельсы столкнуть, но останутся записи… Они выбрали лучший вариант. Если бы не мы, всё получилось бы.

– У них и так всё получилось, – с горечью заметил Никита.

– Ну, не совсем. Мы-то всё же докопались до правды.

– А что толку? Даже, может, и лучше, если б мы ничего не узнали. Не осталось бы такого противного привкуса.

– Ложитесь спать, – помолчав, сказал Гройс. – Слишком мы все устали, чтобы продолжать этот разговор.

Айнур на ночь уехала к себе. На прощанье неожиданно сказала Маевскому: «Помнишь, в доме у Калинникова… Ты здорово отвлек охранников. Я бы ни за что не сообразила, растерялась. Это было красиво. Ты к ним ко всем находишь подход, я так не умею».

Маевский хотел ответить, что она умеет намного больше, но это звучало как-то по-дурацки, и он застеснялся. Пока обдумывал, как избежать двусмысленности, Айнур собралась и исчезла.

Никита лег, но сон не шел. Он ворочался, пытаясь отвлечься, но в голову лезли воспоминания: гибель Желтухина, безумная вылазка за Гройсом, лакающий из миски шпиц, Зоя, сидящая на крыше… Они сменяли друг друга, словно карусель, неслись всё быстрее и быстрее: Желтухин, Бурова, шпиц, Зоя, Пономарев, матрешка… Маевского уже тошнило от них.

И вдруг он представил Айнур.

Казалось, кто-то провел по его воспаленным мыслям прохладной ладонью. Мельтешение карусели унялось. Остались только ее слова: «Это было красиво».

«Маевский, твоя одаренность работает вхолостую», – говорила Вероника. Ей почему-то нравилось называть его по фамилии. А он, болван, тащился от этого, потому что считал, что таким образом она примеряет ее звучание на себя. Вероника Маевская! «Ты не используешь свой потенциал. Всю жизнь собираешься тачки гонять из Китая?» – «А ты хочешь, чтобы я пошел получать высшее образование?» – «Было бы неплохо. Иначе останешься на всю жизнь солдафоном».

Он не мог представить себя рядом со студентами. И потом, работа отнимала столько времени… Он спать не успевал, какое учиться!

Со временем до него дошло, что Вероника называла его по фамилии, потому что ей не нравилось имя «Никита».

Он начал проваливаться в дремоту, и на границе сна и яви Зоя спросила: «Ты меня не слушал, потому что я некрасивая, да?»

Никита хотел возразить, но уснул.

Проснулся он с ощущением, что видел во сне ответы на все вопросы. Это было чувство наполненности знанием. Никита понимал, что оно иллюзорно. Если вытащить ответы на свет, получится как с тем ученым, который под воздействием опиума записал гениальную мысль, а наутро оказалось, что это фраза «Банан велик, а кожура еще больше».

И всё же, всё же…

Он чистил зубы, отжимался, приседал – и пытался вспомнить.

Как это часто бывает, стоило ему отвернуться, перестать вглядываться в собственную память, точно в колодец, – и наружу выпорхнуло воспоминание. Под утро ему снилась Зоя. Она катала игрушечную машинку по узкому коньку крыши, а вокруг толпились голуби, как пассажиры, ждущие автобуса. Девочка ничего не говорила и даже не смотрела на него. Она толкнула машину, и та поехала, очень неторопливо, и пока она ехала, голуби приземлялись ей на крышу один за другим, и Маевский знал во сне, что они едут в Крым.

Он замер в планке.

«Ты меня не слушал, потому что я некрасивая?»

Маевский плавно перенес центр тяжести и сел. «Я тебя слушал, Зоя. Но ведь о видео рассказала мне не ты». Он снова услышал сипловатый голос механика, рассказывающий, что Зоя записывала рилсы и Борис Игнатов именно в это время пошел к ней… «Заинтересовался», – так сказал Марсель.

Маевский вернулся в ванную и окунул лицо в холодную воду. «Это еще ничего не значит, – сказал он себе, пытаясь унять сердцебиение. – Надо всё проверить».

На скорую руку пожарив яичницу, Никита поел, не чувствуя вкуса, и помыл посуду. Потоптался под дверью спальни Гройса и наконец не выдержал. Оставил ему сообщение: «Поехал к Борису Игнатову, есть одна идея. Выехал в семь пятнадцать». На самом деле часы показывали пять минут восьмого. «Я десять минут шнурки завязывал», – в свое оправдание сказал Маевский. Он понимал, что время слишком раннее, но оставаться на месте больше не мог.

Насчет Игнатова Никита тоже слукавил. Он бросил машину в том месте, где они с Зоей пробирались на территорию училища. Протиснулся сквозь прутья ограды, но на этот раз не застрял.

Трава утопала в росе. Джинсы мгновенно промокли до колен и отяжелели. Маевский шел между яблонями и размышлял, есть ли тут охрана.

Ему повезло – никто не выскочил, не поднял крик. Он обогнул кирпичный угол и оказался перед синими воротами.

«Ну и чего приперся, идиот? Делать ему больше нечего, как в половине восьмого Матильду свою ремонтировать».

– Ничего себе, товарищ следователь, ты ранняя пташка, – раздался сзади голос.

Никита обернулся и расплылся в улыбке.

– Игорь Иванович! Я боялся, придется здесь куковать до обеда. Номер у вас не сообразил взять.

– Да какое! Это я еще сегодня припозднился…

Механик был в том же комбинезоне, только бандану сменил на ярко-желтую. Войдя в гараж, Марселин щелкнул выключателем. Вспыхнули лампы по периметру и в центре. Машина была затянута чехлом и напомнила Никите клетку с попугаем, накрытую покрывалом.

– Если ты в такую рань приехал, дело у тебя безотлагательное, надо думать. Что случилось?

Маевский собрался с мыслями.

– Борис Игнатов что-нибудь оставлял у вас, Игорь Иванович?

Тот почесал в затылке, напустив на себя простоватый вид.

– Шапку однажды забыл, вернулся на следующий день… А больше вроде бы ничего.

Никита чуть не брякнул, что актер из механика хреновый. Но он уже ошибся в самом начале разговора, задав прямой вопрос. Не хватало еще оскорблений.

– Я ведь до того, как прийти к вам вместе с Зоей, побывал у Игнатова… – неторопливо начал Маевский. – Мне надо было кое-что уточнить у его жены… то есть вдовы. А у него дома, как оказалось, полный дурдом. Вдова мне прямым текстом сказала, что постоянно проверяла телефон Бориса.

– Женщину можно понять, – нейтрально заметил Марселин. – Боря ходок был, по слухам, знатный.

– И еще Зоя упомянула… – Маевский не дал себя сбить с мысли, – что даже кефир Борису невозможно было купить без скандала.

– Ну кто ж Боре виноват, что он порядок не мог навести в своем курятнике? Его бабы даже сюда пытались заявляться.

– Ого! – с полувопросительной интонацией сказал Никита.

– Было дело. Набежали как-то фурии, то ли две, то ли три, уже не помню… Я еле-еле ворота успел закрыть, как средневековый крестьянин перед атакой вампиров.

– А они?

– Всю ночь зубами щелкали, выли и по воротам когтями скребли…

– А дальше что?

– Наутро сдохли, – невозмутимо сказал механик.

Маевский хрюкнул.

– А ведь человек эту жизнь себе своими руками выстроил, вот что удивительно… – Марселин вышел на воздух и закурил.

– Игнатов пытался что-то исправить. – Никита последовал за ним. – Когда он говорил вам, что чувствует себя перчаточной куклой…

– Побег задумал, что ли?

– Что-то вроде этого. И я вот сидел, думал… Понимаете, Игорь Иванович, Борис действительно кое-что запланировал. Мы думаем, что из-за этого его и убили. Он всё подготовил, только не успел реализовать. – Никита врал, но старался держаться вдоль правды. – Беда вот в чем: нигде нет и следа подготовки к побегу. Знаете, как в «Побеге из Шоушенка»: дыра в стене за плакатом с девушкой, специальный инструмент, земля в карманах робы… Ничего нету. А эти следы помогли бы выйти на тех, кто его убил.

Здесь самое время механику было спросить, при чем здесь он. Но Марселин слушал молча.

– Я всё думал, где Игнатов мог бы спрятать следы своих приготовлений. И получалось, что дома – никак! Без вариантов. Его там каждый вечер ждал такой шмон, что боже упаси. Ничего не скроешь. И в телефоне его женщины рылись, и карманы обшаривали… Потом я подумал про Зою. Может, Игнатов ей что-то оставил? Но Зоя – маленькая и любопытная. Она обязательно полезла бы смотреть, что там такое. Борис так о ней заботился, что даже наследство ей отписал… Нет, он побоялся бы ее подставить.

– А ты, значит, считаешь, что эта подготовка, следы эти, как ты их назвал, – это непременно подстава?

Никита поднял голову и встретил взгляд механика.

– А как иначе, Игорь Иванович, – негромко сказал он, не отводя глаз. – Если Бориса из-за его побега и застрелили…

Механик старательно затушил сигарету, но в гараж не вернулся: стоял, заложив руки на спину, провожая взглядом ранний полупустой трамвай.

– Я думаю, он оставил эту вещь вам, – негромко сказал Никита. – Наверное, велел отнести в полицию в случае своей гибели. Или опубликовать, если это текст. Вы этого не сделали, и я вас понимаю. Я бы, наверное, тоже не стал.

– Почему это? – с неестественным смешком спросил Марселин.

Маевский вспомнил убийство детектива и очень искренне сказал:

– Страшно до усрачки. На ровном месте такие проблемы огрести? Ну его нафиг.

– Ну тоже верно… – пробормотал тот, как будто они спорили о чем-то.

– Но вы были Игнатову благодарны. Он вам денег давал. Не мешал ничем… Да и вообще, похоже, мужик был незлой и безвредный… Вы, наверное, спрятали ту вещь, которую он вам дал. Хотели выкинуть, но удержались. Как-то это было нехорошо по отношению к памяти покойного. Решили – потом разберетесь. Я бы так поступил, по крайней мере.

– Я – не ты.

– Неужели выкинули, Игорь Иванович? – с тоской спросил Никита. – Нету у нас других зацепок. Только эта. Иначе люди, которые его убили, будут гулять на свободе. Никто никакого наказания не понесет, даже самого ерундового. Раздавили человека, точно клопа, – и хоть бы хны. Неужели вам самому это все не противно? Игнатов же для вас был пусть не другом, но ведь не совсем чужим человеком… – На мгновение он и сам поверил, что должен расследовать это преступление по долгу службы.

– Ты меня чего агитируешь-то! – В голосе механика прорезалась злость.

– Отдайте, а? – попросил Маевский, ни на что особенно не надеясь.

Марселин посидел еще немного, поднялся и ушел в гараж. Скрипнула, закрываясь, тяжелая дверь.

«Ну вот и поговорили, – мысленно сказал Никита. – Молодец, Маевский. Гордо несешь знамя максимально бесполезного недоумка». Намокшие джинсы холодили ноги. Он представил, как будет продираться через прутья, и вздохнул.

Дверь снова заскрипела, тяжело и с натугой.

– Давай только сразу договоримся: я ни при чем. Нигде не фигурирую, ни в каких протоколах не расписываюсь. Если хочешь, скажи, что ты под диваном у Игнатова его нашел. Где угодно, только не у меня.

Никита, не веря себе, перевел взгляд с механика на то, что лежало в его ладони. Медленно, словно подносил руку к змее, взял телефон, завернутый в пакет.

– Когда он вам это передал?

– Десятого мая.

– Офигеть, – выдохнул Маевский.

– Он записывал прямо здесь, – сказал механик. – Под яблоней на заднем дворе уселся и стал наговаривать. Спросил у Зои, сколько времени может храниться видео в телефоне… Ему взбрело в голову, что через полгода карта памяти очищается и всё удаляется. Зоя объяснила, что это ерунда. А, еще дала палку для селфи. Чтобы искажений не было. – Он помолчал и добавил: – По лицу вижу, хочешь спросить, смотрел ли я запись. К телефону я не притрагивался. Завтра собирался сбросить его в канализационный люк. Даже представлять не хочу, что за бомбу замедленного действия Борис мне оставил в наследство.

Обратно Никита ехал с такой осторожностью, с какой не ездил ни разу в жизни. Пакет с телефоном он сунул за пазуху, как раненую птицу. Его не покидал страх, что именно сейчас, когда он везет находку старику, в него врежется камаз и размажет по обочине. Но до своего переулка он добрался без происшествий.

В квартире пахло кофе. Айнур выглянула из кухни, вопросительно взглянула на Маевского.

– Айнур, я, кажется, нашел кое-что… – Никита старался не выдать волнения. – Где Михаил Степанович?

– Он только позавтракал.

Старик сидел в кресле, чисто выбритый, в отглаженном домашнем костюме, и выглядел лучше, чем накануне.

– В следующий раз я тебя запру на ночь, – ворчливо сказал он. – Что за фокусы такие?

– Михаил Степанович, вы не ругайтесь пока, вы послушайте…

Маевский протянул ему телефон и выложил весь разговор с механиком. Гройс развернул пакет и покачал сотовый в ладони, будто взвешивая.

– Это ты его включил?

– Включил и посмотрел, – без особого раскаяния сказал Никита. – Он без сим-карты. Я думаю, Игнатов планировал его использовать только в качестве хранилища для своего видео.

Он действительно посмотрел запись, как только уселся в машину. Заблокировал двери, огляделся и включил воспроизведение. Видео длилось восемь с половиной минут. Когда оно закончилось, Маевский переснял его своим телефоном.

– Почему не отправил сразу мне или Айнур?

– Испугался, что ваши почту и телефоны Католик взломал и отслеживает, – признался Маевский.

– В другой раз не рискуй. Нет у них таких возможностей. Почту – еще куда ни шло, это задача без звездочки, а с телефоном им пришлось бы повозиться.

Айнур беззвучно появилась у него за спиной и кивнула на телефон:

– Что здесь?

– Сейчас увидим…

Гройс надел очки, отодвинул сотовый на вытянутой руке и открыл папку с фотографиями. В ней лежало единственное видео.

«Я делаю эту запись на случай, если меня убьют, – раздался низкий голос Игнатова. – Если Александр Пономарев все-таки до меня доберется. Я, Борис Игнатов, находясь в твердом уме и трезвой памяти, хочу заявить следующее…»

В восемь с половиной минут Игнатов уложил всю свою историю.

«…В течение двух лет я втирался в доверие к разным людям. Врал, что мои экстрасенсорные способности позволяют видеть их прошлое. На самом деле все детали и эпизоды, которые я им выдавал, мне сообщали заранее. Пономарев подкупал их водителей, горничных… Даже секретарей. После того как мне начинали доверять, я мог управлять этими людьми. Что им передавать, мне тоже диктовал Пономарев. Обычно это касалось бизнеса, но не обязательно. Например, Пономарев приказал мне передать клиенту, что нужно устроить брак между кланами. Или как-то раз мы сделали так, что одну развивающуюся социальную сеть просто прихлопнули. Два дня назад я посоветовал, кого выбрать в партнеры для крупной фирмы. Я делал вид, что беру эту информацию из ноосферы. Мне верили. Я же семейный экстрасенс, это не просто случайный человек со способностями…»

«Семейный экстрасенс, зашибись», – подумал Маевский.

Из телефона зазвучали фамилии. «…Троянов, например. Поскребышев Валентин, депутат Госдумы, – устало говорил Игнатов. – С кем-то из них общался я, с кем-то другие, но смысл в том, что они все подконтрольны одному человеку. Я, кстати, не уверен, что это Пономарев. Он напрямую со мной работал. Доказательств у меня нет, всё на уровне личных разговоров было, но те, про кого я рассказываю, они сразу поймут, что это всё правда».

Услышав фамилию «Нутрихин», Гройс коротко присвистнул.

«Даже не знаю, как закончить, – сказал Борис. Он смотрел в камеру сверху вниз, и за ним сквозь крону яблони синело небо. – Надеюсь, жив останусь, всё хорошо будет. А вообще затрахало меня это всё конкретно. Пусть уже кто-нибудь это найдет и обнародует. Игорь, если ты это смотришь – отнеси в следственный комитет, понял? Не вздумай выкинуть! А то знаю я тебя, перестраховщика». Игнатов широко ухмыльнулся напоследок, и ролик оборвался.

Гройс потер переносицу.

– Никитушка, сказать, что ты молодец – значит ничего не сказать.

– Да чего там… – пробормотал Маевский. – Просто сопоставил факты. Должен был раньше это сделать. – Он поймал восхищенный взгляд Айнур и спохватился, что так и сидит в мокрых по колено джинсах.

– Братцы, вы осознаете, что это значит для нас? – Гройс помахал телефоном.

– Мы это в прокуратуру отнесем? – спросила Айнур.

Маевский недоумевающе уставился на нее:

– Нет, конечно.

– Почему?

– Ты думаешь, что потом будет? Расследование, разоблачение Канторовича и громкое судебное дело?

– Думаю, да.

– Нет, Айнур. Просто один ушлый следователь вдруг приобретет виллу на Лазурном Берегу, а Канторович будет продолжать свое шоу, во всех смыслах. Даже Пономарева не посадят.

– Это ты так считаешь! А если всё будет по-другому?

– Десять процентов против девяноста. Нормальное соотношение, по-твоему? Стоит рискнуть?

– Они же нашли убийцу Домбровского в тот же день! И Калинникова тоже арестовали, а вы говорили, у него связи…

– Во-первых, не арестовали, а задержали. Как задержали, так и выпустят. Мы еще до конца этот спектакль не досмотрели. Во-вторых, Калинников – списанный актив. Он не хитрый, а тупой. Не сравнивай его с Канторовичем.

– И что ты предлагаешь? – резко спросила Айнур. – Шантажировать этой записью твоего хитроумного Канторовича? Как Селиванов? Получить очень много денег, чтобы потом нас перестреляли, как куропаток?

– Я что, по-твоему, жадный идиот? – обозлился Маевский.

– Селиванов не был жадным идиотом!

– Селиванов был очень жадным идиотом! А эту запись надо разослать тем, кого назвал Игнатов! Всё остальное они сделают без нас.

– Ты получишь трупы Пономарева и Буровой, только и всего! Про Канторовича Игнатов ничего не говорит, он и не догадывался о его роли…

– Две отрубленных башки дракона из трех? – Маевский сделал вид, что задумался. – А знаешь что? Меня устраивает!

– А меня – нет!

В пылу спора оба совершенно забыли о Гройсе.

– Канторович абсолютно всё оборачивает в свою пользу. – Маевский старался говорить спокойно и взвешенно. – Если прокуратура начнет копать, вскроется, что мы с Михаилом Степановичем участвовали в похищении матери Калинникова. Ты к этому хочешь привести?

– Ты попался один раз на удочку и теперь считаешь, что его вообще невозможно победить.

– С меня, дурака, спрос небольшой! А вот Михаил Степанович, – Никита рассерженно ткнул в старика, – умнее раз эдак в тысячу. И он тоже попался!

– Канторовичу просто повезло!

– Нет, ему не просто повезло! Он ничего не делает просто так. Михаил Степанович, ну скажите вы ей, то есть Айнур! – взмолился Маевский.

Гройс смотрел в пространство перед собой остановившимся взглядом.

– Михаил Степанович? – испуганно спросил Никита.

Айнур взлетела с подлокотника кресла и метнулась к старику. Маевский кинулся в противоположную сторону, к аптечке. Одновременно Гройс пришел в движение.

– Сядьте оба! – непривычно жестким голосом приказал он. – Тихо! Ни слова.

Никита и Айнур замерли. Переглянулись, точно дети, и на цыпочках вернулись на свои места.

Гройс молча вертел в пальцах кофейную ложечку. Он прикрыл глаза, ложечка описывала круги всё быстрее и быстрее, пока не превратилась в серебристый круг, похожий на циферблат. Старик замер. Маевский украдкой взглянул на его руку и обалдел: ему показалось, что и пальцы Гройса стали неподвижны, а ложечка вращается сама по себе. В полной тишине что-то звякнуло. Никита очнулся и обнаружил, что ложечка отлетела в сторону, а Гройс сидит в своем кресле и смеется.

– Оборачивает в свою пользу, значит, – хрипло сказал он. – А ведь я должен был раньше это сообразить. Оборачивает, разумеется. Отсюда и его желание прикончить Петю в доме Левашовых, хотя это было сопряжено со значительными трудностями. Имитация самоубийства! Канторович расстарался не просто так.

Маевскому эта речь показалась бессвязной, но Айнур подалась к старику, и глаза ее заблестели:

– Это из-за Лиды! Так, да? Воденникову пришлось убить, а терять Левашова им не хотелось!

– Именно!

– Да о чем вы? – взмолился Никита.

Гройс повернулся к нему:

– Я готов дать руку на отсечение, что убийца, которого впустила хорошая девочка Лида, имел на себе простенькую мини-камеру. Странно, что мы не догадались раньше. Это же очевидный ход! Камера фиксировала всё, что происходит, – кроме лица киллера. Лида открывает дверь, провожает его наверх, отдает ему отцовский наградной пистолет, дожидается, пока он убьет Селиванова… У Канторовича имеется запись, доказывающая, что девушка участвовала в убийстве.

– Но ведь и его человек в этом участвовал, – неуверенно возразила Айнур.

– Во-первых, его лица не видно. Во-вторых, нам неизвестна его судьба. Возможно, от него уже избавились. А вот шантажировать Левашова-старшего преступлением дочери… – Гройс коротко усмехнулся. – Попади эта запись ко мне, я бы непременно использовал ее как инструмент давления. Но делать это надо было раньше. Сейчас-то что… Время ушло.

Маевский озадаченно взглянул на Айнур. Она ответила таким же непонимающим взглядом.

– Михаил Степанович, что вы имеете в виду? – спросил Никита. – Почему ушло?

– Да, и при чем тут Левашов?

Гройс вздохнул и придвинул свою трубку. Он долго набивал ее табаком, раскуривал, и всё это время Айнур с Маевским ждали, не произнося ни слова. Никиту не оставляло ощущение, что он вот-вот услышит то, что прольет свет на эту историю с самого начала.

И когда старик заговорил, так оно и оказалось.

* * *

Айнур сказала, что ей нужно кое-что на рынке, и сбежала из дома. От помощи Маевского отказалась – ей хотелось побыть одной.

Спускаясь по ступенькам, она думала, что каждый день видела фотографию Гройса на фоне гостиницы «Чайка». Его улыбку. Выражение лица, какое бывает у счастливых, довольных людей. Но ни разу ей не пришло в голову, как много он утратил, потеряв это место.

Ее способность, которую Гройс называл даром, именно здесь ей отчего-то изменила.

Выйдя из подъезда, она лицом к лицу столкнулась с Митей Селивановым.

– Здравствуйте, – сказал он, прищурившись. – Я вас помню. Вы – Айнур.

Ее имя редко запоминали с первого раза.

– Здравствуйте.

– Михаил Степанович дома? Он звонил, сказал, что хочет мне кое-что рассказать.

– Да, он дома. – Айнур неловко кивнула и стремительно пошла по переулку, чтобы он не успел ничего спросить у нее.

Два часа на рынке измотали ее, но освободить голову так и не удалось. Признавшись себе в этом, она повернула домой, малодушно надеясь, что Митя уже ушел.

Расчет не оправдался. У подъезда она увидела сгорбленную фигуру. Митя сидел, согнувшись, обхватив голову руками. Айнур овладело искушение молча проскользнуть мимо. Близко сталкиваться с чужим горем мучительно, а сейчас у нее совсем не было на это сил.

Она остановилась перед ним и стояла до тех пор, пока он не поднял на нее безжизненный взгляд.

Когда Айнур впервые встретила Митю, он показался ей сумасшедшим. Сейчас он выглядел роботом, автоматоном. Глаза у него были пустые, как выпотрошенные рыбины.

– Если бы не я, – медленно выговорил Митя, – отец был бы жив.

Айнур вздрогнула. Она годами повторяла себе эти слова. «Если бы не я, отец был бы жив. Это я не сумела переубедить его. Я не заставила его лечиться у врачей, а не у шарлатана. Он умер из-за меня».

– При чем здесь вы? – резче, чем следовало, спросила она.

– Моя девушка заказала убийство моего отца. Я ее выбрал, значит, я виноват.

– Вы не выбирали за нее, как поступить.

Он покачал головой и даже нашел в себе силы усмехнуться:

– У меня ведь сложилась целая теория. Я представлял, что каждый из нас находится в зорбе – это такой большой прозрачный шар, мы с Лидой катались в зорбах, когда были в горах. Папа выстроил свой шар из любви ко мне и уверенности, что лучше меня знает, как мне быть счастливым. И Лидин шар, как я думал, тоже состоит из любви. Мне представлялось, что в мой собственный шар можно втянуть и папу, и Лиду, что свойство транзитивности сработает и у них: раз каждый любит меня, то и друг друга они полюбят, нужно лишь дать им немного времени. И вот их шары разбиты, а мой собственный катится в пропасть. Туристы время от времени погибают в этих шарах, вы знали?

Митя сцепил пальцы в замок. Айнур задержала взгляд на его руках и ответила:

– Знала. А еще в них очень душно. Ваш отец погиб бы даже без вмешательства Лиды. Те люди, которые убили его сообщников, в конце концов добрались бы и до него. Она просто сократила им путь. Я видела их и знаю, о чем говорю. Вы меня простите, но ваш отец переоценил себя. Ввязался в игру, в которой он не смог бы победить. У него не было шансов. Но ему очень хотелось больших денег, и он решился сыграть.

– И даже эти деньги ему нужны были для меня. Он сделал это, потому что желал мне безбедной жизни.

– А еще – собственного дома, – не меняя интонации, сказала Айнур. – Вы были центром его жизни, это правда. Но если убрать вашу фигуру из уравнения, окажется, что ваш отец поступил бы точно так же и без вас. Он мечтал о собственном доме. Мечтал быть свободным, ни на кого не работать. Он все равно шантажировал бы этих людей, нравится вам это или нет. И они все равно убили бы его.

В лице Мити появилось подобие живого человеческого чувства. Он уставился на девушку почти с гневом.

«Мой отец пошел бы за целителем, что бы я ни сказала. Не существовало таких слов, которые остановили бы его. А если существовали, их должна была произносить не я».

– У вас всё будет хорошо, – уже мягче сказала Айнур.

– Господи, да откуда вам это знать?!

– Я вижу ваши руки.

Митя посмотрел на свои руки и снова на нее.

– Читаете по заусенцам рисунок судьбы?

– Когда вы пришли к Михаилу Степановичу, ногти у вас были обкусаны до мяса. А сейчас они выглядят почти нормально. Три недели – и вы уже не тянете пальцы в рот всякий раз, когда вспоминаете об отце. Это хороший срок. После гибели моего папы я грызла ногти четыре года.

Митя медленно повернул ладонь, разглядывая ее, как чужую.

– Вот поэтому у вас всё будет хорошо, – повторила Айнур. – Просто не сразу. – Она перехватила поудобнее сумку и, не прощаясь, пошла к дому.

Голос Мити догнал ее у двери.

– А у вас? – Он поднялся и сделал шаг к ней. – У вас в конце концов всё стало хорошо?

Айнур подумала и кивнула.

– На это потребовалось время, но – да, стало.

В его глазах что-то изменилось. Из оловянных пуговиц они стали живыми. Тяжелая дверь подъезда щелкнула, Митя остался снаружи.

– Просто потребовалось время, – повторила она и нажала кнопку вызова лифта, отведя взгляд от колечек пластыря на указательном и большом пальцах левой руки.

* * *

Ян Канторович вышел из ресторана и задумался. День был желто-голубой, как синица, ясный и говорливый. По Пятницкой вверх и вниз шли хорошо одетые люди, и Канторович решительно постучал в окно припаркованной машины.

– Ой, Ян Владимирыч, извините! – Сонный водитель тер глаза. – Не заметил, как вы подошли…

– Поезжай в «Грозу» без меня.

– А вы?

– Прогуляюсь до Новокузнецкой, а там на метро.

– Точно? Могу возле метро вас подхватить.

– Не надо. – Он махнул рукой и пошел, не дослушав шофера. Ему не хотелось упускать ни одной минуты этого чудесного дня.

Утром он побывал у следователя, который вел дело об убийстве Домбровского, и убедился, что вне подозрений. Да и с чего бы, собственно говоря… Он даже не занял место Домбровского. Хотя мог, мог… Ничего сложного. Но лезть на ярмарочный столб к восторгу публики станет только дурак.

Перед Климентовским переулком Кантор замедлил шаг, пропуская толпу – и свернул налево. Это был его привычный маршрут: всегда, оказываясь поблизости, он заходил в церковь. Из окон забегаловок доносились звуки радио, несколько парней с щитами «живой рекламы» курили во дворике пивной. Над переулком возвышался его любимый красно-белый храм. Мимо текли нескончаемым потоком люди, но внутри было тихо.

Он полюбовался небесно-голубой росписью потолка в приделе и прошел к алтарю. Над ним стоял, как вода, темный воздух. Поднимаясь к куполу, воздух светлел, а под окнами живую толщу его пронизало сияние. Каждый раз эта картина поражала Кантора. Он смотрел, пока не заболела шея, и наконец отошел к скамейке возле стены.

«Враги человеку домашние его». Под сводами храма цитата из Евангелия звучала уместно, как нигде больше. Кантор знал трактовку, мог цитировать и профессора Лопухина, и Феофилакта Болгарского, но у него было собственное приземленное понимание этого стиха. Кто подставит, когда не ждешь? Кто лишает сил и отнимает возможность сопротивления? Александр Левашов не догадывается, что ходит с ножом в спине. И кто, позвольте спросить, воткнул в него нож? Любимое дитя.

Что и требовалось доказать.

Довольный своим нехитрым умозаключением, Кантор вытянул ноги. Он, конечно, сильно рисковал, положившись на то, что девчонка поступит, как договаривались. Она могла перепугаться и в последний момент всё выложить отцу. Пономарев, между прочим, предупреждал, что так и случится. «Записала компромат на собственного дворецкого, – сказал ему Кантор, – раздобыла твой номер, провела с тобой переговоры так успешно, что ты ко мне прискакал в тревоге, – и всё это для чего? Чтобы слиться в последний момент? Она очень продуманная девочка, Саша. Я, может, тебя уволю, а ее возьму на твое место!» Он шутил, но и впрямь подумал в тот момент, что к малютке необходимо присмотреться. Будущая жена будущего математического гения… Нет-нет, многообещающая история. Он чувствовал большой потенциал в Лиде Левашовой. Не догадывающейся, что ее участие в убийстве Петра Селиванова, так сказать, задокументировано.

Камера крошечная, не больше булавочной головки.

«Да здравствует технический прогресс», – мысленно сказал он, обращаясь к святым в золотых окладах. Икона напротив привлекла его внимание. Сначала Кантор скользнул по ней равнодушным взглядом, но почти сразу вернулся и уставился на знакомое лицо.

У преподобного Серафима Саровского были черты Бориса Игнатова.

Он встал, не веря своим глазам, подошел ближе и нацепил очки. Сбоку это, несомненно, был святой: тонкий нос, раздвоенная борода… Но стоило отойти на шаг, поменяв угол зрения, и сквозь лик проступало скуластое лицо экстрасенса.

Кантор попытался бы разобраться, с чем связан этот удивительный эффект, но ему вдруг стало не по себе. Он был чужд всему мистическому – в конце концов, он сам торговал мистикой, – но смотреть на Игнатова было неприятно.

Храм внезапно утратил все свое очарование.

Кантор быстро пошел к выходу, не оборачиваясь, и даже забыл напоследок перекреститься, хотя обычно соблюдал ритуалы. Оказавшись на улице, он помотал головой, стряхивая наваждение. Пригляделся к лицам прохожих, Игнатова ни в ком не опознал. «Слава богу, значит, не спятил», – шутливо поздравил он себя и направился к метро.

Но благодушное состояние исчезло безвозвратно.

Приехав на Студеную, Кантор закрылся в своем кабинете и стал просматривать смонтированные материалы. Спустя полчаса он и думать забыл о странном явлении в храме: работа занимала все его мысли. Внимательность и дотошность всегда были его отличительными чертами. Делая пометки, он увлекся и повеселел, даже начал напевать, отбивая ритм пальцами по столешнице, и в конце концов сшиб на пол ручку. Ян наклонился, чтобы поднять ее, и над его головой знакомый голос проговорил:

– Я делаю эту запись на случай, если меня убьют. Если Александр Пономарев все-таки до меня доберется. Я, Борис Игнатов, находясь в твердом уме и трезвой памяти, хочу заявить следующее…

Кантор дернулся и ударился затылком о стол. Шипя от боли, он уставился на монитор. Борис Игнатов, глядя ему в глаза, рассказывал о своем участии в мошенничестве. Перечислял свои грехи. Выкладывал фамилии.

Но не меньше, чем выступление Игнатова, Кантора поразило, что кто-то ухитрился взломать защищенную сеть. Это было вторжение, объявление войны. Впервые за много лет он растерялся, не зная, что предпринять. В голове толкались и отскакивали, как бильярдные шары, сумбурные мысли.

Зато стало ясно, что портрет Игнатова в церкви не был ни игрой света, ни плодом его воображения. Всего лишь остроумный фокус – и только.

Эта мысль, как ни странно, привела его в чувство. Кантор поднял ручку, аккуратно пристроил ее в ящик и дослушал запись до конца. Экран моргнул черным – и вернулась прежняя картинка.

Почти сразу раздался телефонный звонок. Кантор понимал, что так и будет, но все-таки вздрогнул.

– Слушаю?

– Здравствуй, Ян Владимирович, – сказал насмешливый старческий голос.

– С кем имею честь?.. – осведомился Кантор.

– Встречались в «Грозе». Ты меня водичкой отпаивал с трогательной заботой.

– Михаил Степанович! – Он быстро вернулся к привычной модальности разговора. – Сколько лет, сколько зим…

– Ты человек занятой, надолго отвлекать не стану. Тебе надо Домбровского оплакать, молебен заказать…

К Кантору почти вернулось душевное равновесие.

– Отвлекай уж, раз позвонил.

– Был такой Борис Игнатов, упокой Господь его грешную душу… – неторопливо сказал старик. – Порядочным человеком я бы его не назвал. Но один честный поступок он все-таки совершил. Записал видео, в котором изложил подробности аферы, что вы годами проворачиваете. О своей роли он тоже рассказал без утайки. Будь Игнатов жив, пошел бы под суд за мошенничество. Хотя состав непростой… Адвокаты бы порезвились.

– Ближе к делу, – попросил Кантор.

– Я и так ближе некуда. Вы пережали Игнатова, и ему сорвало резьбу. Никого он не пощадил в своей предсмертной речи: ни себя, ни остальных ваших актеров погорелого театра. Я же сказал, что запись сделана за день до его смерти? – спохватился Гройс. – Или забыл? Память уже ни к черту…

– И память, и когнитивные способности уже не те, – посочувствовал Кантор. – Запись, которую ты мне прислал, – это дипфейк. Фальшивка. Нынче любой программист может сбацать такую за полчаса. Игнатов снимался ой как много. Фальшивок с ним налепить – как нечего делать. А ты носишься с ней, как деревенский дурачок с фантиком…

– Именно эти справедливые слова ты, Ян Владимирович, и скажешь Кобзареву, Ильичеву, Поскребышеву, Троянову и иже с ними, – мне лень тебе весь список зачитывать, уж не обессудь. Так и скажешь им: мол, фальшивка это, люди добрые, не берите в голову.

Кантору показалось, что в лицо ему плеснули грязью. В эту секунду он остро пожалел, что Игнатов умер легкой смертью. Не пулю он заслужил, а пономаревский подвал на недельку-другую…

Он на мгновение прикрыл глаза. Время – вот чего не хватало! Перевести дух, осмыслить, что делать с записью, как выцарапать её у Гройса…

– Ты там еще? – осведомился голос в трубке. – Или в обмороке лежишь?

– Воды мне, воздуха, – проговорил Кантор слабым голосом. И уже нормально добавил: – Где ты запись раздобыл?

Ему нужно было выиграть хотя бы несколько минут. Гройс назвал всего четыре фамилии, но Кантор не обольщался: Боренька, гнида, в своей записи упомянул всех, кого знал. Гройс заполучил флеш-рояль.

– Ну, где-то раздобыл, как видишь, – неопределенно отозвался старик. – Давай-ка ближе к делу. Мне от тебя кое-что потребуется…

Кантор впервые в жизни ощутил себя прижатым к стенке. Домбровский собирался расправиться с его детищем, но это случилось не вдруг, да и для Вити у него имелись рычаги давления. Вспомнив про рычаги, Кантор собрался:

– Не бережешь ты своих, Михаил Степанович. Ни Маевского, ни Касимову…

– А нету больше никаких Маевского и Касимовой, – легко отозвался старик. – Один раз ты сыграл на этом, второй раз не выйдет.

– Врешь! И врешь по-детски, без выдумки. Но даже если и так. Ты-то есть?

– А что тебе пользы от меня? – удивился Гройс. – Или твоему блестящему воображению рисуются сладострастные картины моих мучений? Внесу ноту реализма в твои фантазии. Как только я исчезну – или кто-то из моих помощников, если уж ты все-таки решишь до них добраться, запись Игнатова будет разослана по списку всем, кого он назвал. А список, Ян Владимирович, не маленький… Будешь носиться, как волк за яйцами в небезызвестной игре, пытаясь перехватить мое письмецо…

– Ничего, я справлюсь, – нежно отозвался Кантор. – Ты бы подумал о том, что от тебя всё происходящее к тому моменту будет космически далеко…

– Слабенько блефуешь, я ожидал от тебя большего. Нет тебе смысла от меня избавляться, от меня дохлого будет в тысячу раз больше вони, чем от живого. Ты в этих испарениях задохнешься. А так я готов пообещать, что видео Игнатова дальше меня не пойдет и останется гарантией моей и моих помощников безопасности…

– И-и? – вопросительно продолжил Кантор.

– А за это ты отдаешь мне дочку Левашова.

Кантор замолчал. Он был готов к чему угодно, кроме этого.

– Видео, – пояснил Гройс, когда пауза затянулась. – На котором она мило общается с убийцей Селиванова.

– Не понимаю, о чем ты говоришь…

– Понимаешь. Согласись, это небольшая плата за то, чтобы ролик не распространился по всем пабликам.

От злости Кантор забыл об осторожности.

– Лиду Левашову ты не получишь, – отчеканил он. – Она мне нужна.

– Плевать я хотел на то, что тебе нужно, – с нескрываемым удовольствием сказал Гройс. – Запись с ней пришлешь мне в течение часа на этот номер. И можешь считать, что мы в расчете.

На первый взгляд, старик требовал немногое. Кантор понимал, что взломать внутреннюю сеть телекомпании – это вопрос техники, и даже уже приблизительно прикидывал, как бы через Гройса выйти на такого ценного специалиста-хакера и прибрать его к рукам… Но все эти расчеты не избавляли от чувства унижения. Гройс как будто материализовался в его кабинете, щёлкнул хозяина по носу и исчез, оставив легкий запах серы.

Кантор вспомнил слова Марины Буровой и не удержался:

– Свинья, поедая труп человека, не может переварить только его тазобедренную кость. Тебе доводилось об этом слышать? Всё остальное утилизирует, если можно так выразиться, без остатка.

Вульгарная угроза, Кантор это понимал. Но отпустить старика победителем он не мог.

– Это широко растиражированная чушь, – равнодушно ответил Гройс. – Если бы ты смотрел что-нибудь, кроме продукции вашей телекомпании, ты бы это знал.

И отключился, не дожидаясь ответа.

* * *

Видеозапись пришла Гройсу на телефон через пятнадцать минут.

Гройс просмотрел ее всю, до конца. Смерть Пети Селиванова выглядела обыденной и нестрашной, как в компьютерной игре.

Айнур отказалась смотреть. А Маевский сидел рядом с ним. Он не вздрогнул, когда раздался выстрел, но окаменел.

– Первый раз вижу, как убивают, – негромко сказал он, когда все закончилось. – Михаил Степанович, вы действительно ничего не сделаете с Кантором?

Гройс отодвинулся, снял очки и посмотрел на Никиту.

Хороший парень. С идеалами, что даже странно для мальчика его возраста. Другой после освобождения из дома Пономарева усвистел бы в закат, только его и видели. А этот еще в берлогу Калинникова полез вслед за Айнур.

Сам придумал фокус с портретом Игнатова в церкви, Гройс его только слегка направил в нужную сторону, и сам же реализовал.

Нельзя оставить его без объяснений. Такого он не заслужил.

Беляшик проснулся, приковылял со своего места, ткнулся в ноги.

– Ступай к Айнур, там тебя накормят.

Гройс подтолкнул его под пушистый зад, и Беляш послушно засеменил в сторону кухни.

– Михаил Степанович, они ведь не перестанут. – Маевский говорил так, словно Гройс сам этого не понимал. – Канторович, Бурова и Пономарев… Они столько народу положили! И столько же еще положат, если понадобится. И что – никакого наказания? Мы их даже не остановим? У нас есть все возможности – а мы просто отсидимся?

Старик протер очки.

– Ну хорошо. Что ты предлагаешь?

– Разослать видео Игнатова по всему его списку! – с горячностью сказал Маевский. – Всем тем, кого Канторович окучивает без их ведома! Всем этим депутатам, предпринимателям, замминистрам, директорам заводов и прочим! Вы же сами ему сказали: они его в порошок сотрут! Там люди с такими возможностями… Или вы блефовали?

– Нет, не блефовал. Они его уничтожат. Физически и очень быстро.

– Тогда в чем же дело? – Никита умоляюще сложил руки. – Только не говорите, что вы ему слово дали и это дело чести.

– Бог с тобой, перестань.

– Тогда почему?

Гройс тяжело вздохнул.

– Знаешь, чем сейчас занят Канторович? Приводит свою армию в боевую готовность. У него в войске не только Бурова и Пономарев, нам это достоверно известно. Как только до него донесутся отдаленные раскаты, обещающие ему расправу, – а предвестники бури непременно будут, такие дела не совершаются молниеносно, – он отправит тех, кто вас убьет. Тебя и Айнур. Почему я говорю «вас»? Потому что меня Канторович оставит в живых. Чтобы я сидел и смотрел на дело рук своих – на вашу гибель. Допустим, ты мне сейчас возразишь, что готов помереть за правое дело… – Гройс выставил руку, не дав Никите сказать ни слова. – Ты решил и за Айнур? Ее мы тоже скормим волкам, чтобы восторжествовала справедливость?

Маевский изменился в лице.

– Этого можно избежать, – упрямо сказал он. – Отправите нас куда-нибудь… Все попрячемся…

– Поздно, – оборвал его Гройс. – С этого часа мы все под наблюдением. У нас в руках Кощеева игла с его смертью – ты думаешь, он позволит нам разбежаться? Не держи Канторовича за идиота. За домом уже следят. Он не пожалеет ни времени, ни сил, ни денег. При этом нанести первый удар он не может. Прихлопнуть нас разом? А если доверенный человек сидит и ждет известия о моей гибели, чтобы опубликовать игнатовское видео? Канторович думает обо мне то же, что и я о нем: «Гройс – не идиот, он подстрахуется». – Старик отпил воды и вытер губы. – Эта ситуация называется патовой. Мы не можем отправить видео – иначе вас убьют. Канторович не может нас убить – иначе все получат видео. Мы все замерли в зыбком коротком равновесии.

– Коротком? – встрепенулся Никита.

– Ты же не думаешь, что Канторович оставит нас в покое? Он отчаянно пытается придумать выход: как убить нас и не дать видеозаписи всплыть. А мы будем решать свою задачу: как уничтожить этого черта. Так что не думай, что всё закончилось. Это лишь временное перемирие.

Никита не хотел сдаваться, но ему нечего было возразить.

– Сейчас ты отвезешь меня к Левашову, чтобы я мог закончить свое дело… Из-за которого я и вас втянул в эту историю. А затем начнем готовиться ко второму раунду.

– Каким образом?

– Пока не знаю. Как говорилось в одном фильме: «Вешать нужно только отъявленных. Но отъявленных обязательно нужно вешать». Так что не думай, что Канторович продолжит мирно вспахивать свою ниву. Ну что ж… – Гройс встал и потянулся до хруста. – Поехали, пока не стемнело.

* * *

Александр Левашов смотрел на Гройса с выжидательным недоумением. Вполне объяснимым, поскольку видел он перед собой не Михаила Степановича, мошенника на пенсии, а Ефима Борисовича, опытного энергопрактика, который по просьбе его жены занимался «исцелением ауры дома». То есть тоже мошенника, но в другом смысле. Было ясно как день, что у него будут просить денег. Непонятно лишь, под каким соусом.

– Что-то изменилось. Вы сбрили бороду?

– Она накладная была, – ответил Гройс. – Как и живот.

Он сказал чистую правду, но Левашов, приняв это за шутку, слегка обозначил улыбку.

Он неохотно согласился на встречу. Пожалуй, и не согласился бы, но Гройс заверил, что дело его не отнимет много времени. «Опять что-то насчет Селиванова?» – безрадостно спросил Левашов. «Только отчасти», – ответил Гройс.

И вот они сидели в кабинете. В соседней комнате – Гройс знал от Айнур – разворачивалось сражение карфагенян и римлян.

– Станьте ж в лицо сопротивных; и каждый из вас или гибни, или спасай свой живот! Таково состояние ратных! – медленно выговорил Гройс.

– Простите?

– Это «Илиада».

Левашов, которого эта нелепая встреча утомляла, сжал губы и, сделав над собой усилие, спросил:

– Так по какому поводу вы хотели со мной поговорить?

Гройс смотрел на него и пытался найти хоть какое-то торжество в этой минуте. Торжества не было. Наверное, он слишком устал. «Ты это затеял, – мысленно сказал он себе. – Чуть не погубил Айнур и Никиту, из кожи вон лез, чтобы здесь оказаться, хотя пришел в эту точку, по правде говоря, только волей случая… Будь добр хотя бы удовлетворение испытывать».

– По поводу смерти вашего дворецкого.

– Это вам лучше обсудить с моей женой, – с холодной вежливостью сказал Левашов.

Гройс усмехнулся:

– Приятно иметь дело с воспитанным человеком. Другой на вашем месте давно послал бы меня к черту. А вы, Александр Иванович, держите лицо, не позволяете себе грубостей…

Левашов сощурился, откинулся назад и вдруг спросил:

– Кто вы такой?

– Моя фамилия Гройс. Я вам расскажу, как был убит Петя Селиванов.

– Селиванов застрелился. И с какой стати вы называете его Петей?

– Потому что он мой старый приятель.

Левашов, не ожидавший этого, удивленно поднял брови, и Гройс воспользовался паузой:

– Так вот, в начале апреля в вашем доме, благодаря Анастасии Геннадьевне, появилась таролог Марианна. Настоящее ее имя – Ольга Воденникова. Петя узнал ее сразу: Воденникова – его первая жена.

– Любопытно, – не меняя тона, сказал Левашов.

– Воденникова была алкоголичкой. Петя напоил ее украденным у вас вермутом и выяснил, что время от времени она выполняет поручения третьего лица. Ей заранее сообщали, что нужно передать клиентам под видом тарологического прогноза, и она это послушно произносила. За деньги, разумеется. Чтобы этот план имел успех, сначала ей нужно было втереться в доверие к клиентам. Для этого среди персонала заблаговременно отыскивали наименее принципиального и подкупали его, чтобы он поставлял сведения о своих нанимателях.

Лицо Левашова по-прежнему ничего не выражало.

– Когда Петя понял эту схему, он не придумал ничего лучше, чем шантажировать организатора. Угрожая разоблачением, он потребовал у него денег.

– Ну это же околесица, – скучающим тоном сказал Левашов. – Вы с домохозяйками, что ли, в основном общались? Ни один вменяемый предприниматель не станет слушать таролога Марианну, – он издевательски подчеркнул последние слова. – Их держат для развлечения заскучавших жен и бабушек.

Гройс рассмеялся:

– У нас половина министров в правительстве имеет собственных астрологов, а вы мне про бабушек. Перестаньте, Александр Иванович. Вы отлично знаете, как на самом деле обстоят дела, в этом я не сомневаюсь. Так же, как и в том, что у вас к бредням Марианны был иммунитет. Вы человек расчетливый и здравомыслящий. Нет, с вами у Воденниковой ничего бы не выгорело. Но это для нашей истории значения не имеет. Петя подбил бывшую жену поучаствовать в шантаже. Их раскрыли. Ольгу убили – вы наверняка об этом знаете, выяснили сразу, как только Марианна исчезла и жена прибежала к вам… А Петю застрелили на следующий день. Он даже не успел узнать о ее смерти. Откуда! Новости он не читал, и они не созванивались.

– Он заперся в своей комнате и застрелился.

– Не совсем, – мягко возразил Гройс. Он подался вперед, вытянув морщинистую шею, как черепаха из панциря.

Старик всё это время раздражал Левашова – что ему успешно удавалось скрывать. Манерный хрыч. Но сейчас Александру Ивановичу впервые стало не по себе. Большие темные глаза под морщинистыми веками не отрывались от его лица, тонкие губы кривились, и весь энергопрактик или кто он там на самом деле привиделся ему каким-то одержимым… Шаманом бесноватым из монгольских степей. Полоумным отшельником, закутанным в шкуры.

«Выпроваживать его надо», – отчетливо понял Левашов.

– Его убила Лида, – сказал старик.

Некоторое время Александр Иванович без выражения смотрел на него. Неприятный холодок в сердце вытеснило тяжелое бешенство. «Зубы выбью нахрен», – подумал он и начал вставать.

Старик даже не следил за его движением. Он смотрел перед собой, крутя в пальцах телефон. Левашов не помнил, чтобы сотовый был у него в руках. Он как будто материализовался только что.

– Петя совершил непростительную ошибку. Нарушил свой долг приличного дворецкого или, как вы его называли, батлера. Он сорвался на вашей дочери. Внятно и недвусмысленно Петя предупредил ее, что она не пара его сыну. Видите ли, Александр Иванович, он вас всех презирал. Я имею в виду, вас и Анастасию Геннадьевну. Лида шла в довесок.

Напряжение слегка отпустило Левашова.

– К геронтологу бы вам хорошему. Сейчас, говорят, можно замедлить маразм, если застать его на ранней стадии. Петр Алексеевич, может, был не самым приятным в общении человеком… Но зла он на нас не держал. К нему здесь все относились с большим уважением.

– Он вашу дочь назвал лахудрой, – гнусно ухмыляясь, бросил старик. – Вы спросите ее саму, если мне не верите.

– Они с матерью уехали. И без нее понятно, что все это пустой треп.

– Петя заявил, что брака с Митей ей не видать. Лида, в отличие от вас, имела намного меньше иллюзий в отношении вашего дворецкого. Пытаясь найти компромат на него, она поставила в его комнате подслушивающее устройство – и так узнала о вымогательстве. А затем и вовсе переиграла Петю вчистую. Лида связалась с теми, кого Петя шантажировал, и предложила им сделку: она сообщает имя шантажиста, а они взамен обязуются его убить.

Гройс замолчал, ожидая ответной реплики. Левашов должен был сказать, что к геронтологу, пожалуй, поздно.

Но хозяин молчал.

– Вы не поверите: они договорились, – с восхищением сообщил Гройс. – Лиду предупредили, что готовы только на имитацию самоубийства, причем по месту работы Пети. И она согласилась. В назначенный день, когда заранее было ясно, что все разъедутся, она впустила незнакомого человека с черного хода, отдала ему ваш наградной «Бердыш», потому что код от вашего сейфа Лида, естественно, знала, и они вместе зашли в комнату Петра. Убийца его застрелил так, чтобы всё выглядело самоубийством. Подбросил записку, поработал над замком и ушел. Если вы сверите, во сколько был сделан выстрел и когда Лида сообщила о нем охране, увидите зазор в семь минут. Это время понадобилось, чтобы запереть дверь. Затем Лида подняла тревогу – и всё пошло так, как должно было идти. Но, видите ли, Александр Иванович, как вы недооценили вашего дворецкого, так и Лида недооценила тех людей, которые убили для нее Петра. Собственно, они и так бы его прикончили, если бы выяснили, кто стоит за шантажом. Незамысловато зарезали бы на выходе из подъезда… Но для Лиды они придумали имитацию суицида. А всё потому, что она ваша дочь.

На этот раз хозяин пошевелился. Он потянул руку к старику, как если бы собирался заткнуть ему рот. Но в этом движении не было силы. Казалось, внутри него ворочается что-то невыразимо ужасное и прорывается наружу хаотичными жестами.

– Вы понимаете, к чему я веду? На убийце была видеокамера. – Старик разжал пальцы, и телефон со стуком ударился о столешницу. Он подтолкнул его к Левашову.

Холодок, сосущий сквозняк из сердца распространился в подбрюшье. Александр Иванович, издав странный причмокивающий звук, взял телефон и разблокировал экран.

Дальше ему оставалось только смотреть.

Когда видео закончилось, Левашов испытал нечто вроде облегчения. Всё жуткое, что ему представлялось, обрело форму и имя. Подвешенный в невесомости двадцать минут назад, он ощутил под ногами твердую почву.

Ему вспомнилась та первая мысль при виде старика: «Он будет просить денег». Левашов даже смог оценить иронию ситуации: тот действительно пришел за деньгами, но совсем не в тех масштабах, которые представлял Александр Иванович.

– Сколько? – коротко спросил он.

Всё было ясно, и исполнять ритуальные танцы он считал излишним. Старик поначалу казался ему жизнерадостным болваном. Затем – помешанным, причем на какой-то идее, недоступной Левашову. Теперь Александр Иванович наконец-то разглядел дельца.

Гройс смотрел на него с выражением, которое Левашов не мог истолковать. Всё шло не так, и он не понимал почему.

– Сколько? – повторил он. Голос у него дрогнул.

Глаза старика блеснули по-волчьи. А затем он улыбнулся.

Левашова продрал озноб. Гройс выглядел как наркоман, словивший приход, и Александр Иванович наконец-то осознал, что все это было продумано с самого начала, с первого визита старика в нелепом обличье энергопрактика.

– Если не деньги, то что вам нужно? – с излишней торопливостью спросил Левашов. – Что вы хотите?

– Видео, которое вы посмотрели, уже в прокуратуре, – сказал Гройс. Он наконец-то перестал улыбаться и снова выглядел деловито и даже чопорно. – Нанимайте адвокатов, делайте всё, что полагается в таких случаях… Меня это уже не касается. Телефон оставлю вам на память.

– Почему? – Левашов действительно пытался понять. – Это что, принципиальность? Она еще ребенок, ее просто заставили, видно же, что ей страшно, она еле ноги передвигает…

Гройс поморщился:

– Прекратите. Даже для отцовской любви эта слепота чрезмерна. А что касается вашего вопроса… Видите ли, спрашивать, что я хочу, нужно было раньше. Намного раньше! Когда вы прислали человека в мою гостиницу и сообщили, что она вам нужна. Когда вы не удосужились даже приехать лично, чтобы предложить мне сделку, от которой я не смог бы отказаться. Когда вы отжали у меня «Чайку», вышвырнули меня из моего собственного отеля, снесли его, а на очищенной земле возвели свой очередной пансионат.

В горле Левашова клокотал невнятный хрип. Он не сразу сумел оформить его в слова.

– Это всё из-за твоего сраного отеля?!

– Это всё из-за того, что ты уничтожил то, что было мне дорого, – сказал старик. Он больше не говорил Левашову «вы» и не ухмылялся. – Походя забрал то, что тебе приглянулось. А меня отбросил, как мусор. Лида – достойная твоя наследница. Чтобы забрать то, что ей понравилось, она убила Селиванова. Ты отобрал мое сокровище. Я отберу твое. – Он неторопливо пошел к двери.

– Не получится у тебя ничего, – с усилием сказал Левашов ему вслед.

Гройс обернулся и несколько секунд рассматривал его, словно запоминая.

– Уже получилось, – сказал он и вышел.