Обстановка была такая: надувной матрас, средство для биотуалета в трехлитровой бутыли, стул в центре комнаты. У боковой стены – стеллаж от пола до потолка. Полки были пусты. Длинная узкая лампа светила мертвенно-белым.

Всё это Айнур увидела, когда пришла в себя.

Она не знала, сколько времени здесь провалялась. Казалось, пока она была без сознания, в ней заменили все кости на старые шарниры и ржавую арматуру. Айнур с трудом смогла привстать.

Стукнула дверь, и вошли Пономарев и Бурова.

– Пить, – попросила Айнур.

Горло и язык тоже были чужие и ржавые.

Некоторое время эти двое смотрели на нее без всякого выражения. Затем Бурова, усмехнувшись, сказала:

– Смотри-ка, живая! А ты говорил…

Пономарев исчез и вернулся с бутылкой воды. Айнур с трудом открутила крышку.

Она выпила всю воду до капли, и ей стало легче.

– Какой сейчас день?

На левом предплечье включилась боль. Они укололи ее в машине, вспомнила Айнур, ее мутило, стошнило, а потом она уплыла в темноту, пока ее тащили из гаража.

Пономарев, не отвечая, сел рядом на корточки, перевернул ее, словно куклу, и стянул ей руки за спиной пластиковым хомутиком. Задержал взгляд на бутыли, поморщился, ушел и спустя некоторое время вернулся, неся биотуалет. Поставил его возле матраса, не обращая внимания на Айнур, и вышел.

– Ты всё поняла? – донеслось из коридора.

– Да что ты гоношишься? – Ленивый голос Буровой. – Нормально всё будет.

– Я не гоношусь, как ты выразилась, а предупреждаю заранее, чтобы не было эксцессов, как в прошлый раз.

– Не эксцесс, а недосмотр…

– Демагогию не будем разводить.

Шаги в коридоре, тишина… Пономарев поднимался по ступенькам. На лестнице ковролин, материал гасит звук. Айнур прислушивалась, опустив веки. Хлопнула дверь: Пономарев теперь был наверху, в доме. До нее не доносилось ни единого шороха. Звукоизоляция здесь была сделана на совесть. «Вот почему они мне рот не заткнули. Кричать бесполезно».

Она открыла глаза и увидела, что Бурова стоит в дверях, прислонившись к косяку, и с усмешкой рассматривает ее.

– Как ты меня назвала, повтори-ка это словцо?

Айнур молчала.

– Невоспитанная ты девушка. – Марина покачала головой. – С тобой разговаривают, а ты не отвечаешь. Откуда вы такие беретесь? В школе тебя не учили, что ли? Ладно, пить хочешь? Водички тебе принести или, может, морса? Или покушать хочешь? Ты вообще как, голодная?

Айнур не знала, голодная она или нет. Она не успела даже обдумать свои ощущения: ее тревожило несоответствие между заботливыми вопросами Буровой и выражением ее глаз. Во взгляде Марины искрилось веселье.

– Что, не можешь вспомнить, как ты меня обозвала? Долго была без сознания. Я слышала, после такого даже амнезия случается. Я тебе помогу…

Она подошла к Айнур и отвесила ей оплеуху.

У Айнур как будто граната в голове взорвалась. Она выпала из реальности, а когда пришла в себя, оказалось, что лежит на опрокинувшемся биотуалете.

– Ой, твое счастье, что я туда ничего залить не успела, – с какой-то деревенской интонацией сказала Бурова.

Она обогнула Айнур, поставила туалет вертикально, оглядела лежащую пленницу и вышла. Щелкнул выключатель. Айнур осталась в темноте.

Она переползла на матрас и некоторое время лежала неподвижно, дожидаясь, когда утихнет болезненная пульсация. Голова превратилась в два отдельных сосуда, не связанных друг с другом. Левое ухо, по которому пришелся удар, было жарким и вздувшимся. Внутри гудел и бился пчелиный рой.

В правом стояла тихая прохладная вода.

Усилием воли Айнур принялась мысленно переливать воду из правого сосуда в левый. Для этого пришлось зажмуриться. Странное дело: даже когда вокруг сплошное чернильное пятно, представить что-то можно, лишь закрыв глаза. «Почему так? – думала она. – Опустил веки – и видишь воду, серебряную тоненькую струйку, подпрыгивающие капли. Поднял – одна темнота. Темнота всегда пустая. Она не порождает ни теней, ни образов… Откуда люди берут чудовищ, выползающих из тьмы?»

Когда пульсация утихла, Айнур еще полежала тихонько, стараясь не плакать.

Овца… Какая же она овца! Права Бурова. Больше всего Айнур угнетало не то, что она оказалась в руках врагов, а то, что оставила открытой дверь. Бросила Михаила Степановича и Никиту беззащитными перед вторжением. Бурова и Пономарев занялись ею. А кто-то другой вошел в квартиру и убил обоих. Они были заняты разговором, не готовы сопротивляться.

Это она во всем виновата.

И отец умер из-за нее. Она не сумела убедить его, что надо лечиться. А теперь погиб или вот-вот погибнет человек, который заменил ей отца. Единственный, кто был к ней по-настоящему добр!

Нет, не единственный, сказала она себе, нельзя так ни говорить, ни думать, это бесстыдство. Помнишь Наташу? Волосы – как овечьи кудряшки, а челка прямая.

Этому ее тоже научил Гройс. Сказал: когда тебе тяжело, вспоминай или хорошее место, или добрых людей. Встречались в твоей жизни добрые люди?

Это как посмотреть. Взять Сулужан. Сулужан была к ней добра. Поселила ее в своем доме, разрешила целые сутки после похорон отца отсыпаться, ничего не делать. У Айнур была собственная койка за занавеской. И похороны они с мужем оплатили… Вернее, оплатил дядя Малик. Но Сулужан позволила. Без ее разрешения ничего не вышло бы.

Они научили Айнур водить машину, объяснили, как делать уборку.

И пристроили ее на первую серьезную работу.

Повезла ее Сулужан.

По дороге объясняла девушке, чем придется заниматься. Ничего особенного: сначала всё отмыть, затем приготовить еду. Ездить за покупками она будет сама, ей дадут карту, она станет расплачиваться и отчитываться с чеками. «Добрый человек, – говорила Сулужан, – тебе очень повезло».

Добрым человеком оказался старый толстый казах. Жил он один в кирпичном коттедже. Три этажа! Казах и Сулужан договорились, что Айнур поселится у него.

Окна ее комнаты выходили на соседский участок. Там носились трое детей, мал-мала меньше, и за ними бегала девчонка-нянька. Тощая, курчавая как баран. Ловила их, широко расставив руки, и тащила по одному в гамак. Время от времени из дома выходила мать. Высокая, грудастая, в переливчатом палантине. Сразу видно – хозяйка. До малышей ни разу не дотронулась. А нянька тискалась с ними постоянно, как с котятами. И на машине их куда-то возила, и пакеты таскала с продуктами, и успевала вычесывать собаку, похожую на разжиревшую приплюснутую лису.

Времени наблюдать за соседскими детьми у Айнур не было. Она мыла и готовила с утра до ночи.

Старый казах оказался невообразимым неряхой. Айнур выросла с чистоплотным отцом и не могла даже представить, что мужчина способен тушить сигаретные окурки в тарелке с остатками еды и пачкать нижнее белье, как младенец. Пачкал он, положим, и кое-чем похуже… Зато Айнур быстро приучилась брать все его вещи только в перчатках.

Хозяин вскоре понял, что она стеснительна, и принялся развлекаться. Тихо войдя в кухню, он громко портил воздух за ее спиной и заливался хохотом, глядя как у нее поварешка валится из рук. «Человек в возрасте, уважаемый, много денег своим трудом заработал, а такой чепухой занимается», – недоумевала Айнур.

Выходных у нее не было. В конце первого месяца заехала Сулужан, спросила, всё ли в порядке, и получила от хозяина деньги. Айнур она похвалила:

– Молодец. Стараешься, Темиртан говорит. Через год уже станешь на себя работать, мне будешь только пятую часть отдавать. Ну, рада ты, что такое место тебе нашли? – Она игриво толкнула Айнур в бок. – Живешь по-царски! Комната своя. В еде тебя не ограничивают. Фрукты можешь есть, рыбу. Знаешь, сколько рыба сейчас стоит?

Айнур знала, сколько стоит рыба, потому что сама же ее и покупала. Никакой рыбы ей не доставалось, но она была не в претензии. Темиртан никогда не морил ее голодом, только угрожал в шутку.

– Руки хозяин стал распускать… – Ей было нелегко выговорить это. – Попроси, чтобы не делал так.

– Сама попроси, – отмахнулась Сулужан. – Но я бы на твоем месте дурой-то не была… – Она подмигнула. – Человек при деньгах и не противный. Другая бы радовалась, что ее такой мужчина приглядел. Ох, вскоре обскачешь ты меня, чувствую! Хозяйкой усядешься! Будешь мне звонить, просить, чтобы я подыскала тебе помощницу. Проси старую и уродливую!

Сулужан рассмеялась и уехала.

По кое-каким ее обмолвкам Айнур догадалась, что жена у Темиртана была, но сбежала. Позже она сопоставила его слова с фотографиями, которые нашла при уборке, и сообразила, что не одна жена, а вся семья: жена, две дочери и сын. Казах жаловался, что баба с собственными деньгами – как взбесившаяся кобыла: несет куда хочет, хозяина не слышит. Иногда, выпив больше обычного, он начинал ругаться по-казахски. Айнур в такие минуты старалась забиться подальше. Хозяин мог и бутылкой в нее запустить. У него была странная привычка: он приходил на кухню, загребал рукой свежий плов из казана и принимался швырять во все стороны. Айнур наутро приходилось отдирать прилипший к стене жирный рис. Однажды Темиртан поднялся рано и застал ее за этим занятием. «Выкидываешь, что ли? – изумленно спросил он. – Жри давай. Ты тощая, тебе надо отъедаться».

Но это всё была чепуха. А вот то, что он стал, проходя мимо, оглаживать ее то по заднице, то по бедру, будто мимоходом, у Айнур вызывало настоящий ужас. У хозяина были короткопалые кисти с толстыми, будто надутыми ладошками, и совершенно безволосые. Они напоминали ручки младенца.

Эти руки начали ей сниться. В ее кошмарах ладони с тыльной стороны всегда были густо покрытыми мухами. Насекомые копошились на коже, но не взлетали. Каждый раз Айнур просыпалась от их жужжания, которое усиливалось, становилось оглушительным, взрывоподобным…

Взрывом всё и закончилось.

Темиртан утром поговорил по телефону с женой и полдня ходил мрачнее тучи. Айнур слышала, как шаркают его подошвы. Он ступал тяжело, медленно. Мерил шагами дом. Курил внутри, курил во дворе, окурки не затаптывал… Наконец вошел в кухню, где Айнур резала лапшу для кеспе.

– Выключи плиту.

На плите булькал бульон.

– Делай как сказано! – Хозяин повысил голос, видя, что она колеблется.

Не дожидаясь, пока она исполнит его приказ, сам выключил нагрев. Айнур хотела сказать, что можно просто убавить до минимума, но он схватил ее за руку и потащил за собой. «Что-то разбилось? – прикидывала она. – Разлилось?»

Она начала догадываться, что происходит, только когда он распахнул дверь спальни. Запястье ее хозяин отпустил, и теперь они стояли в дверном проеме, словно зажатые стенами. Айнур притиснуло его телом к косяку.

Темиртан что-то хрипло пробормотал и вдруг схватил ее за грудь. Он лапал ее настойчиво и жадно, сопел и сжимал пальцы с такой силой, что Айнур вскрикнула.

До этого она стояла оцепенев. Ее словно выключили из розетки.

Боль привела ее в чувство.

Айнур вцепилась обеими руками ему в лицо и успела почувствовать, как оно просело под руками, точно резиновая маска. Темиртан взвизгнул тонко, по-бабьи. Не издавая ни звука, Айнур расцарапала ему щеки, попыталась ударить в пах, но расстояние между ними было слишком мало: ей не хватило размаха. Они возились в дверном проеме, он наконец изловчился и ударил ее в грудь кулаком – казалось, несильно, но у нее пресеклось дыхание. Айнур извернулась, как змея, хозяин попытался схватить ее за волосы, но он был слишком толст и медлителен: пальцы поймали только воздух.

В коридоре стояла паровая швабра, которую девушка приготовила для уборки. Оказавшись рядом, Айнур не раздумывала ни секунды. Она схватила тяжелую швабру, не чувствуя ее веса, словно это был веник, и накинулась на Темиртана. Она тыкала его, шипела и успела огреть по спине, прежде чем он перехватил у Айнур ее оружие и выдернул из рук. Даже старый и неповоротливый, он всё равно оставался сильнее. Швабра полетела в нее и ударила по ноге.

Лишь тогда Айнур осознала, что натворила. Грязно ругаясь и подробно рассказывая, что он сделает с Айнур, хозяин пошел на нее.

Она сбежала вниз по лестнице. Сердце колотилось в горле. На то, чтобы возиться с обувью, не было времени. Ноги сами вынесли ее на улицу.

По дороге медленно, как утюг, полз черный внедорожник. Айнур ринулась наперерез и чуть не попала под колеса.

С водительского места выскочила соседская нянька.

– Ты бухая, что ли, не дожидаясь вечера? – выкрикнула она. – Идиотка!

С пассажирского сиденья таращились сквозь стекло детские мордашки.

«Детей испугала», – подумала Айнур, и к ней вернулась способность соображать.

– Извини, – сказала она, тяжело дыша. – Не пьяная, нет. Не пью совсем.

– Ну а чего тогда несешься как оглашенная?

На крыльцо выскочил хозяин и застыл. Напоминал он багрового колобка, и это было бы смешно, если бы не было так страшно. Айнур замолчала, не сводя с него глаз, и медленно отошла, чтобы их разделял капот машины.

Нянька уставилась на Темиртана.

– А-а-а, вот оно что… – медленно протянула она. – А кто у нас тупит с утра? Наташа у нас тупит с утра. Наташа без кофе, вот и тупит…

«Странная она какая-то», – мелькнуло у Айнур.

Странная девушка обернулась к ней и приказала:

– В машину садись. Да куда?.. Там дети! На переднее!

Внедорожник прополз сто метров и свернул в гараж. Хозяин провожал их взглядом.

Даже когда нянька заглушила двигатель, дети сидели тихо.

– Можно! – скомандовала она, и малявки горохом посыпались наружу.

Айнур машинально последовала за ними в дом. Девчонка отвела детей в комнату и приволокла Айнур в кухню.

– Устройся пока где-нибудь! Пока не выпью кофе, со мной говорить бесполезно, я дерево дуб. Дуб – дерево. Роза – цветок. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна. Читала Набокова? Да шучу я! Сядь, не маячь, ради бога.

Кухня напоминала инопланетный корабль. Ни одной открытой полки, только серебристые панели, кое-где светящиеся голубоватым. Айнур ощущала себя тараканом на совке. Она была грязная, чужая и выставленная на всеобщее обозрение. Ныла грудь, за которую ухватил ее Темиртан, и еще она успела где-то поранить пятку: то ли на стекло наступила, то ли на камешек.

Айнур поджала под себя перепачканные босые ноги. Ярость сменилась тоскливым страхом.

Куда она теперь денется? Все ее вещи остались у хозяина. Айнур успела достаточно хорошо изучить его, чтобы понимать: он, конечно, примет ее обратно. Но с некоторыми условиями.

Айнур представила эти условия, и ее замутило.

– Ты чего позеленела? – спросила девчонка. – Не беременная часом?

Айнур помотала головой.

Нянька распоряжалась по-хозяйски. Сварила кофе, поставила две чашки: себе и Айнур.

– Омлет будешь? Нет? А я перекушу. Давай, рассказывай всё сначала.

Айнур молчала, и та добавила:

– Ты имей в виду, я тебя не неволю. Если хочешь, кофе выпей и топай обратно. А то я тебя увезла, понимаешь, как пират – туземную красавицу… Я, кстати, Наташа.

«Рассказывай всё сначала…» А где у ее рассказа начало?

Айнур решила, что всё началось этим утром, и коротко изложила, что происходило с самого утра.

У Наташи возникли вопросы.

Пришлось рассказать, что произошло за последние два месяца.

Вопросов у Наташи возникло еще больше.

Тогда Айнур вкратце, без подробностей, рассказала про отца. У Наташи сделалось такое лицо, словно она увидела сбитую машиной собаку. Айнур испугалась, что про папу было совсем лишнее, кому понравится слушать про чужих мертвых отцов, и она решила срочно исправиться и стала говорить, как хорошо было у них в селе, как там невозможно, неописуемо красиво: выбегаешь из дома – и неба столько, что оно в глазах не помещается, а еще степь умеет говорить человеческими голосами, и когда идешь сквозь траву, слышишь, как мама зовет: «Где моя звездочка? Где мой ласковый верблюжонок?»

Айнур спохватилась, что у Наташи уже давно такое лицо, словно вся обочина выложена сбитыми собаками, и подумала, что про маму она, наверное, тоже зря начала…

– Ах ты, детка… – медленно сказала Наташа. – Ах ты, бедная, бедная детка.

И от того, как она это сказала, и как смотрела на нее, и как протянула к ней руку, с Айнур что-то сделалось. Это был первый человек, который ее пожалел. Она почувствовала, как в горле набухает даже не плач, а вой. Айнур протянула руку, взяла вилку, которой Наташа ела омлет, и воткнула себе в ладонь.

– Ты что?! – вскрикнула Наташа.

– Иначе зареву, – объяснила Айнур.

– Сдурела?!

– Реветь нельзя. Детей испугаю, тебя испугаю…

– Ты меня, блин, уже испугала! Ты вилку себе в руку воткнула, ты нормальная вообще?

– У меня в этом месте чувствительность снижена, – объяснила Айнур. – Я в детстве мышцу порвала, вот эту, между большим и указательным. Шрам остался, только его не видно. Боль есть. Но не ужасная. Как раз чтобы не рыдать.

– Господи, господи, дай мне сил! – скороговоркой сказала Наташа. – Тьфу, я теперь на эту вилку смотреть не смогу! Выкинь ее нахрен с глаз моих.

У нее зазвонил телефон, она схватила трубку и сказала, не слушая:

– Привет. Ты уже домой? У нас тут гостья. Девочка одна поживет, я тебе потом расскажу. Чего? Красивая, да. И несовершеннолетняя. Вот именно, подведу под статью, недвижимость мне останется… Вас только моя красота должна интересовать. – Ухмыльнулась и отодвинула телефон.

– Красивая? – переспросила Айнур.

Смысл остального разговора она никак не могла уложить в голове.

– Красивая, конечно. Очень.

– Пьинцесса Васмин, – добавили сзади.

Айнур обернулась и увидела старшую девочку.

– Мама, моёзеное мовно?

– Можно, но после еды. Веди братиков, будем обедать.

Айнур перевела взгляд на Наташу.

– Мама? – недоверчиво повторила она.

* * *

Айнур прожила у них почти шесть месяцев. Полгода с Наташей, детьми, с Лешей, то есть с Алексеем Борисовичем, его мамой Анной Сергеевной и собакой со странным именем «товарищ Кулебякин».

Документы ее остались у Малика. Через три дня после ее побега перед домом остановилась машина, из нее вышла Сулужан и начала кричать. Она стояла, уперев руки в бока, и чихвостила Айнур на чем свет стоит.

Леша перехватил жену, рвущуюся в бой, и вышел на улицу к визжащей бабе. Айнур хотела последовать за ним, рассказать Сулужан, что произошло… Наташа ее не пустила.

– Ты думаешь, она без тебя не понимает, что случилось? Сиди! Не о чем тебе говорить с этой хабалкой.

Тем временем Леша сфотографировал Сулужан и номер ее машины и стал кому-то звонить.

– Что это он делает? – напряженно спросила Айнур, следившая из-за шторы. – Он сказал, чтобы ему денег привезли? Выкупать меня будет?

Она понимала, что должна Сулужан и Малику. Если она не отработала долг, значит, за нее должен заплатить кто-то другой.

– Выкупать? Нет, он ей по рогам даст, – флегматично отозвалась Наташа.

Сулужан внезапно полезла в сумку и швырнула паспорт под ноги Алексею.

– Ну надо же! Даже не стала полиции дожидаться… Жаль, жаль. Устроили бы славное шоу.

Айнур не поняла, какое шоу собирались устроить Наташа с мужем. Сулужан уехала и больше никогда не появлялась в ее жизни. О Темиртане Айнур услышала через несколько дней от мамы Алексея.

– Ссориться с соседями – это безумие, – выговаривала она, не догадываясь, что Айнур слышит каждое слово. – Вам и дом могут поджечь, и что угодно сделать… Неужели оно того стоило? Он теперь со мной не здоровается…

– Не, Анна Сергеевна! Безумие – это детей трахать, – звонко сообщила Наташа.

Айнур в ужасе прижала ладонь к губам. Было ясно как день, что за такое неуважение к его матери Алексей выставит жену из дома.

– Неужели ты всерьез считаешь, что мы должны были отправить девочку обратно? – Рассудительный голос Леши звучал холодно. – И это ты мне рассказывала об идеалах, на которых воспитывалась в советское время? Пятнадцатилетний подросток находился на положении полурабыни, а ты предлагаешь вернуть ее хозяину. Чтобы рабовладелец снова начал с тобой здороваться и уважил твое самолюбие. Так, получается?

Некоторое время в комнате было тихо.

– Ай, да делайте что хотите, мне-то что! – наконец сказала Анна Сергеевна. – Почему вы взяли ее слова на веру, вот чего я не понимаю. А если она ваших детей ночью прирежет? Бывали прецеденты.

Но даже она спустя некоторое время вынуждена была признать, что вряд ли девушка придет ночью с ножом к Ване, Полине или Ефиму. Айнур, по выражению Анны Сергеевны, пласталась. Если она не ползала с тряпкой, то чистила обувь. Она учила Наташу готовить плов, часами готова была играть с детьми и носилась за собакой с таким энтузиазмом, что товарищ Кулебякин похудел на два кило. Наташа требовала, чтобы Айнур прекратила вести себя, как спятивший енот-полоскун. Та смотрела преданными глазами и клялась отдыхать. Час спустя ее обнаруживали за прополкой сорняков в теплице, где ничего, кроме сорняков, и не росло.

Айнур не умела по-другому показывать свою благодарность. Она бы жизнь отдала за любого из членов семьи, включая Анну Сергеевну. Но ее жизнь никто не просил.

Что остается, если не можешь поделиться с благодетелем своей почкой?

Почисть ему кроссовки.

Через полгода Алексея отправили в длительную командировку за границу. Вместе с ним уехали Наташа, Полина, Ефим, Ваня и товарищ Кулебякин.

Но Айнур они взять с собой не могли.

Наташа пристроила ее в знакомую семью. Проработав там полгода, Айнур нашла другого работодателя. Затем – еще одного. И следующего…

Она умела превратить любой хлев в интерьер для выставочного каталога. Когда она своими руками из грязного и беспорядочного делала чистое и разложенное по местам, душа ее пела. Это была ее собственная победа над энтропией и хаосом. Айнур не знала таких слов. Но голоса благодарных вещей она слышала ясно.

Однажды ей пришло на ум, что Золушка была очень странной особой. Она могла остаться дома, одна в тишине, и методично отделять горох от чечевицы под тихий треск огня в камине. А вместо этого отправилась на бал, где люди, запахи, музыка, голоса!

Ну разве не безумие?

Ей попадались и приличные работодатели, и плохие, и такие, что лучше не вспоминать. Дважды она вынуждена была удирать, бросив вещи. В последний раз всё обернулось скверно. Пришли люди, убили главу дома. Сразу за ними появились другие. «Эта сука в него выстрелила! – билась в истерике хозяйка. – Он всегда казашек нанимал, а я ему говорила, что она бешеная, что у нее глаза больные… Она и меня обещала порезать, да сделайте же вы что-нибудь, не стойте, она где-то в доме прячется».

«Я уйгурка», – шепотом сказала Айнур. И она не пряталась, а спускалась по простыне со второго этажа.

Бежать ей было некуда. Она кинулась к одному из бывших нанимателей, человеку молчаливому, странному, но никогда ее не обижавшему. Тот отправил ее к Гройсу.

Первое время Айнур не раскрывала рта. Михаил Степанович пальцем ее не трогал. Но она привыкла, что старики – самые гадкие в этом отношении. Он не был похож ни на кого из встреченных ею прежде. «Может быть, и извращенец», – размышляла Айнур.

Она прислушивалась к его вещам, но вещи подноготную Гройса не раскрывали.

Однажды Айнур увидела, как он читает на планшете статью об убийстве предпринимателя Фархада Рамиева. В статье были фото Фархада, его жены и самой Айнур. Правда, с камер наблюдения, и она с того времени поправилась… Но Айнур понимала уже достаточно, чтобы твердо знать: Гройс ее узнал.

Она ждала с колотящимся сердцем, что он сделает или скажет. Старик поднял на нее взгляд и сказал:

– Завари мне чайку некрепкого, будь так добра…

– Хорошо…

Айнур пошла к дверям – и замерла на полпути. Воздуха было мало, пришлось дышать ртом. Она постояла, вернулась к Гройсу и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Я этого не делала, клянусь, – задыхаясь, сказала Айнур. – Я его никогда… Я даже не думала… Я спряталась, потому что боялась, что они всех нас постреляют… А она кричала, что я взбесилась и ее хотела тоже… Но я не хотела. Я не убивала, поверьте мне, пожалуйста…

Старик приподнял очки на лоб.

– Конечно, не убивала, – удивленно отозвался он. – Ну что ты, карлыгаш… У меня и в мыслях не было.

Это неожиданное обращение на казахском – «ласточка» – скрутило ей душу узлом. А вилки под рукой не оказалось. Поэтому она зарыдала, уткнувшись Гройсу в колени, и пока он бережно гладил ее по волосам, выплакивала и страх, и гнев, и всё, что произошло за эти годы после отъезда Наташиной семьи.

Потом они некоторое время делали вид, что ничего не случилось.

А через два месяца Гройс вернулся домой и выложил на стол паспорт. Который был оформлен на Касимову Айнур, гражданку Российской Федерации.

– Жена Рамиева заказала его убийство, – сказал он. – Сверхъестественная идиотка.

Айнур дрожащими руками взяла паспорт.

– Я отработаю… Михаил Степанович, я у вас без денег буду… сколько потребуется…

– Да ты, бесценная моя, ополоумела, что ли? – Старик уставился на нее с изумлением и высоко задрал брови. – Осталось только от тебя услышать, что ты натурой расплатишься – было такое выражение в конце восьмидесятых – начале девяностых… А ведь ушло безвозвратно. Сколько слов ушло! Да и вещей, которые они обозначали. Таксофоны, например. Ты, надо полагать, их уже и не застала. С улицы можно было позвонить куда угодно.

– Я знаю, что такое таксофоны, – пробормотала Айнур.

– Или «оказия»! Прекрасное слово, но его почти не услышишь. А «вчуже»! Утрачено. И что мы получили вместо них? Коворкинг и каршеринг. Будто вороны разговаривают.

Он заболтал ее, отвлек, как ребенка. Он о ней заботился.

И чем она ему отплатила?

Наташа и ее семья стали для Айнур проявлением чуда. Чудо воплотилось в женщине, выглядевшей как девчонка, ее бородатом муже-здоровяке и троих детях. До этого Айнур не встречалась с чудесами.

Она поняла важную вещь. Чудо никогда не бывает там, где ты его ждешь.

Наташа изменила ее судьбу. Дальше Айнур предстояло действовать самой.

Она не знала толком, во что верит. Но каждый вечер перед сном вызывала в памяти образы Наташиной семьи и каждого мысленно обводила золотым защитным кругом. Это была ее молитва без слов.

А потом на ее пути попался Гройс.

Это рушило всю систему, выстроенную Айнур. Таких людей, как Наташа, она считала даже не исключением, а чем-то вроде воплощения ангелов на земле.

Но чудеса никогда не случаются дважды. А значит, Михаил Степанович считаться за чудо не мог.

Между тем среди обитателей рая он был бы архангелом, не меньше. Айнур плохо разбиралась в ангельских чинах, иначе повысила бы Гройса еще на одну ступень.

Получалось, что ей, Айнур, уже дважды за ее недлинную жизнь встретились люди, которые обладали неким удивительным свойством. Это была не доброта. Гройса никто не назвал бы добрым. Она обдумывала, как назвать это качество и зачем именно ей были предъявлены его носители.

Потому что ничего не случается просто так. Из всего нужно делать выводы. Это Айнур усвоила годам к шестнадцати.

Жизнь похожа на бег с эстафетной палочкой. Только к тебе мчится не один бегун, а множество, с разных сторон, и каждый тянет руку, в которой что-то зажато. Ты должен выбрать, у кого схватить его предмет, и понять, куда нести его дальше. Как приспособить, каким образом использовать?

Боль не исчезла, но растеклась. Была сосулька, которой ей проткнули голову, – стала лужа. Айнур лежала щекой в луже и напряженно думала.

Именно в испытаниях человек понимает, зачем ему была дана предыдущая жизнь. Какие эстафетные палочки он несет с собой. Но для нее испытание закончилось. Гройса убили, и всё бессмысленно.

В эту секунду кто-то невидимый дал ей оплеуху с другой стороны. Оплеуха имела форму неожиданного соображения:

«Если Гройс мертв, на кой черт им нужна я?»

Эта мысль привела ее в чувство.

Пономарев и Бурова не завязали ей глаза. Она видела их лица и помнила название переулка, в который свернула машина. Собственно, она помнила название всех улиц, которыми они ехали. Нарисовать дом с подземным гаражом Айнур не смогла бы. Но описать в деталях – запросто.

Выходит, они планируют ее убить, но не сразу.

«Может, они хотят заполучить Михаила Степановича? Или заставить его что-то сделать…»

Айнур села на своем матрасе.

«Они меня используют для шантажа. Как я сразу не сообразила!»

Она все-таки загнала Гройса в ловушку!

Нет, этого допустить нельзя. Надо выбраться отсюда…

Айнур с трудом заглушила панический тоненький голосок. «А ну тихо!» Она уже поторопилась один раз, собираясь всего лишь испечь сливовый пирог. Это должно было ее чему-то научить.

Действуй обдуманно.

Она встала и двинулась в полной темноте, мелкими шажками, с руками, сведенными за спиной.

Но нос-то ей никто не затыкал! А люди обычно недооценивают силу обоняния.

Она нащупала ногой средство для биотуалета. Опустилась на колени и обнюхала его. Ни на секунду не задумавшись, обнюхала и сам пластиковый туалет. Айнур действовала, как охотничья собака, вся превратившись в огромный нос, не обращая внимания на боль. Поднялась, притерлась плечом к стене и стала так же медленно обходить свою камеру.

Полки она исследовала особенно тщательно. Втянула носом запах, повернулась к ним спиной и изогнулась так, что в позвоночнике хрустнуло. Но ей необходимо было их потрогать. Кончики пальцев очень чувствительны.

Когда Айнур вернулась на свой матрас, она знала одну важную подробность. Почему эта деталь имеет значение, Айнур пока не понимала. Но мир говорит с тобой через предметы. Просто слушай. Поймешь потом.

В этой подвальной комнате было очень чисто.

Никакой вони от биотуалета. Его явно использовали для тех, кого заталкивали в подвал до нее. Останься на нем хоть капля мочи, Айнур учуяла бы ее. Но пластик пах пластиком и чуть-чуть – яблочной отдушкой. Само по себе это еще ничего не значило.

Но на полках не было пыли.

Пыль имеет свой запах. Об этом знает любая хорошая уборщица. Книжная пыль суховата и напоминает специю. Пыль в санузлах жирная, влажная, она отдает чем-то землистым. Пыль на подоконнике пахнет не так, как под столом.

Полки пахли древесным шпоном и больше ничем. Это раз.

На ощупь они были чистые. Это два.

Пономарев распоряжался здесь как хозяин. Или это его дом, и тогда он сам делает уборку, вылизывает свою маленькую тюрьму сверху донизу. Или они его снимают, и тогда есть кто-то третий, кто содержит убежище в порядке.

В любом случае, этот факт следовало запомнить. Кто-то здесь помешан на чистоте. Протереть полки в подвале, где содержат пленников, – это почти мания. Айнур сама бы так сделала. Но она не знала больше никого, кто поступил бы так же.

Мягко включился свет, подрагивая. Грохнул засов, и вошла Бурова. На ней были те же растянутые штаны и серая кофта в катышках, в которых Айнур увидела ее в подъезде дома Гройса. На ногах – тапочки.

Марина подмигнула Айнур, поправила рюкзак на спине и затащила в комнату большую картонную коробку. Из которой, к изумлению Айнур, начала извлекать игрушки.

Это было помоечное барахло. Одноглазые медведи, сплющенные зайцы… Всё вытершееся, потерявшее цвет. Копеечная китайская дрянь. Бурова принялась рассаживать игрушки вдоль стены. Она трудилась, покряхтывая, и изредка бросала взгляд в сторону Айнур. Девушка сидела смирно.

Бурова закончила, выпрямилась и удовлетворенно оглядела результат своей работы.

– Наслаждайся, лапочка.

И ушла.

Комната, до этого почти безмолвная, заорала истерзанными голосами. Игрушки были брошены вповалку. Кто сидел, кто завалился набок. Айнур была так поражена тем, что сделала Бурова, что некоторое время впитывала эту какофонию.

«Она это специально».

Айнур закрыла глаза. Естественно, не помогло. Она продолжала видеть перед собой увечных плюшевых страдальцев.

«У тебя дар, моя милая, а ты воспринимаешь его как проклятие», – сказал далекий Гройс.

– У меня дар, – прошептала Айнур.

Это прозвучало неубедительно.

Она всю жизнь ненавидела свою особенность. Чтобы избавиться от нее, согласилась бы на что угодно.

Но сейчас, в эту минуту, когда она сидит связанная в подвале, у нее больше ничего нет, кроме этих уродцев.

«И еще примерно тысячи насекомых», – добавила она и усмехнулась.

Бурова, как многие нечистоплотные люди, понятия не имела, что именно притащила с помойки. Даже если ящик с игрушками пробыл там недолго, вероятно, зайцы и медведи уже населены живностью. Однажды женщина, у которой работала Айнур, с радостным видом предъявила помощнице старую книгу в истрепанной обложке. «На мусорном баке лежала! Кто-то же выкидывает такое сокровище!» Айнур выхватила у нее книгу, едва заметив шевеление между страницами, выскочила на балкон и швырнула в окно. Был скандал. Который закончился, когда они вместе с хозяйкой спустились вниз и Айнур предъявила побледневшей женщине крошечных светло-желтых жучков. «Это личинка клопа. Вы когда-нибудь пытались избавиться от клопов?»

Вот почему никто не должен выносить книги на помойку. Хочешь отдать случайным людям – выложи в подъезде на батарею.

«Забудь про клопов. Если выпадет шанс, скажешь о них Пономареву».

Намного интереснее, чем клопы, был запах кофе, который она учуяла через открытую дверь.

По расчетам Айнур, сейчас было не меньше девяти вечера. Бурова варит себе на ночь глядя крепкий кофе.

Это факт номер один.

Факт номер два: носки, которые Бурова поменяла на компрессионные чулки. По рисунку на чулках Айнур могла даже марку назвать.

Она полная, одышливая. У нее отекают ноги. Ее оставили здесь на ночь, чтобы стеречь Айнур. Мало ли что произойдет… Хотя, судя по игрушкам, Бурова вызвалась сама. Добавим к этому оплеуху, которую Бурова влепила ей со всей силы.

Такое не сымитировать. Это было сделано от души.

«Я ее чем-то взбесила. Она осталась в доме, пьет кофе, надела специальные чулки… Что это может означать? Бурова готовится к бессонной ночи.

Она вернется».

* * *

– Надеюсь, у вас всё будет в порядке, – скучным голосом сказал Пономарев. – Да, Марина Яковлевна?

Конечно, обмануть его не удалось. Сашечка – очень умный, даже слишком умный. Умник – так правильно. Никто не любит умников. Хотя она вот не умник, а ее тоже никто не любит. Кроме Католика, конечно. Но Католик умел видеть в людях то, что взглядам других было недоступно. Взять хоть старикашку. Жидконогую козявочку-букашечку. Гнида гнидой! Раздавить – и не думать. Мир без него только чище станет. А Католик что-то в нем углядел. Стал доказывать, что Гройс принесет им большую пользу.

Ну, ему виднее.

Пономарев отправился обратно, он был нужен шефу. А Марина умоляюще сказала: «Слушай, два часа тащиться до дома… Можно, я у тебя переночую? Заодно за девкой пригляжу».

Он и согласился.

Занятно, что Марина никогда не пробовала на нем гипноз. Ни на нем, ни на шефе. А почему, собственно?

Она решила, что о причинах подумает как-нибудь потом. Сейчас у нее имелось развлечение получше.

Марина Бурова не ценила в себе почти ничего. Кроме одного качества, которое было дано ей кем-то сверху. Она была носителем уникального таланта, это и шеф ей говорил, и сама она понимала. Талант этот был – ее голос. Слово «гипноз» ей не нравилось: оно и звучало глупо, и давно утратило настоящий смысл.

Кто-то прекрасно поет, кто-то читает вслух книги так, что каждое слово отпечатывается в памяти. А она голосом передает свою волю. Вкладывает прямо в голову собеседника, словно посылочку, только эта посылочка уже приоткрыта, и захлопнуть крышку нельзя.

Действие ее приказов было очень сильным, но краткосрочным. Они с Католиком проводили эксперименты, и выяснилось, что Марина может эффективно работать около двадцати минут. Если взбодрит себя кофе – двадцать две. Любая выпивка снижает воздействие голоса.

Она не научилась ни создавать иллюзии, ни заставить жертву поверить в события, которых не было. Они пытались, самыми разными способами. От мелких убеждений вроде: «Ты сидел на этом стуле» до крупных внушений: «Ты позавчера вернулся из Египта, где утопил женщину». Ничего не работало. Она подчиняла на время чужую волю – и только.

Эксперименты всё равно не прошли даром. Марина неожиданно для себя освоила «продление» воздействия. «Маршируй вдоль стены», – приказывала она и выходила из комнаты. Куколка продолжала маршировать от одной до пяти минут – в зависимости от устойчивости к голосу. Простую команду, например «Оставайся на месте», люди выполняли охотнее.

Куколками она называла свои жертвы, потому что они вызывали в ней умиление. Человеческое в них гасилось, оставалась оболочка. Глаза теряли выражение. Ротики обвисали. И движения у всех становились одинаковыми: вялыми, расслабленными, как у пьяных.

Шеф всё хотел попробовать ее силы на группе. Но не подворачивалось подходящего случая. Однажды ей удалось подчинить четверых, но то были люди служивые, у которых и так в башке прописано, что нужно слушаться приказов, и к тому же всем было скомандовано одно и то же.

Так вот, голос. Голос был сокровищем. Не просто ее персональным, а общечеловеческим. Как «Мона Лиза», например. И оттого что Марину не выставляли в Лувре, ничего не менялось. Этот огромный дар не мог выпасть Марине просто так, ее выбрали за что-то, но она пока не знала причину, хотя кое-какие догадки у нее имелись.

Тот, кто не подчинялся голосу, оскорблял не саму Марину. Он плевал в ее дар.

Эта девка дважды не послушалась. Допустим, первый раз ей помогла случайность. Но на второй она каким-то образом справилась сама. Случилось всё на глазах Пономарева, что было особенно противно. Как только он увидится с шефом, выложит ему всё в подробностях. И как Марина пыхтела, пытаясь подчинить себе девку, и как та поливала ее бранью, и как унять ее смог только Пономарев.

Можно исправить положение, если все-таки ее подчинить. Разобраться, почему она выскальзывала. Шеф каждый раз повторяет, что если из ошибки был извлечен урок, значит, это был урок, а не ошибка. Марину раньше забавляла эта фраза. Казалась чепухой. Теперь она наконец поняла, что имел в виду шеф.

В подвале валяется ошибка. От Марины зависит превратить ее в урок.

Во время тренировок ей не удавалось добиться от куколок, чтобы они причиняли себе физическую боль. Максимум – щипок. Легкая пощечина. Всерьез навредить себе куколки не могли. Они только изображали попытку.

Девка нужна живой. Но никто не сказал, что она нужна целой.

В Марине было столько ярости, что, казалось, именно сейчас она без труда могла бы подчинить человек десять. «Встаньте и идите!» Или: «Упадите и умрите!»

Сложность состояла еще и в том, что она не представляла, как с полной силой использовать голос. Открыв в себе дар, Бурова пользовалась им, конечно, по необходимости. Но, кроме самого первого раза, эти случаи были мелкие, незначительные.

Заставить провизора отдать лекарство без рецепта. Намусорить – и приказать соседке отмыть грязный пол. Пройти без очереди.

Всё это, по совести говоря, ей быстро приелось.

Именно тогда появился шеф, который придал всему происходящему смысл.

«Всё это не ради меня, – сказала себе Марина, – а ради нашего дела».

Ее охватило радостное предвкушение. Вся ночь впереди, и девка в полном ее распоряжении. Завтра она предъявит шефу сделанный урок. Надо только немного потренироваться.

Сначала она взяла нож, но, подумав, убрала его и заменила на обычную ручку.

Она приплясывала и тихонько напевала, спускаясь по лестнице в подвал. Рюкзачок похлопывал ее по спине. В Марине стремительно вызревала и разбухала ее сила.

Когда она ввалилась внутрь, разве что не пыхтя, девка подняла на нее испуганный взгляд.

К куколкам надо было испытывать ненависть и любовь. Любви могло быть совсем немного, только один ванильный ломтик в большом мясном пироге. Но без нее ничего не получалось. Ненависти в Марине хватило бы на все человечество. Любовь приходилось откуда-то извлекать. Имитация в виде временной симпатии не годилась. Ей обязательно требовалось хоть за что-то полюбить свою жертву.

Касимову она возненавидела еще до того, как увидела своими глазами. Сотни подобных ей непромытых телок тянулись в Москву со всех окраин, готовые ложиться под кого угодно, лишь бы платили. Эта еще и рано начала. Потом они покупали себе квартиры, выходили замуж, рожали детей и стояли в одних очередях с Мариной, как будто имели на это право. Бурова испытывала к ним такое же омерзение, как если бы перед ней были многоножки в человеческом облике.

Когда она встретилась с Касимовой, отвращение только усугубилось.

Подстилка стариковская!

За что можно полюбить девку?

В ней ничего хорошего не было. Но Бурова представила, что, когда шеф закончит свои дела с Гройсом, он разрешит убить эту дрянь. И доверит сделать это ей, Марине. Она ощутила тяжесть камня в своей руке – потому что шлюх во все времена побивали камнями и нет оснований делать для них исключение в наши дни, – а затем вообразила, как бьет камнем в остроносое лицо, так, чтобы первым же ударом сломать этот птичий клюв.

Марина с нежностью улыбнулась Айнур и начала говорить.

Первые слова всегда рождались сами. Ей нужно было только выхватить ниточку из воздуха и свить в предложение. Иногда оно было лишено смысла – как сейчас. Так ей даже легче работалось.

– Ходила-ходила, встала, пошла, – певуче говорила Марина. – Крылья обломила, спалила, золу черной водой залила, сварила, выпила. Встала, пошла, давай садись.

Девка сопротивлялась первые полминуты, не больше. А затем глаза ее остекленели, плечи опустились. Лицо приобрело типичное для куколок туповато-сонное выражение.

– Наклонись вперед, покачайся, свались вбок, – сказала Марина.

Куколка упала со стула, не меняясь в лице. Подняться сама не смогла, Марине пришлось ей помочь. Вдохновленная своим успехом, она даже не стала ее бить.

Бурова вытащила ножницы и перерезала пластиковый хомутик. Руки куколки упали вдоль тела. Марина сосредоточилась, собираясь перейти к главному. Слова наезжали друг на друга, словно камни, ползущие с горы. Но голос не терпел суетливости, и Марина начала неторопливо:

– Возьми ручку, возьми, сожми крепко, держи в кулаке, держи как нож, крепко сожми. – Слова были простыми, значение имел порядок, в котором она их выстраивала. – Держи крепко, покачай туда-сюда, туда-сюда… – Глаза Касимовой были такими же сонными, на ручку в кулаке она не смотрела. – Вонзи ее в свою руку, ударь с размаха, не на месте она сейчас, пусть растет из руки…

Касимова с силой воткнула ручку себе в ладонь. Брызнула кровь. Бурова впилась взглядом в лицо куколки, но у той в глазах отразилось лишь нечто вроде удивления. Ручка выпала и покатилась по полу.

Марина перевела дыхание. У нее получилось!

Она судорожно обдумывала следующую часть эксперимента. Остается около пятнадцати минут. Дать куколке не нож, а шило. Пусть воткнет себе в щеку. Если это получится, то следующий этап – в глаз. Мозг повреждение щеки и руки не считает серьезным, а вот проколоть глазное яблоко – задача со звездочкой.

Ликование Марины нарушила неприятная мысль. Пономарев обязательно скажет, что она сама ранила куколку.

Бурова подобрала ручку с пола, машинально сунула в карман. Прежде чем переходить к новым пробам, нужно повторить то, что сделала девка, на камеру.

Телефон остался наверху. Да, записать, как куколка втыкает ручку… Будет забавно, если она попадет в ту же дырку. Как Робин Гуд, стреляющий так, чтобы одна стрела торчала из хвоста другой.

Марина отвернулась, сделала шаг к двери и спохватилась, что не связала Касимову. Не хватало еще, чтобы девка накинулась на нее, когда она вернется с телефоном. Сунув ладонь в карман за хомутиком, Бурова краем глаза уловила движение и начала поворачиваться, но не успела. У нее никогда не возникало необходимости драться или уходить от удара. Она умела бить пленников и пользоваться голосом. Этого было достаточно.

Но она не успела и рта раскрыть, чтобы сказать «стой», когда ей на голову обрушилась трехлитровая пластиковая бутыль с жидкостью для туалета.

* * *

Первым делом Айнур всерьез вознесла молитву богу вещей. Тот надоумил какого-то изобретателя создать бутыли с широкой боковой ручкой. Казалось бы, ничего особенного. Но врезать Буровой обычной канистрой она бы так не смогла.

Сначала Айнур испугалась, что жуткая каменная бабища мертва. Звук был такой, словно голова у Буровой лопнула. Из-под оттянутого века выкатился несвежим яйцом белый глаз. Но жилка на шее пульсировала под ее пальцами. Она обыскала карманы Буровой и нашла стяжку. Длины хомутика едва хватило на толстые запястья.

Айнур заперла подвальную дверь, подумала – и выключила свет.

Постояла, прислушиваясь.

Ее шатало и мутило. Пришлось прислониться к стене и переждать, когда пройдет приступ слабости. Босыми ногами она ощущала холод, поднимающийся от цементного пола. Болела шея и очень хотелось в туалет.

«Сначала мне нужна обувь».

В подъезд из квартиры она вышла в домашних тапочках, и те свалились, когда ее тащили в подвал. Ступня у Буровой в полтора раза больше, но та носила ортопедические ботинки на шнуровке, так что Айнур надеялась затянуть их покрепче.

Она поднялась по лестнице. Снова замерла, приложив ухо к двери. В глубине дома трещало то ли радио, то ли телевизор, но звуков, которые выдавали бы человеческое присутствие, Айнур не улавливала. Люди шаркают, дышат, сопят, кашляют, помешивают чай в стакане. Мужчины за пятьдесят постоянно издают глубокие страдальческие вздохи, сами того не замечая. Как старые кони в стойле. Айнур каждый раз, слыша эти вздохи от хозяев, едва удерживала смешок. Гройс, к ее облегчению, в этом отношении был существом почти беззвучным.

Вряд ли в компании с Буровой оставили другую женщину, но исключать ничего нельзя. Женщины куда тише мужчин. Они не почесываются, не рыгают, не храпят и не хрустят пальцами.

Айнур толкнула скрипнувшую дверь и прокралась в коридор.

Двадцать минут спустя она, пошатываясь, вошла на кухню и выпила залпом кружку холодной воды. Часы показывали половину десятого. За окном изредка шумели машины, но чаще доносился собачий лай.

Айнур сходила в туалет, нашла аптечку, промыла и заклеила пластырем рану на ладони. Ее беспокоило, что она повсюду оставляет за собой кровавые следы, но представив, как перекосит Пономарева, Айнур повеселела. В холодильнике нашелся шоколад, и она съела половину плитки, хотя не любила сладкое. Надо восстановить силы. На столе валялся телефон Буровой. Он был заблокирован, и когда Айнур взяла его в руки, экран включился. Она остолбенело уставилась на дату и день недели под часами.

Пятница?!

Из квартиры Гройса она вышла в среду.

Это на время лишило ее самообладания. Двое суток выпало из жизни. Неудивительно, что ее шатает.

Как ни странно, именно слабость привела ее в чувство. Айнур встала и ощутила, что ноги подгибаются. «Тело меня подводит, – подумала она. – Если и разум будет подводить, что от меня останется? Надо успокоиться».

В любую секунду может вернуться Пономарев. Или кто-то из помощников Католика – Гройс говорил, их много. Он обнаружит, что Буровой нет, и пойдет в подвал, чтобы проверить, не с пленницей ли она. Ну и что? Это даст Айнур время, чтобы удрать.

Успокоиться здесь, среди гомонящей толпы чужих вещей, было непросто. Но Айнур уже видела, что в доме не живут: это временное убежище и место, где можно спрятать таких, как она. Всего две комнаты и низкая душная мансарда. Зато крытый утепленный гараж на три машины, соединенный с домом прямым проходом. Из мансарды она рассмотрела, что от ближайших построек ее отделяют, кроме высоких заборов, по сто метров земли с каждой стороны. Участок был так густо засажен деревьями, что казалось, дом стоит в лесу.

В шкафу нашлись кроссовки. Больше на три размера, но Айнур запихала в носок скомканную газету и хорошенько затянула шнурки. Осмотрев столовые приборы, она выбрала два ножа. Один – вроде грибного, с лезвием-коротышом. Второй чуть побольше, длинный и тонкий. Она понимала, что в драке второй бесполезен: легко сломается. Но в драке и она сама бесполезна.

Ножи ей нужны были для другого.

Чтобы разблокировать телефон Буровой, нужно было ввести четыре цифры. С отпечатком пальца было бы куда проще… Но без телефона не обойтись. Айнур не собиралась уходить отсюда, не дозвонившись до Гройса.

На первый взгляд это решение казалось безрассудным. Надо смываться… Но это решение диктовал страх. «Тебя здесь убьют! Здесь опасно!»

«А где не опасно? – стиснув зубы, спросила Айнур. – У Гройса, которого я оставила с открытой дверью? Или в каморке моей не опасно? Сейчас мне худо везде. Надо хотя бы что-то выяснить, прежде чем ломиться вслепую».

Телефон старика она помнила наизусть. Узнать у Буровой код, позвонить Гройсу и выяснить, что произошло за эти два дня, – вот что нужно сделать.

Она очень старалась действовать хладнокровно. Но при мысли о крови, которая попадет на нее, Айнур замутило. А кровь будет обязательно, потому что Бурова не скажет ничего добровольно. Возможно, она вообще лежит без сознания, и тогда вся затея с ножами изначально обречена.

«С пытками, – поправила себя Айнур. – Затея с пытками, а не с ножами». Очень важно называть вещи своими именами – так учил ее Гройс.

По-настоящему пытать Бурову она не собиралась. По ее замыслу, несколько порезов должны были убедить страшную каменную бабу, что Айнур, озверев в заключении, пойдет на всё. Бурова испугается и назовет цифры кода.

Ничего сложного, верно?

Если бы не кровь…

«Тряпка нужна, – трезво сказала она себе. – И лучше побольше».

Вернувшись на кухню, Айнур поискала полотенца, но нашла только рулон бумажных. В шкафчиках полотенец не оказалось, и она уже решила, что стащит с постели простыню, когда вспомнила про кладовку. Мимо неприметной дверцы в коридоре она прошла, не заглянув внутрь. «Может, хоть там найдется пара тряпок?»

Айнур отдавала себе отчет в том, что оттягивает встречу с Буровой. Ищет ненужную тряпку, притворяется, что занята делом.

«Я только посмотрю».

Тряпка вдруг стала очень важна, без нее нельзя было уходить из кухни. Это было важнее ножей, важнее даже телефона, и Айнур сдалась перед этим настойчивым голосом.

Она открыла дверь, заложенную на тонкую задвижку толщиной не шире ее заколки.

В кладовке на полу лежал Маевский.

Никита был связан, причем безжалостно: руки притянуты к щиколоткам. Лицо пересекала полоса черного скотча, закрывавшая рот. Под правым глазом вздулась кожа, словно в нижнее веко из шприца закачали десять кубиков воды, и вокруг разливался багровый кровоподтек.

Айнур вытащила его в кухню, разрезала веревки, поискала пульс на шее, но не нашла. Чуть не закричала от ужаса, но тот же внутренний голос, который призывал к хладнокровию, заметил, что трупу не стали бы ни заклеивать рот, ни связывать руки. Можно было возразить, что, когда Маевского связывали, тот еще не был трупом. Стать им он мог потом. Но Айнур просто кинулась к крану и принялась поливать Никиту холодной водой.

На десятом стакане тот застонал и пошевелился. На двенадцатом открыл глаза.

Айнур дала ему напиться и притащила всё обезболивающее, какое нашлось в аптечке.

– Сколько времени? – с трудом выговорил Маевский.

– Одиннадцать вечера. Пятница, – уточнила она.

– Что с Гройсом?

Она молча покачала головой. Под ярким светом стало заметно, что левое ухо у Маевского похоже на лепесток мака, слепленный ребенком из пластилина: толстое, красное, причудливой формы.

– Врезал мне по черепу, пока я пялился на него, как баран, – выдавил Никита, поняв, на что она смотрит. Он дотронулся до уха и поморщился. – Пономарев. Хорошо я тебя спас, а?

Айнур решила, что он бредит.

Ей неоткуда было знать, что Маевский с Гройсом среди списка недвижимого имущества, записанного на Пономарева, нашли небольшой частный дом в ближнем Подмосковье. Изучив его на картах, они согласились, что Айнур, скорее всего, держат именно там. «Ты должен отсидеться, дождаться меня, и потом мы будем решать, что делать, – сказал Гройс. – Если мне удастся договориться с Калинниковым, он нам посодействует с Айнур. Если нет, справимся сами, с божьей милостью и человеческой помощью. Но пока туда нельзя соваться. Пономарев отлично понимает, что мы станем ее искать. Он там посадит взвод обученных людей».

Взвода не понадобилось. Никита перемахнул в сумерках через забор, подбежал к коттеджу, радуясь, что весь путь проделал под прикрытием деревьев, и прижался к стене возле освещенного окна. Из оружия у него была только крошка-«Оса» с четырьмя патронами. Еще восемь были распиханы по карманам.

Он все рассчитал. Чтобы выманить из дома тех, кто там засел, Никита собирался поджечь коробку, которую установил между деревьев. В частном секторе худшее бедствие – это пожар. Кто-то да выскочит на запах дыма, а там он разберется.

Когда коробка задымила, из дома вышла полная женщина, обернулась к нему и сказала:

– А кто это у нас такой хорошенький маленький рычливый медвежонок, принес игрушечку, отдай, отдай дяде игрушку…

Маевский успел подумать, что нет такого слова – «рычливый», и удивиться, что с ним разговаривают, как с пуделем. А потом рядом с женщиной появился Пономарев, замахнулся – и на этом всё кончилось.

– Гройс пробрался в дом Калинникова. Это было в половине третьего. После этого на связь не выходил. Я ждал до восьми, потом поехал сюда.

– Калинникова?

– Долго рассказывать. – Никита прикрыл глаза.

Он два часа провалялся связанный в кладовке. Болели мышцы, трещала голова, но хуже всего было то, что он всё провалил. Не только никого не спас, еще и сам попался – глупо, как и предсказывал Гройс.

Маевский постарался сосредоточиться.

– Гройс не позвонил. Он должен был, мы договорились. Я отпустил старушонку, в такси посадил своими руками, еще дверь ей подержал… Но он не проявился. Его этот волосатый бурдюк либо держит у себя, либо уже убил.

Айнур встряхнула его за плечи с силой, которой он в ней не ожидал.

– Какой бурдюк? Ты можешь толком объяснить?

Никита несколькими фразами описал всё, что случилось после ее похищения, и она некоторое время смотрела на него молча. Маевский решил, что ее потряс его рассказ. На самом деле Айнур вспоминала все, что слышала о последствиях ударов по голове. Говорят, боксеры тупеют. Может, Маевский очень быстро отупел, вот и выдумывает всякую чушь?

– Гройс пробрался к генерал-губернатору, чтобы его убить?

Вслух звучало еще бредовее, чем в мыслях.

Маевский вдруг разозлился.

– Какой, к бесам, генерал-губернатор? Отставной генерал-майор. И не убить, а договориться с ним.

– Зачем?

«Чтобы тебя, дуру, вытащить», – чуть не заорал Маевский, потому что она сидела перед ним бледненькая, собранная, очень спокойная и задавала идиотские вопросы со снисходительным видом, на который не имела никакого права.

– Чтобы Калинников помог освободить тебя, – сдержанно сказал он. – Если ты не поняла, в этом заключалась основная цель… всего.

– Ну, я уже освободилась.

Никита дотронулся до головы. Его не оставляло ощущение, что Пономарев проломил ему кость и пальцы вот-вот нащупают вмятину.

– Не похоже, что тебе как-то сильно пришлось потрудиться в процессе. У тебя тут вполне уютно, я смотрю. Чаек, холодильничек…

Бац!

Айнур влепила ему затрещину.

– За что? – изумленно спросил Маевский, держась за щеку.

Айнур швырнула в него коробку с лекарствами и вскочила. Она ничего не говорила, только скалила зубы. В лице, которое всегда казалось Никите настолько удивительным, что он даже не понимал, красиво оно или нет, вдруг проявилось что-то странное, отчего оно утратило всю привлекательность. Перед Маевским, тяжело дыша, стояла не Айнур, а незнакомая измученная женщина.

Этим преображением ему словно второй раз двинули в голову. Внутри что-то сместилось, и он наконец-то по-настоящему ее увидел.

– Айнур, прости, – быстро сказал он, понимая, что еще секунда – и все окончательно покатится к черту. – Прости меня, я идиот! Можешь мне врезать чем хочешь, я заслужил. Прости, пожалуйста. Айнур, прости, я чушь какую-то молол, мне стыдно было, что я вроде как пришел тебя спасать, а в итоге ты всех спасаешь, а я валяюсь как свинья зарезанная, и тупой, и нахрен ни на что не нужен.

Несколько мгновений он был уверен, что она развернется и исчезнет навсегда. Наконец губы ее шевельнулись.

– Вкололи какую-то дрянь, – свистящим шепотом сказала Айнур, – отключилась совсем… воды не давали… Бурова ударила… пришла… заставила ручку воткнуть себе в ладонь…

– Какую ручку? – оторопело спросил Никита.

– …придумала, как выбраться… ходила здесь возле, пытать ее хотела… не могла собраться с духом…

– Подожди, кого хотела пытать?!

– Бурову! – выкрикнула она в полный голос. – Она внизу, в подвале!

– Тише, тише, Айнур! Не сердись, пожалуйста, или нет, сердись, только не кричи. Лучше двинь мне еще раз, я тебе только спасибо скажу… Когда всё закончится, букет роз тебе куплю с надписью «Драгоценной Айнур от благодарного кретина»… – Он молол всякую чушь, лишь бы она не ушла. Поднялся и крошечными шажочками, как к напуганному зверьку, стал приближаться к ней. – Прямо вот рукой этой возьмешь и врежешь… – бормотал он. – Дай я тебе покажу…

Он наконец взял ее за руку. Пальцы сжались в кулак, но Маевский по одному мягко отогнул их и приложил ее ладонь к своей щеке. Оба застыли, глядя на друг на друга.

И тут со щелчком перегорела лампочка. Они остались в темноте.

Поэтому Никита поднес ее ладонь к губам и поцеловал. Потому что вокруг была темнота и можно было притвориться, что это не они, только что ненавидевшие друг друга, а кто-то другой.

Айнур не шелохнулась, не отняла руку. Когда Никита выпустил ее, она шагнула в коридор и включила свет.

Темнота рассеялась.

Пока Маевский молчал, собираясь с мыслями, она сказала:

– Надо выяснить, что с Михаилом Степановичем.

– Ты говоришь, Бурова внизу?

Они переглянулись, и Никита с невыразимым облегчением увидел, что перед ним прежняя Айнур. У него рвались с губ вопросы, все как один продиктованные тревогой за нее – запоздалой, как он сам отлично понимал. Тебя изнасиловали? Они издевались над тобой? Как тебе удалось выбраться? Что с твоей рукой?

Однако он откуда-то твердо знал, что спрашивать всего этого не следует.

– Надо поговорить с ней, выяснить, что ей известно.

– А потом?

– А потом будем решать, – сказал он с уверенностью, которой не чувствовал.

Маевский мог бы поверить в то, что все испытания зачем-то даются человеку… Если бы не знал наверняка, что всё это – полная чушь. А правда в том, что дерьмо случается. Без всякого смысла и цели. Просто случается, и всё, и надо как-то жить с этим дальше. Друзья умирают. Любимые уходят. Родители дарят кружки с надписью «Душа компании». Всё, что ты можешь сделать, – это тянуть свою лямку добросовестно, стараясь не скурвиться.

Тех, кто скурвился, Никита не осуждал. Ни в какие кармические бумеранги он не верил, как и в посмертное наказание грешников. Но сам старался не быть скотом по очень простой причине: ему в собственной компании жить еще много лет. Конечно, своим поступкам всегда найдешь оправдание. Но Маевский знал, что голос совести – не отвлеченное понятие. Он существует. Слушать день за днем попреки этого голоса – удовольствие ниже среднего.

Именно по этой причине восемь месяцев назад Никита Маевский, увидев наведенный на старика ствол, не стал пятиться, садиться в машину и уезжать. Хотя мог бы. Дверь была прямо за спиной, и его никто не видел.

И еще потому, что старикан купил два кофе, а не один.

Пожалуй, больше всего тогда, на заправке, Никиту поразило, что он в каком-то смысле был готов к случившемуся. В Казани с ним учился парень, любивший показывать фокусы. Странноватый необщительный чувак. Отчего-то он позволял Маевскому – единственному из всех – присутствовать на тренировках. Ему никак не давался один из фокусов, и Никита сочувственно наблюдал, как тот раз за разом сдергивает с небольшого чемоданчика тканую оболочку и расправляет, молниеносно вставляя в нее каркас и добиваясь полной иллюзии, что в руках у него второй чемодан.

Трюк не получался. Оболочка обвисала, как сброшенная змеиная шкурка. Каркас разваливался на отдельные спицы. Рассыпалось, а не выстреливало конфетти.

Товарищ Маевского так и не освоил этот фокус. Никита увидел его в самом неожиданном месте: на заправке, в исполнении элегантного старика с «дипломатом».

Теперь Гройс, живой или мертвый, был у Калинникова. Его могли уже вывезти и закопать, пока Никита валялся без сознания. Маевскому с самого начала не нравился план, и время показало, что он был прав. Но старик уверил себя, что без союзника им не обойтись.

Хорош союзничек! Вурдалак в погонах.

– Ты не будешь пытать Бурову, – сказал Никита Айнур, прежде чем спуститься в подвал. – Я сам.

– Тебя она не била, – возразила та.

– Всё равно. Ты не должна этого делать.

Они забаррикадировали дверь и окна, обыскали дом и нашли «Осу» Маевского. Пономарев ее даже не разрядил.

Когда Айнур включила свет и толкнула подвальную дверь, он шагнул вперед с оружием наготове на тот случай, если Бурова сумела освободиться. Но та сидела в углу, на матрасе, который недавно занимала Айнур. Расставленные вдоль стены игрушки выглядели, как поистрепавшееся войско, которое выстроилось перед своей предводительницей. Плюшевый сброд.

Изо рта у Буровой свисал мокрый чулок. Она задвигала щеками, пытаясь выплюнуть его.

Маевский восхитился предусмотрительностью Айнур.

– Ну как, вкусно? – спросил он.

Бурова что-то замычала.

– Когда дожуешь, получишь новый.

Наступила заминка. Нужно было допросить ее, но Маевский только сейчас понял, что кое-чего они не учли. Допустим, Айнур устойчива к воздействию гипноза. А он сам?

Если Бурова отдаст ему приказ задушить Айнур, что произойдет?

В глубине души Маевскому казалось, что ничего. Одно дело приморозить человека к месту, а другое – заставить кого-то убить. Однако он уже один раз поплатился за свою самоуверенность. Четыре слова – и его разум превратился во что-то вроде канарейки в клетке. Чирикает себе внутри, прыгает, крылышками машет, но на происходящее вокруг не оказывает никакого воздействия.

У Айнур, видимо, мелькнула та же мысль. Она испытующе смотрела на Никиту.

За прошедшие несколько часов Маевский приобрел еще и долю смирения.

– Я выйду, – сказал он. – Ты с ней поговоришь. На меня рассчитывать нельзя. Извини, но резать ее придется все-таки тебе. – Он положил на пол пакет с ножами.

Бурова всё пыталась выплюнуть кляп и мычала. Челка прилипла ко лбу, от нее разило потом.

В дверях Никита остановился.

– Подожди-ка… – Он прищурился, разглядывая Бурову. – Постой…

– Что такое? – спросила Айнур.

– Рюкзак, – сказал Маевский.

Мычание оборвалось. Бурова резко подалась назад, словно пыталась вдавить рюкзак в стену. Маевскому показалось, что он расслышал хруст.

– Рюкзак?

– Она его постоянно носит с собой. Почему?

Они стояли рядом, плечом к плечу, не сводя глаз с Буровой. Под их взглядами она забилась, и было странно видеть, как толстуха дергается, словно они уже начали прижигать ее калеными ножами, – чего никто не собирался делать.

Руки у Буровой были связаны за спиной (Маевский снова вознес хвалу хладнокровию Айнур), и всё равно у него ушло не меньше пяти минут – пяти минут возни, пыхтения, ее отчаянного мычания и попыток отбиться. Бурова была неповоротлива, но очень сильна, и от отчаяния или ярости сопротивлялась так, что Никита весь изматерился. Она лягнула его в лодыжку и сбросила Айнур, пытавшуюся сесть ей на ноги.

– Я ж тебя порежу, дура! – рявкнул Маевский.

Стоя над ней с ножницами, он пытался извернуться, чтобы разрезать лямку рюкзака. Бурова извивалась, как червяк на крючке. Ножницы пару раз прихватили ее кожу вместе с футболкой. Никита просто отстегнул бы ремень, но чертов рюкзак на стропе не имел ни пряжек, ни застежек. А снять его через голову было невозможно, потому что руки у Буровой оставались связанными за спиной, и ни он, ни Айнур не горели желанием ее освобождать.

Чем больше сопротивлялась Бурова, тем яснее Маевский понимал, что открыть рюкзак необходимо. Если бы не присутствие Айнур, он огрел бы эту стерву чем-нибудь тяжелым. Человеческого в ней было очень мало, а женского – и того меньше. Даже Пономарев вызывал в нем меньшее отвращение.

Он навалился на нее, просунул лезвие под плотно прилегающей к телу лямкой и с силой свел пальцы. Они возились, как бойцы в грязи. Матрас давно уполз в сторону, словно пытаясь избежать этой нелепой потасовки.

Наконец Маевский даже не перерезал, а пережевал ножницами стропу. Рванул рюкзак и быстро отскочил. У него было ощущение, что он сумел вырвать кусок сырого мяса из пасти льва.

Бурова тяжело перевалилась на спину и попыталась встать. Он толкнул ее на матрас и протянул рюкзак Айнур.

– Посмотри!

Девушка извлекла из рюкзака предмет, который Никите показался на первый взгляд мягким чехлом для термоса.

Это и был чехол. Черный, на молнии. Раскрыв его, Айнур издала невнятное восклицание.

– Что там? – нервно спросил Маевский.

Бурова поднялась на колени. От нее исходила физически ощутимая волна ненависти, так что он вытащил «Осу» и нацелил в нее. Казалось, еще одно небольшое усилие – и она сможет расплющить их, сдвинув стены. Глаза у нее выкатились, лицо побагровело, и нелепый свисающий изо рта чулок делал всю картину не смешной, а еще более жуткой.

– Ну ее нахрен, давай выйдем отсюда, снаружи посмотрим! – не выдержал Никита.

– Это матрешка, – странным голосом сказала Айнур.

Он обернулся.

Девушка держала в руках большую матрешку высотой сантиметров в тридцать. Традиционная деревянная кукла, он даже роспись эту узнал – семеновская, им рассказывала о ней учительница рисования в школе и приносила образцы. Три пышных красно-розовых цветка на переднике, желтый платочек, узел с хвостиками. Щеки румяные. Если бы не размеры, это была бы самая обычная матрешка.

Бурова на корточках побежала к ним, страшная, как гигантский таракан. Никита пнул ее в плечо, и она повалилась набок.

– Это, мать ее, матрешка? – Ответ был очевиден, но Айнур кивнула. – А внутри что?

Никто не таскает с собой игрушек просто так.

Айнур разломила первую куклу и вытащила из нее вторую. Из второй – третью. Очень большие матрешки, но всего лишь матрешки.

– Да кокаин там, – сказал Никита, которому очень захотелось, чтобы внутри на самом деле был кокаин, потому что это было бы очень глупо, но вполне естественно. – Она долбаная наркоманка. Видишь, как бесится без дозы?

Половинки матрешек стояли вокруг Айнур на полу и безмятежно улыбались. Вдоль стены сидели вповалку грязные игрушки, пуча искристые глазки. От фантасмагоричности этой картины на Маевского напал нехороший смех, который он задавил усилием воли.

Айнур раскрыла третью и вытащила, к изумлению Никиты, термос. Металлический, не совсем стандартной формы: с небольшим расширением кверху.

– Ты реально с собой горячее молоко, что ли, носишь? – спросил он Бурову. – Айнур, поосторожнее с этой дрянью. Мало ли, вдруг там змея. Или мясо человеческое. С нее станется. Давай лучше я открою.

Айнур покачала головой, открутила крышку и подошла ближе к лампе. Слегка потрясла содержимое термоса. А затем перевела взгляд на Бурову, расширив глаза.

– Да что там такое?! – Маевский сунул ей свою «Осу» и выхватил термос.

Внутри был серый порошок, заполнявший термос на три четверти.

– Только не трогай, – быстро сказала Айнур.

Никита отдернул руку: его первым побуждением и в самом деле было потереть между пальцами содержимое контейнера.

– Это, мать вашу, что за хрень?

Подвал содрогнулся от низкого звука. Маевский не сразу понял, что это такое.

Бурова ухитрилась наконец выплюнуть кляп. Изо рта у нее вырвался мучительный душераздирающий вой. В первую секунду Никита решил, что таким образом она пытается их загипнотизировать. Но Бурова продолжала выть, всем телом подавшись к термосу, не спуская с него глаз, и он догадался, что она сошла с ума.

– Перестань, – сказала Айнур, но Бурова продолжала выть, и она крикнула: – Прекрати! Мы ничего с ним не сделаем!

Вой оборвался. Наступившая тишина ударила Маевского по ушам.

– В каком смысле – с ним? – спросил он. – С кем это – с ним?

Айнур бросила взгляд на термос и снова на Бурову.

– Айнур?!

– Я думаю, это человек.

* * *

Его звали Паша. Пашенька, Павлуша. Павел Буров. Отчество ему не требовалось, потому что отец его ничего не значил, и даже положенной благодарности к нему Марина не испытывала. Хотя, как тот считал, стоило бы. Марина, в отличие от других женщин, была тусклая, серая, злая. Так он позже ей сказал, и когда Марина спросила, зачем же он тогда с ней связался, тот ответил с простодушным удивлением: «Бабу хотелось. Не к проституткам же мне идти. Я, извини, человек порядочный».

Услышав про порядочного человека, Марина вдруг представила, как откусывает ему голову. Хап – и нету. Хрустит ею, точно кочерыжкой, пока его тощее тельце конвульсивно дергается на полу.

Порядочный человек, видимо, что-то такое углядел в ее глазах, потому что вдруг замолчал и как-то мгновенно растворился. Исчез. И из ее квартиры, и вообще. Марина даже не могла вспомнить, откуда он, собственно, взялся.

Да и пес бы с ним. Главное – она заполучила свое. Мальчик зрел у нее в животе. Ее ягодка, вишенка, котик. Врач поставил срок в конце сентября. «И роди богатыря мне к исходу сентября», – так он сказал и засмеялся густым здоровым смехом человека, которого всю жизнь любили. И мама, и папа, и жена, и обе любовницы.

Марина тоже засмеялась. Но у нее смех вышел другой. Слабый, глуховатый. Как предсмертное уханье издыхающей совы.

По тому, как люди смеются, она безошибочно могла определить, любили их или нет. Это не сложнее, чем отличить хромую собаку от здоровой.

Ее собственный смех всегда ее выдавал. И он людям никогда не нравился. Они сами как-то сразу мрачнели, услышав его. Это случалось нечасто, потому что поводов для веселья у Марины не было.

Но услышав про конец сентября, она обрадовалась.

Осень. Счастливое время! Всё вокруг в золоте, еще тепло, она будет гулять с коляской, повесит веревочку с погремушками: красной, зеленой и желтой. Чистые цвета. Пусть Павлуша сразу смотрит на красивое.

Марина не пропускала ни одного приема в женской консультации. Не выкурила ни одной сигареты за время беременности. Ходила в музеи, хотя не понимала искусства. Слушала классическую музыку, хотя не отличала Чайковского от Вагнера. Ее предпочтения не имели значения. Она осознанно превратила себя в инкубатор, в котором созревало ее сокровище. Ее счастье, ее любовь.

Павлушенька.

Она купила гору детских книжек и читала вслух стихи. Подобные звуки мог бы издавать брошенный на необитаемом острове матрос после десяти лет молчания. «Идет… бычок… качается… – выдавливала из себя Марина. – Уронили… мишку… на пол…» Она была похожа на корову, которая доится камнями. Слова падали в подставленное ведро: бдзынь! бдзынь! Смысл стихов, вообще поэзии не давался ей – так же, как и музыка. Но в умных книгах писали, что читать малышу вслух – полезно и хорошо, это способствует развитию детского мозга. И Марина тренировалась. Готовила себя к материнству.

Она могла часами сидеть, уставившись в стену и обхватив живот. Со стороны ее неподвижность показалась бы нездоровой, но Марина всего лишь грезила.

Родится мальчик. Будет расти богатырь. Волосики станут виться на макушке. Он будет говорить: «Мамытька, я тибя юбью».

Он правда будет ее любить.

Вымоленный, выпрошенный у безучастного мироздания, намечтанный сын, чудо маленькое, для которого она будет – целый мир. Мама. Ее никто никогда не любил, никто за всю ее жизнь не пожалел, не приголубил; для всех она была хоть чем-то да нехороша. А для него она будет самая красивая и добрая. Думая об этом, Марина приходила в состояние, для которого у нее, как и для многого другого, не было слов. Она удивилась бы, если бы ей сказали, что это религиозный экстаз.

«Я к нему поднимусь в небо, – повторяла она за случайно услышанной певицей. – Я за ним упаду в пропасть». И видела себя птицей, которая падает и взмывает за своим птенцом, страхуя от падений.

Она расцвела. Ее внутренняя жизнь настолько перестала быть связана с внешней, что она бросила работу незаметно для себя. Просто как-то утром отключила будильник и никуда не пошла. Какие-то деньги у нее были отложены. Впервые в жизни ее доверие к миру достигло такого уровня, что она сказала себе: «Да не пропаду».

Воображаемая жизнь рядом с мальчиком, ее сыном, в какой-то момент стала ярче реальной. В конце концов, происходящее было только подготовкой. Чем-то вроде анабиоза в космическом корабле. Марине предстояло очнуться уже на новой планете, в новом мире.

В этом мире она будет любима.

Она сможет летать.

Сердце ее мальчика перестало биться, когда она была на шестом месяце. Переход от женской консультации до больничной палаты случился так быстро, что Марина не успела ничего осознать.

У нее вызвали роды, и через некоторое время она осталась одна.

Павлушу почему-то никак не несли. Придя в себя, Марина спросила медсестру, где он, но та начала бормотать что-то утешительно-бессмысленное, и Бурова отмахнулась от нее.

Где ее мальчик?

Где ее сын?

Он уже был с ней. Ее непутевая жизнь с ним преобразилась. Допустим, плод умер, как они говорят. Но тогда его должны ей отдать. Почему ее разлучили с сыном?

Марина добралась до заведующей. Горя в ней не было, только тупое непонимание, почему ей никак не отдадут ребенка.

– Женщина, я вам в четвертый раз повторяю: плод был нежизнеспособен. – Пожилая заведующая очень тщательно артикулировала каждое слово и особенно четко, по слогам выговорила «нежизнеспособен». – Вы нас так обвиняете, словно мы врачи-убийцы. Мы вообще-то жизнь вам спасли. Вы нам должны спасибо сказать. Нервная система у вас, я вижу, не ахти. Вы себе хотите психику сломать?

Марина сквозь слой окутавшей ее ваты чувствовала и отвращение заведующей, и ее усталую брезгливость. Никакой жалости эта старая высушенная сука не испытывала к таким, как она.

– Из меня кусок вырвали, – сказала Бурова, пытаясь косноязычно объяснить, что от нее с исчезновением сына осталась где-то одна десятая прежней Марины.

Пустой улей без пчел. Раковина не просто без жемчужины, но и без моллюска.

– Прекратите истерику! Никто из вас куска, как вы выразились, не вырывал. Обычная процедура. Что вы блажите…

– Я хочу, чтобы отдали мне моего ребенка, – проговорила Марина. – Павлушу.

Она надеялась, что, выдав имя, сумеет вызвать в заведующей хоть немного жалости. Но у той перекосило лицо.

– По российским законам человеком считается плод, родившийся не раньше двадцать второй недели беременности, весом не менее пятисот грамм и ростом не менее двадцати пяти сантиметров. Всё остальное – биологические отходы. Вы меня слышите, женщина? Это не я это слово придумала, оно в инструкциях записано. Абортивный материал, например, – это отходы. И подлежит утилизации.

– Вы моего сына… утилизировали? – недоверчиво спросила Марина.

Всё это время ей казалось, что она никак не может подобрать правильные слова. Надо еще немного постараться, приложить усилия – и ее поймут. Заведующая наконец-то осознает, что они наделали, и вернет ей Павлушу.

И вдруг она сама услышала, что ее слова не имеют смысла. Слабые капли, едва шелестящие по стеклу. Чтобы что-то изменить, они должны звучать иначе.

Значение имели не сами слова и не порядок, в котором она их расставляла, а заряд каждого из них. Всё это время она швырялась стрелами вместо того, чтобы наконец натянуть тетиву.

Ненавистью, которая захлестнула Марину, можно было выжечь город дотла. И одновременно она с изумлением осознала в себе нечто вроде вспышки любви к старухе, брезгливо цедившей про утилизацию и отходы. Благодаря ей она прозрела.

Руки налились тяжестью. В голове ударил глухой колокол: бам-м-м-м-м-м! Звук растекся по ее телу черной волной, опалил изнутри, разъел ее плоть. А затем что-то произошло, и она, вернувшись к жизни, стала едина в трех ипостасях: лава, пепел и дым. Из самой себя, из лавы, дыма и пепла Марина сформировала стрелу, больше похожую на заостренный таран.

– Слушай меня, – сказала Марина, и стрела вспорола сухой воздух. – Слушай внимательно, надо меня послушать, послушать и послушаться, так будет лучше, будет хорошо.

Заведующая начала кривить губы, и тогда таран с размаху ударил в нее.

Глаза заведующей остекленели.

– Поднимайся, – сказала Марина, и старуха покачнулась. – Поднимайся, старая тварь.

Она сказала заведующей, что нужно сделать. Та звонила, отдавала распоряжения, подписывала документы… В конце концов Марина получила Павлушу. И кроме того, свидетельство, в котором удостоверялось, что ее ребенок после рождения прожил семь суток.

Это давало Марине возможность кремировать сына и похоронить.

Первый пункт она выполнила. Второй и не собиралась.

Павлуша остался с ней. Марина уже позже догадалась, что заведующая была ни при чем: ее дар прорезался благодаря Павлуше. Это он помог ей – солнечный мальчик, ее прекрасный сын.

С тех пор Павлуша сопровождал ее повсюду. Ее ангел помогал ей с небес и одновременно был всегда рядом. Без него Марина оказывалась беспомощна. Она обрела голос, когда пыталась вернуть Павлушу, и голос оставался с ней только до тех пор, пока мальчик дремал у нее за спиной.

* * *

Первый час Маевский дергался. Ему казалось, это какая-то военная хитрость. Бурова их заманивает, усыпляет бдительность. Вот-вот обернется, откроет рот – и случится с ними то же, что с моряками, зачарованными сиреной.

Хотя на сирену-то она походила меньше всего. Брось ее в воду – пойдет ко дну, как обломок скальной глыбы.

Но ничего не происходило. Она сидела, шла на кухню, пила воду, и всё это механически, как неживая. Только глаза – припухшие, мутные – не сводила с рюкзака за спиной Айнур.

Никита не сомневался, что Бурова и без всякого гипноза способна зарезать их обоих. Или навалиться всей тушей и просто задавить. Она его пугала больше, чем Пономарев. Тот был нормальный псих, а эта – необъяснимое явление. В голове не укладывалось, что еще день назад он считал ее безобидной. Так что стяжку он проверял каждые полчаса, в туалет ее водил под конвоем, и бутылку, из которой они ее поили, сам держал в руках. Причем каждую секунду был настороже, чтобы она его не цапнула.

Маевский ждал подвоха.

А вот Айнур выглядела… нет, не расслабленной. Расслабленной она не выглядела никогда. Но она как будто обрела цель и четкое понимание, как к ней идти. И этот путь ее ничуть не пугал. Чего не скажешь о Маевском, который не мог поверить, что они собираются сделать это.

В контейнере находился Павлуша. Это тоже выяснила Айнур. Ей по какой-то причине казалось важным узнать, как звали несчастного ребенка, прах которого эта полоумная бабища таскала за собой, и Никита сначала пытался вмешаться, а потом понял, что только на Айнур с ее вопросами Бурова и реагирует. Страшное было это зрелище: сумасшедший человек, который на их глазах проваливался в еще большее сумасшествие. Пробивал дно безумия и нырял еще глубже.

– Павлушу отдай, – низким невыразительным голосом говорила Бурова.

– Павлуша рядом, – отвечала ей Айнур, не оборачиваясь. – С ним ничего не случится.

– Отдай.

– Замолчи. Иначе я его в раковину высыплю.

Бурова на некоторое время затыкалась, а затем этот диалог повторялся снова. Каждый раз Айнур изобретала для Павлуши новую жестокую участь. Бедному праху поочередно грозило быть смытым в унитаз, высыпанным в миски соседских собак, развеянным над пожарным прудом и – этот вариант больше всего ужаснул Маевского – быть замешанным в тесто и испеченным на сковороде. «И учти, что съешь эти блины не ты», – очень жестко закончила Айнур. Никита чудом удержался, чтобы не спросить: «А кто?»

Но пока это работало. Бурова назвала им код телефона. Заверила, что Пономарев не появится до утра. А самое главное, рассказала, о чем они с ним говорили, когда тот звонил в последний раз – всего час назад.

– Ваш старик не вышел из дома. Машина Калинникова выехала куда-то, кто внутри – неизвестно. Сам он, скорее всего. Куда поехал, не знаем. Рук у Саши не полторы тысячи. Он обеспечил слежку за домом. Машина – другое дело. Ее не брали в расчет.

Маевский отвел девушку в сторону и, поглядывая из коридора за Буровой, тихо сказал:

– В принципе, ничего нового мы от нее пока не услышали. Если бы Калинников отпустил Гройса, он бы со мной связался. Мы с ним даже обговорили условный код, чтобы коротко обозначить, что происходит. Но он не позвонил. Либо его сразу убили, еще до того, как он слово успел сказать… Либо он пытался договориться, но ничего не получилось.

– Может быть, это его на машине вывезли?

– Может, – мрачно согласился Маевский. – Это было бы логично. Чтобы при обыске не обнаружили в доме тело…

Оба помолчали.

– Машину может патруль остановить, – проговорила Айнур.

– В смысле?

– Гибэдэдэ. За нарушение. Или просто так, для проверки.

– Да никто его не будет проверять, ты чего… Эти номера на всех постах до Москвы давно выучили наизусть.

– Но что-то могло пойти не так, – упорствовала Айнур. – Прикажут открыть багажник, а там труп. Выйдет нехорошо.

– Ты фильмов пересмотрела, прости, – устало сказал Никита. – Никто ничего не прикажет. Сунут пятеру в рыло, если попадется слишком ретивый гибэдэдэшник, – и дальше поедут, на мусорный полигон.

– Ладно, – согласилась Айнур после недолгого молчания. – Если убили, проще вывезти. А если живой, проще держать внутри.

Только тут Маевский понял, что у нее что-то есть на уме. Он внимательно посмотрел на девушку. Бурова пошевелилась, и Никита чуть не подпрыгнул.

– Она нас не тронет, пока урна с прахом у меня, – тихо сказала Айнур.

– Откуда ты знаешь? А если она просто набирается сил?

Вместо ответа девушка потрясла перед ним рюкзак, точно погремушку. Маевскому, у которого нервы были на пределе, почудился стук костей внутри, и его передернуло:

– Прекрати, бога ради!

– Вот ее сила!

– Как ты поняла, что это прах?

Айнур смерила Маевского удивленным взглядом:

– Ты праха, что ли, раньше не видел?

Не видел, хотел сказать Никита, как бы я мог его видеть, когда и бабушку, и дедушку, и Саню с Лехой хоронили в земле, а от Макса даже тела не осталось. А вот откуда у тебя такие познания – это вопрос. Он подумал о Веронике, которая написала: «Давай считать, что я умерла», и ему долгое время не давала покоя эта фраза. «Давай считать…» Нет, давай не будем так считать, давай поговорим как взрослые люди, неужели я хотя бы этого не заслужил, сказал бы он, если б было кому.

– Никита, ты чего?

Он поразился, какое юное у нее личико. Перед глазами еще стояло лицо Вероники, взрослое и прекрасное, он в жизни не видел бабы красивее… Айнур рядом с ней выглядела бы замарашкой. Замарашка смотрела на Никиту: обветренные губы сомкнуты, лицо серое то ли от усталости, то ли от той дряни, которую ей вкололи… Но держалась она стойко, как солдат.

– У тебя ведь есть какая-то мысль, – сказал он. – Я же вижу. Не хочешь поделиться?

Айнур помолчала, собираясь с силами, а потом рассказала, что она придумала.

Маевский решил было после всего увиденного, что утратил способность удивляться. Она лопнула с тихим звоном, когда Айнур извлекла из чехла первую матрешку. Простодушные розовые бутоны, нарумяненные щечки и завитки на платке – вот что доконало Маевского.

Между прочим, Айнур вернула урну внутрь этих трех хранительниц. Могла бы просто так засунуть ее в рюкзак. Но она под тяжелым взглядом Буровой закрывала матрешек одну за другой, причем еще и следила, чтобы рисунок совпал.

Оказалось, что удивление никуда не делось. Маевский так изумился, что у него даже слов не нашлось.

– Айнур, это невозможно, – сказал он наконец.

– Почему?

– Потому что… – Он бессильно помахал в воздухе рукой и спохватился, что в ней по-прежнему зажата «Оса». – Да блин… Потому что она не может действовать без своего Павлуши, – нашелся он. – А вернуть ей Павлушу мы не можем! Она сразу нас положит мордой в пол.

Айнур сосредоточенно покивала. Он буквально чувствовал, как ее маленькие острые мысли ищут выход из лабиринта. Эти стены для нее не были непреодолимыми. А если бы и были, она прогрызла бы себе путь.

– Ты осознаешь вообще, что нас там грохнуть могут как нефиг делать? – тихо спросил Маевский.

Она кивнула и отмахнулась, как от чего-то малозначимого. Какую-то новую идею Айнур явно нащупала, потому что вернулась в кухню и придвинула табуретку к Буровой.

– Михаил Степанович у Калинникова. – Айнур не стала тратить времени и сразу перешла к делу. – Мы его оттуда вытащим. Ты нам для этого нужна.

Бурова смотрела на нее не мигая.

– Надо загипнотизировать охрану. Войти внутрь. Отыскать Гройса. Вывести наружу. И чтобы мы уехали. Все. Тогда получишь Павлушу обратно.

Глаза Буровой по-прежнему напоминали два тухлых болота, но теперь в них мелькнуло подобие жизни. Словно под слоем ряски сверкнул малек, серебристая иголочка.

– Я без сына не могу… – начала она.

– Придется, – прервала Айнур. – Рюкзак останется у меня. Если ты не сможешь сделать того, что нам нужно, Павла больше не увидишь.

Бурова осела еще сильнее, расплылась, как куча подтаявшего грязного снега.

– Невозможно.

– Ты раньше не пробовала, – уверенно сказала Айнур.

Еще одна рыбка в илистой грязной воде. Мгновенный росчерк чешуи.

Маевский осознавал, что если Айнур права, они своими руками вручают Буровой оружие против самих себя. Никакого Павлушу они, естественно, не отдадут, но если та научится вводить в гипноз и без него, участь их незавидна. «Да она по-любому незавидна, – оборвал себя Никита. – Что ты разнылся».

Один черт кто-нибудь доберется до них, не Католик, так Калинников.

* * *

Когда шлагбаум отъехал вбок, Маевский удивился. В глубине души он был уверен, что транспондер не сработает. Это была магия Гройса, и действовала она только рядом с ним. Но Гройс неизвестно где, а они – тут, в «мерседесе», медленно катятся по дороге, и даже сонный охранник на въезде не провожает их взглядом.

Бурова сидела рядом с Никитой. Айнур с Павлушей – сзади. Он так и подумал: «Айнур с Павлушей», и, поймав себя на этой мысли, вздрогнул.

Бурова больше не единственный псих тут.

Они все чокнутые.

Им пришлось, само собой, развязать ей руки. Была бы воля Маевского, он бы ее посадил на строгач, как алабая. И током бы еще шарашил время от времени. Вместо этого они ее освободили, и всю дорогу Бурова растирала запястья. Медленные однообразные движения нервировали Никиту.

Но Бурова вела себя спокойно. Смотрела в окно. Как-то проявила себя только раз, когда Маевский включил радио, чтобы не ехать в давящей тишине, и она без единого слова его выключила.

Ну и ладно, покладисто сказал он себе, тишина так тишина.

Рассвело только час назад. В поселке пели птицы, солнце било прицельно Маевскому в глаз, в загоне для лошадей никого не было. Прекрасная утренняя пустота. В такие часы хорошо сидеть с удочкой над затуманенной водой. Выкуривать первую сигарету на балконе. По лесу идти, помахивая пустой корзиной. Что угодно хорошо делать, кроме того, что делали они.

– Ты из этого парка ее увез? – неожиданно спросила Айнур.

Никита встрепенулся.

– Ага… Только мы выходили с другой стороны, чтобы…

Он взглянул на Бурову и прикусил язык. Та выглядела погруженной в свои мысли, но трепать лишнего перед ней незачем.

Калинникова оказалась хладнокровной старушкой. Может, привыкла черт знает к чему за столько лет жизни с сынком-бандитом. «Нет, Калинников мать оберегал, – возразил себе Маевский. – Его разборки ее никак не затрагивали. Она, поди, до сих пор убеждена, что мальчик занимается благотворительностью. А девки-азиатки – это подопечные его фонда “Рука дающая”».

За себя она не беспокоилась, а вот песика прижимала к груди тревожно, точно малое дитя. Гройс в очередной раз оказался прав. В том, что Никита не причинит им вреда, ее окончательно убедили не его многословные заверения, а две пластиковые миски: одна для сухого корма, другая для воды. От корма Калинникова отказалась: «У Рафаэля специальное диетическое питание». А вот попить шпица отпустила. «Две миски за сто пятьдесят рублей – лучшая психотерапия для жертв похищения», – про себя сказал Маевский, наблюдая, как старушка понемногу расслабляется.

Он свернул в переулок. При виде сказочной избушки-терема сердце у него заколотилось. Они всё поставили на то, что Калинников не вернулся из ночной поездки.

А если он и не уезжал?

Самоубийственная их затея.

– Приготовились, – сдавленно скомандовал он.

Айнур что-то сказала на уйгурском – он не разобрал ни слова. Бурова, когда машина остановилась, полезла наружу медленно, как тесто из кастрюли. Она выбиралась так долго, что Никита заподозрил уловку. Но Бурова наконец выпрямилась, вытерла пот со лба и кивнула на ворота.

«Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом», – про себя сказал Никита. Его отчетливо потряхивало – возможно, от утренней прохлады.

Он насчитал в пределах видимости восемь камер над забором. Они были похожи на змеиные головки.

Бурова враскачку подошла к воротам и нажала на кнопку переговорного устройства. Айнур и Маевский замерли у нее за спиной.

– Слушаю вас, – отозвался мужской голос в динамике.

Маевский догадывался, что уже на этом этапе они потерпят поражение. Это был не худший вариант. Однако он не ожидал, что всё произойдет так быстро.

– Поговорить бы мне с тобой, – сказала Бурова. – Поговорить бы, солдатик, посмотреть на тебя, себя показать…

– Женщина, еще раз побеспокоите – вызову поселковую охрану, – равнодушно сказали в ответ.

Какой бы силой Бурова ни обладала, через домофон ее голос не мог воздействовать. Маевский ощутил странное удовлетворение. Хоть что-то у этой бабы не получается.

Не надо было возвращать Калинникову его мать. Он сразу предложил это Гройсу. «Я ее на вас обменяю, вы понимаете или нет?» – «Я-то понимаю, а вот ты, сударь мой, не представляешь, что сделает с тобой Калинников. Он подобного шантажа не позволит и обменивать на меня свою мамашу не станет, уж поверь. А тебя найдут в два счета и выпотрошат. Наша единственная возможность – показать, на что мы способны, но не использовать его мать как оружие».

«Ну как, Михаил Степанович, показали?» – мысленно спросил Никита.

Над теремом, от которого в глубине участка виднелась только крыша, покачивались березы. В ветках кто-то оживленно трещал и насвистывал. «Дрон, стопудово», – зло подумал Маевский.

– Валим, – коротко сказал он.

Бурова сделала два шага к машине, припаркованной на обочине, обернулась к теремку и громко нараспев заговорила, почти запела:

– Идет мальчик золотой, идет за водой, не оступается, прямо идет, по дороженьке, по реченьке, по реченьке, по теплой водичке.

«Как Иисус, что ли?» – мелькнуло у Никиты.

Он открыл дверцу, но Бурова продолжала блажить, обернув лицо к березам:

– Несет водичка Петеньку, несет-несет и вынесет… Идет мой голубчик, идет моя радость, ко мне идет, к мамоньке своей родной…

Маевского шатнуло вперед. В голову вплыла страшная, как шаровая молния, мысль, что он очень давно не видел маму, так давно, что она могла умереть за это время. Никита был у родителей месяц назад, и какая-то часть его сознания это понимала, но это было абстрактное понимание, рассудочное. Чувства говорили другое.

– Сердечко мое, – громко позвала Марина, – кровушка моя, течет ко мне кровушка, прямо в сердечко мое, чтобы билось мое сердечко, не умирало…

Что-то щелкнуло. Дверца слева от ворот открылась. В проеме показался парень возраста Маевского, белобрысый, конопатый, и уставился на Марину круглыми, как пуговицы, голубыми глазами.

Как только Никита увидел его, шаровая молния рассосалась. Он подошел к Буровой. Отвлекать ее нельзя, и он надеялся только, что она помнит его предупреждение: охранник будет не один. Второй либо отдыхает в будке, либо пасет периметр.

Белобрысый замер в прострации, и они втроем приблизились к калитке: Никита и Айнур прятались за широкую спину Буровой, как дети за воспитательницей. Маевский сразу увидел, что был прав насчет второго охранника. Этот второй, зевая, стоял на пороге будки, заложив большие пальцы за пояс. Он был старше, мордастее и, на взгляд Никиты, вчетверо опаснее первого. Того-то салагу Бурова позвала через забор – и он потянулся на голос, как ребенок за дудочкой Крысолова. А этот явно спал, но проснулся и выполз проверить, что происходит.

– Солдатик, мне бы старшого твоего, – мягко сказала Бурова, – поговорить бы с ним, словечко ему сказать, золотое слово, ласковое, теплое, он обрадуется и наградит тебя, денег даст и отпустит в дорогу дальнюю, ты ведь хочешь в дороженьку, так хочешь, что ножки чешутся…

Маевский помнил, что у них двадцать минут. Если очень повезет. Если все пойдет как надо. Если Бурова нигде не собьется и в них не пальнут из-за угла, разглядев по камерам, что за безобразие тут творится.

Шея у Буровой покрылась каплями пота, а волосы на затылке взмокли. Никита не знал, трудно ли удерживать под гипнозом двоих сразу, они с Айнур ни о чем ее особо не расспрашивали, просто обозначили задание – и Бурова его выполняла.

– Серега, подойди, ты нужен, – сказал в рацию мордастый.

Рация не стала задавать вопросов, хотя голос у мордастого был так себе: медлительный и сонный. Он тянул слова, как обкуренный, и будь Маевский Серегой, он прибежал бы рысью, чтобы разобраться с подчиненными.

Но Серега вывернул из-за угла и пошел к ним ровно, бодро, однако без малейшей спешки.

Он прошел мимо дома, и Маевского поразила толщина бревен, из которых был сложен терем. Он помнил, что эти бревна везли черт знает откуда… Но когда рядом оказался человек и стало видно, что если подвесить его горизонтально, он будет вдвое тоньше каждого бревна, – а ведь это был довольно крепкий плечистый мужик, – так вот, когда Маевский отчетливо это увидел, он вдруг разозлился. «Срань какая, – подумал он в адрес отставного генерал-майора, – лес ему везли, суке, через всю страну…» Было что-то оскорбительное в том, что березы шелестели над головой, заливалась какая-то пичужка и белоснежные наличники выглядели как глазурь на свежем прянике. Сказочное это было место. А обосновался в нем мерзкий паук Калинников. И где-то в глубине своего убежища держал Гройса.

Гройс представился Никите обмотанным, точно Фродо, липкой паутиной, подвешенным за ноги к потолку и с белым мертвым лицом. Поэтому, когда плечистый Серега, увидев их троицу возле будки, замедлил шаг, Никита выступил навстречу. Он шестым чувством понял, что расстояния между Серегой и Буровой недостаточно; что Бурова устала, что силы ее на исходе, и еще она, кажется, намылилась в обморок. Всё это Маевский обострившимся чутьем распознал в какую-то долю секунды и, подстегнутый злобой, сказал в полный голос:

– Ты, ептыть, может, еще приляжешь? А мы тебя подождем. И Григорий Иванович подождет! У него ж времени-то вагон.

На Серегу упоминание имени начальства вкупе с раздраженной интонацией гостя произвело то впечатление, на которое Маевский и рассчитывал. Никита был сыном военного, учился на военного и год добросовестно отслужил. Он знал этих людей. В драке против Сереги он не выстоял бы и минуты. Но рот Маевский успел открыть первым, и начальственные нотки, сыгранные им очень точно, сложились в правильную музыкальную фразу.

Теперь он был не мутным чуваком с двумя непонятными бабами в довесок, а посланником воли Григория Ивановича.

За распахнутой калиткой стоял белобрысый салага. Второй охранник сидел в будке возле окна. Видимых признаков опасности не было, и Серега ускорил шаг.

За эти десять шагов Айнур встала ближе к Буровой, буквально подпирая ее, и повернулась так, чтобы рюкзак прижимался к Марининому плечу. Маевский стоял перед ними, не сводя с Сереги немигающего взгляда.

Старший смены начал подозревать неладное, когда до их троицы оставалось восемь шагов. Еще три он прошел по инерции, отмечая странную неподвижность обоих охранников. Они должны были обернуться к нему. Собственно, и доложить тоже должны были они…

Рука его скользнула в кобуру, и тогда Бурова отодвинула Маевского и заговорила.

В доме оказалось много людей. Вот уж чего Никита никак не ожидал. Он думал, что самое сложное – убедить старшего смены. Но теперь это стало похоже на долбаный квест. Они шли уже вчетвером, охранник – первым, они – выстроившись за ним в цепочку, и ловили взгляды встречных.

Восемь человек охраны, сказал им Пономарев.

Здесь было вдвое больше.

«Господи, старуху бы не встретить», – с ужасом подумал Никита. Он совсем забыл, что где-то в теремке обитает мамаша Калинникова со своим шпицем. У нее очки с диоптриями, между прочим. Она его опознает враз. И Бурова им не поможет, потому что Бурова была занята Серегой, не переставая что-то бормотать ему всю дорогу. Если первых двоих охранников она словно огрела дубиной, то третьего ей приходилось постоянно тыкать острой палочкой, чтобы он шевелился.

Они шли быстро, и Никита ловил на себе взгляды встречных – подтянутых мужиков в черной форме. Что будет, если хозяин берлоги вернется, он старался не представлять.

Серега открыл какую-то дверь, за ней оказалась лестница, и они стали спускаться вниз, все четверо. Айнур держалась возле Буровой как приклеенная. Маевский буравил взглядом кобуру на поясе охранника. Он бы вытащил его ствол от греха подальше, но боялся, что даже это движение порвет нить заунывного бормотания, на которой Бурова подвесила Серегу.

Они шли долго. По прикидкам Маевского, они уже находились где-то в районе парка. «Мы кругами ходим», – толкнула его жутковатая мысль. Под этой берлогой кротовые норы, змеиные ходы, и ведут они их спиралью, все глубже и глубже…

Старший остановился перед металлической дверью.

– Открывай, миленький, – устало попросила Бурова.

Как только охранник отпер дверь, Маевский втолкнул Марину внутрь. Включил свет – и увидел на полу маленького, как ежик, Гройса. Волосы у старикана натурально стояли торчком. Но он был живой. Живой! И не отрывал взгляда от Буровой.

Айнур подпрыгнула и собиралась что-то крикнуть, но шестое чувство, которое всё это время вело Маевского, заставило его схватить ее мертвой хваткой чуть повыше локтя. Нельзя сейчас кричать. Нельзя издавать ни звука.

Охранник стоял у двери, покачиваясь. Взгляд у него был направлен внутрь, как будто он слушал в наушниках любимую музыку. Никита понимал, что это состояние у него ненадолго.

Но главное – Бурова выдохлась. Совсем, безнадежно. Маевский видел, что она на грани обморока. Жилки на висках у нее посинели и пульсировали, как сигнальные лампочки. Она еле шевелила губами и то и дело заваливалась вперед. Он уже трижды ее ловил.

Если она бухнется в обморок на обратном пути – их накроют.

– Скажи охраннику, чтобы вывел нас, – шепнул он Буровой.

Та не двинулась, и он повторил с нажимом:

– Говори…

Марина заворковала про обратный путь-дороженьку, и Маевский метнулся к старику, поднял его. Гройс был легкий, как сухая ветка.

– Живо, – едва слышным шепотом приказал Никита.

Охранник стоял у двери, и он вытолкал сначала Гройса, затем Айнур и обернулся к Буровой. В руке у него была «Оса».

– Назад, к стене.

Она послушалась, и он закрыл дверь снаружи.

Айнур и Гройс ждали его в коридоре.

– Уходим, – одними губами сказал Маевский.

Айнур сняла со спины рюкзак и взялась за ручку двери. Никита схватил ее за плечо и развернул к себе, всем лицом сигнализируя: «Ты с ума сошла?!» Молчаливая их возня продолжалась недолго. Охранник пошевелился, и стало ясно, что время вышло.

Айнур открыла дверь, швырнула рюкзак с Павлушей внутрь, точно гранату, и задвинула засов.

– Идем, – сказал Никита охраннику.

Несколько секунд тот стоял, точно робот, не принимающий команд от посторонних. А затем включился.

Шли быстро, и всё равно Маевскому казалось, что они еле плетутся. По лестнице он просто затащил Гройса на себе, как альпинист переломавшего ноги товарища. В одном из коридоров старик вдруг метнулся в сторону, проворно, как мышь. Был Гройс – и нету.

Никита не успел испугаться. Старикан очень быстро возник снова, и стало ясно, что метнулся он не мышью, а коршуном. В когтях он тащил, как украденного из стада ягненка, белого померанского шпица.

Им вслед оборачивались, но авторитет старшего смены, похоже, был непререкаем. Они рассчитали правильно. Вот только действие волшебного порошка, как в сказке, вот-вот должно было закончиться. Охранник двигался, но Маевский помнил об ограничении в двадцать минут. С той секунды, как Бурова завела свою песню перед забором, прошло девятнадцать.

Гройс споткнулся и чуть не выронил пса. Представив, как тот завизжит, переломав лапы, Никита выхватил у него собаку и зажал под мышкой. Он предпочел бы иметь руки свободными. «В крайнем случае шпицем буду отмахиваться».

Они пересекали двор. Он уже видел перед собой открытую калитку и силуэт второго охранника, так и торчавшего в будке… Простые приказы застревают в памяти дольше, как объясняла Бурова. Им оставалось пройти совсем немного, как вдруг сопровождающий сбился с шага. Его понесло не к калитке, а наискось. Охранник споткнулся о ступеньку, вздрогнул и выпрямился.

– А ну бегом! – зашипел Никита.

Он чуть не зарядил шпицем в морду Сереге, который так не вовремя очухался. В последний миг передумал: на ходу сунув пса Айнур, подхватил старика под локоть и потащил его, загребающего ногами, к спасительному проему. Белобрысый так и стоял, где они его бросили, но при виде их троих, вывалившихся наружу, замигал.

– Чего стоишь, в подвале горит! – заорал Маевский ему в лицо. – Тащи аптечку! Там стекло взорвалось!

Три секунды замешательства. Никите больше и не требовалось. Он уже слышал перекличку встревоженных голосов из-за забора. Айнур толкала дверцу вбок и никак не могла справиться: ей мешал пес. Маевский забросил Гройса, точно куль с сеном, на переднее сиденье, вслед за ним запихал туда же Айнур, бросился к водительской дверце и рванул с места. Несчастного шпица отбросило в салон. У Гройса, прижатого сверху девушкой, голова мотнулась, как у подстреленного, и несколько жутких мгновений Маевский был убежден, что старика только что убили на его глазах. Но когда он промчался по лежачим полицейским, подпрыгивая, Гройс неожиданно закряхтел.

– Всю задницу отбил… Где там моя собачка?

Айнур переползла назад. Глаза у нее были такие же, как у шпица: черные и круглые.

– К черту… вашу… собачку… – Никита чуть язык не прикусил на очередном подскоке. – Нас на выезде возьмут за жопу!

Шлагбаум поехал в сторону, но на полпути остановился. Охранник замельтешил в дверном проеме, второй что-то орал из окна… Вильнув, Маевский обогнул шлагбаум, чиркнув по нему бортом, и вырвался на шоссе.

Десять минут ехали в тишине.

– А если вы хозяйского пса утащили? – сказал наконец Никита, когда выровнялись дыхание и сердце.

– Беляшик это, – отозвался старикан. – Что я, Беляшика не узнаю?

– А как вы их различаете?

– Сам подумай: Беляш и Рафаэль.

– Один с котятами, другой с орешками? – пробормотал Маевский.

– Один – простодушный трудяга, другой – эстет и сибарит, – невозмутимо пояснил старик. – Айнур, подай мне его, голубчика, будь так добра…

Он пристроил шпица на коленях, устроился поудобнее и задремал.

* * *

Утро московское, раннее майское утро было прекрасно. По переулку катился церковный звон, глаза слепило от сверкания стекол, и крыши лежали чистенькие, как свежие носовые платки.

Михаил Гройс выполз на балкон с чашкой кофе, но был согнан оттуда взбешенным Маевским. «Мы вас не для того тащили от Калинникова, чтобы вас снайпер отсюда снял!» – «Ну какой снайпер, Никитушка, побойся бога…» – вяло отбивался Гройс. Кончилось тем, что он неловко двинулся и локтем смахнул чашку. Осколки лежали на полу, прозрачные, как кусочки слюды. У Гройса кольнуло сердце. Повернувшись к Маевскому боком, чтобы не перепугать его, Михаил Степанович проковылял в гостиную и растянулся на диване.

В соседней комнате Айнур чистила клетку Прохора. Маевский на балконе сметал бывшую чашку в совок.

Гройс на секунду закрыл глаза, подумал: «Живые», – и провалился в солнечный омут, заполненный светом.

Когда он очнулся, часы показывали двенадцать. В кресле, безжизненно свесив руку, спал Маевский. Из-за игры тени и света на его лице он казался взрослым и уставшим, как солдат, вернувшийся с войны. Возле книжного шкафа на полу лежала на коврике Айнур. Гройс перепугался бы за нее до полусмерти, если бы не видел, что коврик принесен из ее комнаты и расстелен обдуманно, в тени, и спит она, вытянувшись, как кошка, а в ногах у нее свернулся белый шпиц.

Вместо того чтобы разбрестись по своим комнатам, они притянулись сюда, к нему. Маленький отряд, который в отчаянной вылазке спас командира.

«Ты не командир, а мерзавец, – сказал себе Гройс. – Мститель недоделанный».

Телефон его остался у Калинникова. Гройс осторожно сел. Каждая косточка в теле ощущалась не на своем месте. Возле изголовья на стуле стояла бутылка с водой, и он напился, чувствуя, что расправляется изнутри, как надувной матрас.

Итак, его план не сработал. Он не сумел перетащить Калинникова на свою сторону. Не сумел заручиться его поддержкой и освободить Айнур. «Это – в минусах, – сказал себе Гройс. – Что в плюсах?»

Все живы. Никто серьезно не ранен. Все на свободе.

Ночь в подвале все-таки не прошла даром: стоило ему встать, стены комнаты пришли в движение.

– Когда состав на скользком склоне, – пробормотал Гройс, плюхнувшись обратно на диван.

В конце концов он на негнущихся ногах доковылял до стола и включил ноутбук.

«УБИТ ВИКТОР ДОМБРОВСКИЙ»

Эта новость шла второй в списке после сообщения о жертвах землетрясения в Таиланде.

Гройс издал невнятный звук и щелкнул мышью.

«Известный предприниматель и медиамагнат застрелен на пороге своего дома сегодня утром».

Гройс принялся листать новостные сайты, выуживая крохи информации.

в семь сорок девять

четыре пули

умер в машине скорой помощи

нападавший скрылся

Калинников не стал образовывать коалицию с Гройсом. Он просто прикончил своего врага.

Словно почувствовав его состояние, Маевский поднял голову. В следующий миг он уже, кажется, был готов бежать и драться.

– Что? Что такое?

– Домбровский мертв. – Гройс глубоко вздохнул и зачиркал зажигалкой над трубкой, пока не сообразил, что в ней нет табака. – Застрелен возле собственного подъезда.

– Вот черт, – выдохнул Маевский. – Елки, поверить не могу… Сдох, гад!

– «Генеральный директор телекомпании “Гроза” каждую среду и субботу посещал спортивный центр неподалеку от своего дома. В специально разработанный для него комплекс входило три часа плавания, час занятий с тренером и час детокс-процедур. Пятидесятипятилетний Виктор Домбровский, по свидетельствам очевидцев, этого распорядка придерживался неукоснительно, и поэтому находился в лучшей своей спортивной форме. Убийца расстрелял его в упор по пути в спортивный центр и прервал на взлете жизнь…» Что они пишут – это уму непостижимо! На взлете! В лучшей спортивной форме! Ты подумай…

– Он точно помер?

– Фотографиями завален весь Интернет, и все новостные агентства уже сообщили.

– А вдруг воскреснет?

Гройс глубоко вздохнул.

– Маловероятно. Однако преждевременно, голубчик мой, радоваться. Раньше мы собирались бегать от Домбровского, теперь придется от Калинникова.

Их голоса разбудили Айнур. Узнав о том, что произошло, она сначала испугалась, а затем на нее навалилось безмерное облегчение. Хозяйской руки, управлявшей Буровой и Пономаревым, больше нет.

Айнур не обольщалась тем, что гипнотизершу они оставили запертой в подвале у Калинникова. Она своими руками бросила ей контейнер с Павлушей. Конечно, Никита был прав. Стоило бы оставить урну себе. Получили бы кнопку прямого управления Мариной.

Но в последний момент Айнур поняла, что не может этого сделать. Она помнила жуткий вой и захлебывающиеся рыдания. Видела чертовых матрешек. Запереть Бурову в подвале, а Павлушу забрать с собой было разумно. И совершенно бесчеловечно.

Но теперь можно выдохнуть. Буровой будет не до них.

– Завтрак сделаю, – решила Айнур. – Или уже суп разогревать, Михаил Степанович?

Маевский, когда схлынул первый приступ эйфории, осознал, что старикан прав. Гройс для Калинникова – опасный свидетель.

– Везет же вам на отмороженных, – в сердцах сказал он. – Короче, вас надо прятать и вывозить отсюда. Калинников рассусоливать не станет.

– Михаилу Степановичу нельзя ехать голодным!

– Айнур, не обедать надо, а вещи собирать.

– Да подожди ты с вещами, – отмахнулся Гройс.

– Омлет или суп? – терпеливо повторила Айнур.

– Вы понимаете или нет, что Калинников сейчас начнет избавляться от свидетелей? Единственная ниточка от Домбровского к нему – это вы. Он поэтому вас и держал у себя в подвале. Валить надо, срочно.

– Без обеда никто никуда не поедет! Щи будут через три минуты готовы. Их только разогреть.

– Жопы ваши разогреют! – взвился потерявший терпение Маевский. – Кто-нибудь слышит вообще, о чем я тут толкую? Или я перед глухими и голодными распинаюсь?

Айнур поджала губы. Она снова превратилась в злючку, которой лучше всех известно, что делать. Невозможно было поверить, что это ей он целовал в темноте прохладную узкую ладонь.

– Никита, ты подожди… – негромко сказал Гройс.

Голос у него был странный, и в другое время Маевский заметил бы это. Но его уже несло.

– Мы всю ночь просидели с Буровой. Сидя дремали, как верблюды! – Он сам не знал, откуда взял этих спящих сидя верблюдов. – Поехали к Калинникову и чудом каким-то вас освободили! Я до сих пор поверить не могу, что мы это провернули. Вы бы видели, как Бурова их гипнотизировала одного за другим. И это всё – чтобы вас пристрелили, как Домбровского? Если вы себя не жалеете, может, хоть о нас подумаете? Нам-то не семьдесят с лишним! Нам еще жить, между прочим, хочется!

Упоминание о возрасте было лишним. И зря он объединил себя и Айнур, это Никита сразу понял, как только закрыл рот. Но у проклятого старика был такой отстраненный вид, что надо было хоть чем-то его пронять. Сидит, взгляд не может оторвать от ноутбука!

– Да вы слышите меня или нет?

– Никитушка, тут новости обновляются каждые две минуты, – сказал старик, как будто мотивирующая речь Маевского прошла мимо его сознания. – Киллер, стрелявший в Домбровского, уже задержан.

– Что?!

Никита повернул к себе экран. Новостные порталы наперебой писали о слаженной работе сотрудников правоохранительных органов, выследивших убийцу.

– Обалдеть… – выдохнул он.

– Подождите, так это же хорошо? – заволновалась Айнур. – Или плохо?

– Это очень хорошо, – хором сказали Никита и Гройс.

Маевский схватил телефон и стал листать телеграм-каналы.

– Все пишут, что его взяли по горячим следам. Он стрелял из машины, ее отследили по камерам и схватили его в пяти километрах от места убийства. Тачку он бросил, но ушел не слишком далеко. Сел позавтракать – и его накрыли в кафе. Слушайте, да это же дилетант какой-то…

Гройс потер лоб.

– Должен признаться, давненько я не испытывал такого облегчения. Калинникову, драгоценные мои, теперь долго будет не до нас.

– Почему вы думаете, что киллер его выдаст? – напряженно спросила Айнур.

– Калинников, как мы видим, нанял не профессионала, а первого, кто подвернулся под руку. Что и неудивительно. Он торопился, ему хотелось побыстрее расправиться с Домбровским. Ярость – плохой советчик, прости за трюизм. А Калинников был взбешен. Вы говорите, он уехал из дома на всю ночь? Готов прозакладывать Прохора: Калинников лично встречался с киллером. Да и не киллер это, а какой-то случайный тип, умеющий обращаться с оружием и позарившийся на большие деньги. Думаешь, он станет выгораживать нанимателя? Ни за что. Он пойдет на сделку и скостит себе срок. Калинников понимает это не хуже нас. Вот кому сейчас надо бежать, и желательно подальше из страны. Следующая новость будет о его задержании.

– Сплюньте и по дереву постучите, – тут же сказал Маевский.

– Ребятки, мы их переиграли. – Глаза старика заискрились. – Ей-богу, переиграли! «Мы» здесь не вполне уместно, Следственный комитет тоже постарался… Но осознаете ли вы, орлы мои, что панические настроения можно отставить? Айнур, необходимо устроить сабантуй. Небольшой, но выразительный. Омлет и щи не годятся, давай изобретем что-нибудь другое.

Он разом скинул десять лет, и Маевский, который после прошедших суток чувствовал себя на девяносто, посмотрел на старика с завистью.

Но и его понемногу отпускало. Морок этой безумной ночи таял под яркими лучами. Свет изгоняет страх. И Маевский подставлял лицо солнцу, чтобы ужас последних дней выветрился из него, вышел, как яд из организма.

– Долма? – предложила Айнур. – Суп тыквенный с креветками?

Они уже вовсю обсуждали с Гройсом рецепт праздничного обеда.

– Водочки бы, – вдруг сказал Никита. – И картошкой с селедкой закусить.

Гройс сцепил руки на животе:

– Блестящая идея, коллега!

Никита немедленно поднялся и сообщил, что к чистке картошки готов. Он бы черта лысого почистил и ошкурил, чтобы окончательно прийти в себя. Гройс вернулся к ноутбуку, сообщив, что это решение он отдает на откуп Айнур, и Маевский с девушкой начали препираться. Айнур, разумеется, твердила, что помощь ей не требуется. Никита возражал, что это не помощь, а его долг как порядочного человека. К их перепалке присоединился попугай, заорав из клетки что-то непотребное, и некоторое время Никита всерьез пытался переубедить Айнур, пока не заметил выражение лица Гройса.

– Михаил Степанович, что такое?

Старикан снова уткнулся в ноутбук. Даже очки нацепил. Открыта была одна из многочисленных статей про убийство Домбровского. Фото с места преступления слили в сеть почти сразу, и Гройс как раз рассматривал один из снимков. Домбровский лежал на животе, одну руку подвернув под себя, как спящий, а другую вытянув вперед.

– Нет, ничего особенного, – медленно сказал он. – Вы занимайтесь, ребятки, своими делами, на меня внимания не обращайте…

Айнур бросила взгляд на монитор и отвернулась.

– Разве можно такое публиковать?

– Оперативники сливают фотографии, – сказал Маевский. – Или сотрудники медицинской бригады. Желающих хватает. Это ж живые деньги. На такой контент всегда находятся любители. Ладно, у нас картошка-то есть?

– У меня всё есть.

– Кроме слив.

– Вот только не начинай!

Они ушли на кухню, препираясь, и Гройс остался один.

На полу сопела собака. Под окнами звякал велосипедный звонок.

«Слишком много потрясений для моего возраста». За последние сутки его столько раз швыряло от отчаяния к надежде и обратно… Должно быть, игла беспокойства, засевшая внутри, связана именно с этим.

«Или с тем, что Калинников все-таки начнет подчищать хвосты. Он сглупил один раз, поторопился… Крепко же я его разозлил своим рассказом о Домбровском, а еще сильнее – тем, что встретил Григория Степаныча в его же кабинете. Щелкнул по его самолюбию. Такие люди унижения не прощают».

Гройс растянулся на диване. «Значит – что же? Все-таки бежать, как советует Никита?»

Из кухни доносились голоса, шумела вода. Наверху школьник принялся разучивать гаммы на пианино. Играл он плохо, спотыкаясь на одних и тех же местах.

Гройс закрыл глаза. Тревога не исчезала.

«Или я по инерции беспокоюсь за Никиту и Айнур?»

Он так и не узнал толком, что им пришлось пережить. Где держали Айнур? Почему Бурова им помогала? Откуда у Никиты кровоподтек в половину лица? Подрался с Пономаревым? Запросто. Но сойдись они в драке, Маевский сейчас не картошку бы чистил, а лежал в морге с биркой на ноге.

«Я что-то упустил».

Гройс снова перебрал известные им факты.

Виктор Домбровский создал преступную сеть. Петр Селиванов понял, как она работает, когда случайно встретился в доме Левашовых со своей бывшей женой, выдававшей себя за таролога. Вместе с Борисом Игнатовым и Ангелиной Светловой они решили шантажировать Пономарева, которого ошибочно сочли главой этой группы. Всех четверых убили. Игнатова, Воденникову и Светлову в один день, Селиванова – на следующий. Как их разоблачили? Кто-то один выдал остальных?

«Мы это вряд ли узнаем».

Как бы там ни было, Митя Селиванов попросил разыскать гадалку. То, что последовало за этой невинной просьбой, буквально в считаные часы засосало их, как непроходимое болото.

И все же они здесь. В его квартире, относительно невредимые. Домбровский мертв. Калинникова вот-вот прищучат.

Так значит, всё в порядке?

«Кроме того, что мне нечего ответить Мите на вопрос, кто убил его отца. Но Митя мне такого вопроса и не задавал».

Домбровский не боялся покушений. Нагловатый, дерзкий. Убежденный, что схватил бога за бороду. В среду и субботу у него тренировки в бассейне. Об этом знали все, включая сотрудников. Между зданием спортивного клуба и домом Домбровского – пятьдесят восемь метров. Он даже упоминал в каком-то интервью, что лучше бы клуб был дальше: можно с чистой совестью сесть в теплую машину и доехать. А пятьдесят восемь метров волей-неволей пойдешь пешком. Всего лишь дорогу перейти, верно?

Тело на тротуаре. Одна рука поджата под себя, другая вытянута. Рядом валяется спортивная сумка.

«И всё же это странно. Домбровский – человек большого ума и осторожности. Хвосты за собой он подчищал безжалостно. Однако отправил меня убить соперника, не опасаясь, что я могу его сдать».

– Нет, он обязан был это предусмотреть, – вслух проговорил Гройс.

Он поднялся и возбужденно зашагал по комнате. Наконец-то заболела спина – он встретил эту боль с подобием удовлетворения, как старого приятеля-зануду: радости от разговора с ним не испытываешь, но когда его долго не видно, начинаешь беспокоиться. Боль в его возрасте – это нормально. А вот Домбровский, бесстрашно отправивший его убрать Калинникова, – это не нормально, и Гройс теперь отчетливо это понимал.

– Он, конечно, псих. Но не самоубийца же, черт возьми…

Почему он раньше об этом не подумал? Потому что попал в срежиссированный цейтнот. Их загнали в ловушку и показали единственный выход. Воспользоваться лазейкой нужно было быстро, и он гордился тем, что внутри этого хода за двое суток разыграл свою собственную партию.

Гройс вернулся к ноутбуку и увеличил фотографию тела.

На вытянутой руке отчетливо виден перстень. Инталия аметистовая, та самая, якобы наследственная… Он нашел более детализированные снимки и вывел их на экран.

На фотографиях перстень выглядел убедительнее, чем вживую. И вставка казалась аметистом, а не стекляшкой, и шинка была куда больше похожа на золото. Вещи, как и люди, тоже бывают фотогеничными и нет.

Гройс не сводил взгляда с перстня.

Наследственное украшение… Перешло Домбровскому от прабабушки… В интервью он говорил, что никогда с ним не расстается.

Гройс вытянул вверх правую руку, повторяя позу убитого.

И вдруг наконец-то вспомнил.

Пыльные окна во всю стену. Парни тащат провод, вокруг шум, духота. Бегают девчонки в кедах. Возле камеры толпится народ… Домбровский проходит мимо, не смотрит на Гройса, кладет руку по-хозяйски на плечо Пономарева…

– Левая, – вслух сказал он. – Это была левая рука.

Домбровский поднялся, лунной походкой двинулся назад, издевательски помахивая Гройсу издалека. Что-то громко щелкнуло рядом – кажется, попугай сломал клювом ветку, – и женщина басовито произнесла: «Стоп! Снято».

– Среда. Это была среда…

«Главное – попасть в типаж. Ты можешь ошибиться в мелочах, но если ты правильно держишь голову, тебе все простят».

Это его собственные слова.

В дверях возник Маевский.

– Михаил Степанович, картошка варится, даже селедка нашлась! А что это вы тут зигуете, как фашист недобитый?

Гройс медленно опустил руку и недоуменно посмотрел на собственную ладонь.

– Никитушка, да ведь я слабоумный, – с бесконечным изумлением проговорил он.

Маевский мгновенно подобрался.

– Так-так-так… Ну-ка присядьте, Михаил Степанович. На диван вот сюда… Голова кружится? Или что?

Голова у Гройса действительно кружилась, но вслух он сказал, что все в порядке.

– Я же вижу, что не в порядке. Где лекарства? Айнур, где у него лекарства?

– Не у него, а у Михаила Степановича, – машинально поправил Гройс.

Айнур уже была рядом: тонкая швейная игла, беспокойно прошивающая воздух. Аптечка, тонометр, стакан, в котором она мгновенно что-то размешала… Гройс ощутил себя спеленутым этой быстрой неумолимой заботой.

Он отодвинул стакан. Манжета хрустнула, когда он стаскивал ее с руки.

– Убили не Католика, – сказал Гройс.

Они поняли не сразу. Сначала еще по инерции суетились, пытаясь что-то ему измерить и что-то в него влить. Маевский спохватился первый.

– В каком смысле – не Католика?

– Сядьте оба.

Они послушались не сразу. Временами у Гройса возникало ощущение, что он завел двух собак с разными характерами, но одинаково неуемных. Допустим, боксера и левретку. Один скачет за мячиком и рычит, другая, не успел обернуться, уже затравила зайца, обглодала кости и оплакала его судьбу.

– Почему нам позволили беспрепятственно попасть в офис Желтухина? – спросил Гройс. – Киллер ждал его возле дома, где он жил. Не проще ли было ловить на рабочем месте?

– Не проще, – возразил Маевский. – Частный детектив не штаны просиживает в конторе, а носится по городу.

– Поначалу я тоже так решил. Но когда мы обыскивали офис, меня не оставляло ощущение, что кто-то побывал там до нас.

Маевский вспомнил, что такое же чувство было у него в комнате Петра Селиванова.

– К чему вы клоните? – спросила Айнур.

– Католик – человек редкой предусмотрительности. Умный. Склонный к нестандартным ходам. Его идея с тарологами и экстрасенсами говорит сама за себя, не правда ли? Жестокий, быстрый, хладнокровный. Раз он отправил Пономарева убить Желтухина, значит, ему было известно о собранных уликах. Так?

– Ну допустим…

– И всё равно он оставил те, которые относились к его помощникам? Неужели вам не кажется это странным? Мы получили в наследство от Желтухина чуть ли не полное досье на Бурову и Пономарева. И даже рисунок с обведенными этажами, чтобы мы точно знали, где искать!

– Вы что, думаете, этот рисунок Католик нарисовал? – засмеялась Айнур.

Гройс взглянул на нее, и улыбка исчезла с ее лица.

– Я полагал, это я – старый хитрый лис, – с расстановкой сказал он. – Но кое-кто оказался похитрее меня. Он оставил нам те улики, которые гарантированно должны были привести нас в «Грозу». Выпустил гулять Пономарева, чтобы тот зацепил, как репей на хвост, слежку, то есть меня. И с репейником на хвосте Пономарев притащился в «Грозу». Как я сейчас понимаю, терпеливо останавливаясь на каждом углу, чтобы я мог отдышаться. Дети мои, они прекрасно знали, что я приду. И не только знали, но сами же это и подстроили.

– Зачем? – коротко спросил Никита.

– Чтобы показать мне Католика. – Гройс испустил тяжелый вздох. – Вот зачем всё это было организовано! Чтобы я своими собственными глазами увидел Домбровского, не замечающего никого, кроме Пономарева и Буровой!

– Они что, по-вашему, убедили Домбровского, чтобы он изобразил… – после паузы начала Айнур.

– Господи, да очнитесь же вы наконец! Не было никакого Домбровского! И не могло быть, потому что среда и суббота – это дни, когда он тренируется! Плавает по три часа туда-обратно, качается, в бочке отмокает – это всем известно! Кроме меня, седого пня, потому что я попросту позабыл об этом, увлеченный нашей чингачгуковщиной.

– Среда… – ошеломленно повторил Маевский.

– Именно что среда! Домбровского никак не могло быть в офисе! Его там никто и не ждал!

– А кого же вы видели?

– Понятия не имею! Очевидно, актера. Я сам, старый идиот, учил, что главное – попасть в типаж. Фактурный мужчина с крупной головой и гривой черных волос – это несложный образ. Я и сам мог бы его сыграть, было бы мне на двадцать лет меньше! Шумный, энергичный, самодовольный. Он появился как раз тогда, когда я оказался внутри, пробыл десять минут, чтобы я успел его запомнить, и так же стремительно удалился. Но перстень, с которым не расставался настоящий Домбровский, они скопировали грубо – еще бы, времени у них было в обрез! И нацепили его не на ту руку. Я видел, что визит Домбровского вызвал всеобщее недоумение, но списал это на страх перед начальством. А его не должно было там быть! Вот почему все выглядели удивленными!

– Михаил Степанович, это совершенно безумная схема… – осторожно начал Маевский.

Гройс взмахнул рукой:

– Это элементарная схема! Актера гримируют прямо там, этажом ниже, он красуется десяток минут перед публикой и исчезает, унося внушительный гонорар. Всех остальных сотрудников потом извещают, что это был спор. «Я заключил пари, Витя, что эти олухи тебя не узнают! И что ты думаешь? Выиграл!» Если не знаешь, как оправдаться в каком-то идиотском поступке, ври, что участвовал в пари. Очень старый фокус.

– Вы хотите сказать, это был спектакль, который разыграли только для вас? – Айнур не сводила взгляда с Гройса.

– Разумеется! Я был единственным зрителем.

– Но зачем?

Старик скривил губы и молча покачал головой.

– После этого спектакля нас отправили к Калинникову, – медленно сказал Маевский.

– Не нас, а меня! Прекрасно зная, каким будет мой следующий ход. – В голосе его звучала острая горечь. – Потому что я, старый кретин, предсказуем! М-да, мало приятного в том, чтобы послужить дудочкой в чужих руках, даже умелых. Я сыграл ту мелодию, которой от меня и добивались. И поскольку я был искренен, Калинников мне поверил.

Айнур ахнула:

– Это всё для того, чтобы убрать Домбровского?

– Догадалась наконец-то? – усмехнулся Гройс. – Да. Глава телекомпании чем-то помешал Католику. Он обнаружил нашу мышиную возню вокруг Пети Селиванова и решил нас использовать. Вот почему оставили улики в офисе Желтухина. Вот почему не убили Никиту. Да его и не собирались убивать, только пугануть и зацепить меня через него. Как Пономарев оказался у дома Желтухина именно тогда, когда Никита к нему подъехал? Зачем взял две приметных отвертки? Кто-то отирался возле офиса детектива и подал сигнал: мол, Красная Шапка пошла к бабке. В общем, нашими руками Католик расчистил себе путь. Калинников грохнул своего друга-соперника. А мы с вами поспособствовали убийству невинного человека.

Никита обхватил голову двумя руками и замер, как вратарь, пропустивший гол. Точно! Старая тетка, представившаяся уборщицей! Она могла сообщить Пономареву, что он заглотил наживку и отправился к Желтухину домой… А уж рассчитать время, когда они все сойдутся в одной точке, – пара пустяков!

– Подождите… – начала Айнур. – А кто такой тогда Католик? Вы его видели?

Гройс начал тихо смеяться. Видел ли он? О да. Хотя и не сумел распознать в неуемном доброхоте, суетившемся со стаканом воды. Круглолицый толстяк, забавный комедийный персонаж…

– Ох, красавец… – пробормотал он. – Когда редакторша направилась к его актеру, как он ее ловко перехватил! Изящно, непринужденно! А главное – до чего естественно! Идеальный дирижер – тот, которого не заметно на фоне оркестра.

– Кто это, Михаил Степанович? Кто?

Гройс опустил веки и некоторое время молчал. Потом заговорил, не открывая глаз:

– Я был уверен, что Домбровского прозвали Католиком из-за фамилии. Всё совпадало: у него же польские корни. Но известно ли вам, дорогие мои, как иногда называют руководителя хора певчих в католическом храме? Его называют «кантор». Цепочка чуть посложнее, чем от католицизма до фамилии «Домбровский», но догадаться можно было. Католик – это заместитель Домбровского, Ян Канторович.