Звонок раздался через два часа.

За эти два часа Гройс постарел лет на десять. Маевский, в ужасе глядя на одряхлевшего старика, предложил вызвать скорую. Наградой ему был полоснувший, как бритва, ледяной взгляд.

Когда раздался звонок с неизвестного номера, старик как-то подтянулся, глубоко втянул воздух носом и церемонно сказал в трубку: «Гройс на проводе, слушаю вас внимательно», – и включил громкую связь.

– Разве вы на проводе, Михаил Степанович? – укоризненно произнес мужской голос. – Разве свисаете с потолка, тихо ботами качая?

– Так я, драгоценный мой, и не электрик, – проскрипел в ответ Гройс.

– Справедливо. Итак, мы знаем, кем вы не являетесь. Но это не прибавляет ясности в вопросе, кто же вы такой.

– Я всего лишь человек, который хочет вернуть себе свою помощницу, – смиренно проговорил Гройс. – Она заботится обо мне, я к ней привык…

– В шестнадцать двадцать, на углу напротив церкви, – сказал голос. – Темно-красная маркиза.

В трубке раздались гудки.

– Он что, кукушечкой поехал? – У Никиты даже голос осип от волнения. – Что еще за маркиза? Это он про кровь?

– Это навес над входом в кафе, в двухстах метрах отсюда. Ткань темно-красная. Он встречу нам назначил и дал приметы. В шестнадцать двадцать? У нас четверть часа на сборы.

Маевский не ожидал, что старикан станет вооружаться. Но увидев, что он не берет даже трость, почувствовал разочарование. Гройс надел неброский светло-серый костюм, зачесал назад волосы, телефон положил в карман.

– Не вздумай с собой никаких игрушек тащить. Это тебе не войнушка.

– У меня и нету ничего, – пробормотал обиженно Никита.

Зашел в свою комнату и выложил из кармана складной нож.

За столиком кафе в углу сидел Пономарев. На Маевского он взглянул безо всякого интереса, будто не он собирался пырнуть Никиту отверткой. На Гройсе задержал взгляд.

– Кофейку? Или уже поздно для кофе? – Он спрашивал так, словно был здесь радушным хозяином.

Гройс стоял молча, и Никита тоже молчал, встав за его спиной.

– Да вы присаживайтесь, Михаил Степанович, – удивленно сказал Пономарев. – Что вы, в самом деле…

Он кивком поблагодарил официантку, которая поставила перед ним эспрессо. Гройс отрицательно покачал головой:

– Спасибо, ничего не надо.

– Это вы зря, здесь и чай весьма неплох.

Пономарев вытащил из кармана телефон и пластиковую коробочку. Внутри оказались наушники. Телефон он положил в центр круглого столика, наушники раздал Маевскому и Гройсу, сам нацепил гарнитуру.

– Наши друзья вас внимательно слушают, – сказал он, и Никита не сразу понял, что Пономарев говорит уже не с ними.

– Приветствую сердечно, – сказал в ухе Маевского мужской голос, искаженный программой. – Время ограничено, перейду сразу к делу. Михаил Степанович, вы мне доставили массу неудобств. Сегодняшний ваш визит не лезет уже ни в какие ворота. Эти неудобства вы должны будете мне компенсировать. Ваша помощница пока поживет у меня. Это, так сказать, залог наших добрых отношений. Затем я вам ее верну целой и невредимой. Принимаете ли вы мое предложение? Мы можем разойтись прямо сейчас и остаться в натянутых отношениях. Но я вас не неволю.

Гройс негромко засмеялся.

– Я вам – некую компенсацию, а вы мне – труп моей помощницы? Вы держите меня за идиота.

– Вовсе не некую. Компенсация вполне конкретная.

– Сколько вы хотите?

– Кто кого еще за идиота держит! – укоризненно сказал его собеседник.

Голосовой фильтр был качественный и передавал нюансы интонации. Маевский, в свое время запойно игравший в «Доту», тоже пользовался такими программами, но те были намного примитивнее.

– Неужели вы полагаете, мы опустимся до вульгарного вымогательства? Никакими деньгами, Михаил Степанович, не искупить нанесенного мне ущерба. Я вынужден был отвлечься! – Последнее слово он произнес веско, с ударением. – Отвлечься на вас, на вашу мелкую мышиную возню, и потратить ресурс, необходимый в другом месте.

– Ерунда какая-то и кривляние, – спокойно сказал Гройс. – Ну хорошо, и чего же вы хотите?

– Это вам мой помощник объяснит.

По губам Пономарева скользнула ухмылка.

– Я здесь, собственно, только для верификации его полномочий. Ну, и в качестве жеста уважения.

– Хороша верификация! – засмеялся Гройс. – Голос из розетки.

– Другой нету, – без всякого сожаления сказал его собеседник. – Но что-то мне подсказывает, что вы в моей личности не сомневаетесь. Мы виделись не далее как сегодня утром, и скажу начистоту, именно ваше появление вынудило нас искать… новые способы взаимодействия с вами.

– А старые способы – зарезать нас, как Желтухина?

В ухе помолчали.

– Не имею представления, о чем вы. Желтухин? Впервые слышу.

– Да уж конечно…

– У меня нет времени на препирательства. Отношения будут чисто деловые. Вы выполните задание, получите свою помощницу, и на этом мы расстанемся, надеюсь, навсегда.

– Гарантии? – спросил Гройс.

– Ну какие гарантии, бог с вами! – явно развеселившись, сказал его собеседник. – Милость моя да божеская – вот и все ваши гарантии.

– В таком случае, какой смысл мне выполнять ваше задание? – Гройс даже руками развел, хотя собеседник не мог его видеть. – Что так вы избавитесь от Айнур, что эдак… Зачем? Трупов за вами – как грибов после дождя: одним больше, одним меньше, это для вас принципиального значения не имеет.

– Что бы вы обо мне ни думали, я человек чести.

Маевскому почудилось, что при этих словах голос в трубке не удержался от смешка.

– Так что даю вам слово, что в случае отказа вашу красавицу ждут испытания, к которым она не готова. Да и мало кто готов, тем более юная девушка…

Гройс ощутимо дернулся. «Сволочь, тварюга, – в бессильной злобе подумал Никита. – Прямым текстом говорит, что замучают до смерти. Старик был прав. Они психи».

– Если же вы согласитесь, мне попросту нет смысла лишать вас помощницы. Ведь ваша исполнительность может стать залогом долгого плодотворного сотрудничества… В общем, подумайте, Михаил Степанович. Я вас не тороплю. Время у вас есть до восемнадцати тридцати. Все подробности, как я уже сказал, – у Александра. Будьте здоровы!

Пономарев с издевательской тщательностью протер каждый наушник дезинфицирующим средством, сложил в коробочку, гарнитуру свою упаковал отдельно. И принялся пить кофе.

Гройс размышлял, глядя на него. Маевский тоже стал смотреть на Пономарева, пытаясь найти в его морде хоть какие-то признаки, что перед ним психопат.

Но никаких признаков не было. Расслабленный тип, на вид немногим старше самого Никиты. В плечах поуже, ростом чуть выше… Глаза у него были невнятного цвета, то ли серые, то ли голубые. Почему-то Никиту задело, что своей несостоявшейся жертвой Пономарев не интересовался. Поглядывал на них с Гройсом выжидательно, но без всякого любопытства.

Он был настолько не страшный, этот человек, на глазах Маевского с улыбочкой убивший частного детектива, что от этого противоречия Никиту мутило. Не должен упырь выглядеть до такой степени нормально.

За свои тридцать лет Никита повидал самых разных людей. Пришел к убеждению, что выражение «Бог шельму метит» почти всегда справедливо; что после пятидесяти на лицах – особенно у мужчин – застывает мимическая маска, по которой можно многое понять о характере; что по внешности не судят только идиоты… Ему встречались убийцы с лицами убийц и воры с повадками воров. И это было правильно. Так же, как правильно было и то, что он видел воров с манерами аристократов и убийц, выглядевших как артист Леонов в роли укротителя тигров.

Но этот маятник всегда останавливался на крайних значениях.

Пономарев выбивался из общего правила.

– Я готов выслушать ваше поручение, – проскрипел Гройс. – Но выслушать – не значит согласиться.

– На ваше усмотрение, – любезно ответил Пономарев.

Он выдернул салфетку и небрежно начеркал на ней какое-то имя. Придвинул салфетку к старику.

– Этого человека надо убрать.

Гройс сначала засмеялся, потом взглянул на Пономарева, и улыбка сползла с его лица.

– Вы шутите? Я вам что, киллер? Из меня песок по утрам сыплется…

– Избавьте меня от физиологических подробностей, – весело сказал Пономарев. – И обратите внимание, нанять никого нельзя. Это отработка вашего долга.

Маевский вытянул шею, пытаясь рассмотреть написанное на листке. «Калинников». Это еще кто?

– Бессмысленным издевательством выглядит ваше предложение, – отрезал Гройс.

– Но это вовсе не оно.

Пономарев сказал это таким тоном, что Маевский ему поверил.

– Добраться до него затруднительно, требует больших усилий, – продолжал тот. – Мы попытались действовать по обкатанной схеме и не преуспели. Нам сейчас совершенно не до этого, мы заняты. Что же удивительного в том, что мы хотим передать задачу на аутсорс? А у вас для этого есть все возможности. Вы для нас в этой операции – царь и бог, Михаил Степанович. Мы даже рабочее название для нее придумали. Хотите знать какое?

– Не хочу.

– «Королевский аркан», – с улыбкой сообщил Пономарев.

– Аркан – это петля? Остроумно.

– Ну, не совсем. Но ваша трактовка тоже имеет право на существование.

– И какие же условия? – помолчав, спросил Гройс.

Маевский чуть не подскочил на стуле. Эти двое всерьез обсуждали убийство!

– Михаил Степанович…

– Молчи! – отрезал старик таким тоном, каким никогда раньше с Никитой не говорил.

И Маевский заткнулся.

Таким он Гройса еще не видел. От дряхлости его не осталось и следа. Он стал похож на старого матерого лиса, который прикидывает, как выбраться из капкана, не отгрызая себе лапу.

– Нам требуется только одно: чтобы он нас больше не беспокоил. Решить этот вопрос надо за два дня.

Гройс вскинул голову и прищурился на Пономарева:

– Два дня?!

– Да.

– Все-таки бессмысленное издевательство, как я и предположил.

– Вовсе нет.

– Такие задачи разрабатываются месяцами.

– Мы запасом времени не располагаем, – с сожалением признал Пономарев. – Со своей стороны готовы помочь. Но содействие будет чисто информационным.

– Всего хорошего.

Гройс поднялся, и Никита тут же вскочил.

– Я совершенно точно знаю, что вы способны это сделать, – с излишней торопливостью сказал ему вслед Пономарев.

Именно из-за этой торопливости Гройс замешкался. Она не вязалась с самоуверенностью убийцы.

– Не издевательство и не шутка, – прибавил тот. – Этот человек осложняет нам жизнь. Задача перед вами поставлена поздно, не спорю, и сроки варварские. Но они продиктованы вовсе не желанием унизить вас. Наоборот. Если кто-то и может с этим справиться, то только вы.

«Он же не купится на эту дешевую лесть?» – Никита с надеждой посмотрел на старика.

Гройс задумался, постукивая невесть откуда взявшимся карандашом по столу. Официантка исчезла. В кафе они остались втроем, и Никите вдруг показалось, что этот равномерный стук отсчитывает секунды до какого-то момента.

А потом Гройс с хрустом переломил карандаш, и стало понятно, что это всё игра воображения.

– Мне понадобятся все сведения, которыми вы располагаете, – хрипловато сказал Гройс.

* * *

– Поверить не могу, что мы заключили с ними сделку.

Маевский изгрыз сотню зубочисток, пока Гройс сидел над листками с чертежами и заметками. Вокруг него, как вокруг клетки с Прохором, образовался мусорный круг.

К вечеру заморосил дождь. Размытые пятна фонарей плавали в серо-зеленой мути.

– Нам в полицию нужно идти, – умоляюще сказал Никита.

Старик поднял голову, взглянул на него невидяще и снова уткнулся в бумаги.

– Никакой полиции, – минуту спустя сказал он. – Никогда Айнур не найдем, даже в виде фрагментов.

– Слушайте, на подъезде камеры, на этаже… Хотя бы Пономарева с Буровой возьмут за хребет! А вы еще и невинного человека от смерти спасете.

Гройс вдруг широко зевнул, точно кот.

– Это Григорий Калинников тебе невинный? Господь с тобой, Никитушка. Кого я точно не собираюсь спасать, так это его, вурдалака. Сам справится.

– Да кто он такой-то?

– Генерал-майор в отставке. Род войск не помню. Заклятый друг Домбровского. Когда-то у них был совместный бизнес, но со временем они, как многие компаньоны, вдребезги рассорились, бизнес приказал долго жить, а Домбровский с Калинниковым превратились в конкурентов. У них там еще и что-то личное – кажется, женщину не поделили. Григорий – человек не военного, а криминального склада мышления. Или стал таким с возрастом.

– А сколько ему? – спросил Никита.

– Около пятидесяти. На, ознакомься…

Крепкий плечистый мужик в меховой шапке и дорогой спортивной куртке, сутулый, небритый, смотрел в камеру волчьим взглядом. Никита оценил его и сказал:

– На сидельца похож.

– Сидеть он не сидел, но на урку смахивает, твоя правда. Раньше у него было прозвище Полушубок. Тоже не вполне генеральское, согласись.

– Почему полушубок?

– Из-за волосатой спины, – невозмутимо ответил Гройс. – Однако Григория уже очень давно никто так не называет. Если побреется – я не имею в виду спину, – протрезвеет и сбросит двадцать кило, получится вполне себе представительный генерал. Человек он неглупый, смекалистый, с чрезвычайно широким кругом связей. Еще с девяностых, когда коммерция у него, как водится, велась на полукриминальной основе, у Калинникова случился сдвиг по фазе. Он пережил покушение и с тех пор параноидально относится к собственной безопасности. Живет в доме в Подмосковье, который стерегут сотрудники его же охранного агентства. Сидит там, как сыч в дупле. Наружу выбирается крайне редко и всегда с охраной. Это тебе не Домбровский! У него полдюжины бизнесов. Самый крупный предмет его интереса – мусороперерабатывающий завод, который два года назад построили в Наро-Фоминске.

– Мусор? – недоверчиво переспросил Маевский.

– Золотая жила, сударь мой. Неужели ты не знал? В Москве весь мусор сжигается. А там объединили сжигание и пиролиз. На выходе после переработки имеем потенциально безотходное производство… Ну, это не существенно. Поверь, направление перспективное и исключительно прибыльное. Один этот заводик обеспечит безбедную старость не только Калинникову, но и его потомкам до третьего колена. Которых у него, впрочем, не имеется… Я про потомков, а не колени. За этот завод сейчас ведутся нешуточные бои. И кто бы, ты думал, собирается наложить на него лапу?

– Домбровский, – утвердительно сказал Никита.

– В том числе. Он и Калинников – основные претенденты. Очень много личного, очень мало бизнеса, перефразируя старое выражение.

Маевский помолчал, обдумывая сказанное.

– Михаил Степанович, – осторожно начал он, – а почему Пономарев с Домбровским убеждены, что вы способны убить Калинникова? Откуда у них вообще такая уверенность, а?

Старик блеснул на него стеклами очков.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. Возможно, они над нами попросту глумятся. Но имеет ли это значение? Давай исходить из фактов. Факты таковы: Григорий Калинников обитает в собственной охраняемой крепости. Сформулируем мою задачу: проникнуть в эту цитадель и найти владельца.

Маевский засмеялся. Он поймал недоуменный взгляд Гройса, но ничего не мог с собой поделать. Его трясло от смеха.

– И только-то? – наконец выговорил он. – Проникнуть, найти, убить и выбраться живым? – Смех его оборвался так же неожиданно, как начался. – Это что, по-вашему, какой-то долбаный квест?

Гройс укоризненно покачал головой:

– Ты, сударь мой, невнимательно меня слушаешь, иначе заметил бы, что я об убийстве не говорил ни слова.

– А как же тогда…

– Повторю задачу еще раз. Мне нужно проникнуть внутрь и найти владельца. Видишь ли, это единственный способ заполучить Калинникова в союзники.

* * *

Маевский перепробовал всё. Он спорил, ругался, просил, умолял и обещал сдать Гройса полиции. Старикан в ответ только успокаивающе похлопывал его по плечу и приговаривал: «Ничего, Никитушка, даст бог, всё образуется». «Вы же Айнур подставите», – сказал Маевский, когда стало ясно, что он не способен переубедить старого упрямца. «Это будет твоя забота», – пожал плечами Гройс.

И тем самым окончательно выбил почву у Маевского из-под ног.

Он всё это время старался не представлять, что сейчас происходит с Айнур. А если задумывался, то сразу вспоминал, как она шипит на него в полутемном коридоре и маленький злой рот ее кривится на одну сторону. Но стоило Гройсу произнести «твоя забота», у Никиты перед глазами встала залитая солнцем кухня и Айнур, которая ловко сворачивает косу в узел под затылком. Тонкие руки подняты вверх, а голова чуть-чуть наклонена вперед, и этот наклон, словно в безмолвной жалобной просьбе…

Он вышел на балкон и стоял, крутя в пальцах сигарету, не замечая дождя. Только когда очередная переломилась пополам, он спохватился, что провел здесь черт знает сколько времени.

Дверь за его спиной приоткрылась. Изнутри дохнуло теплом и домом.

– Никита, всё получится, – просто сказал Гройс. – Только боюсь, мальчик мой, мне потребуется твоя помощь. Без тебя я не справлюсь.

Когда Маевский переоделся в сухое, старик задумчиво сказал:

– Подумывал я привлечь кое-кого… Есть у меня двое знакомых. Но там второй откажется, его чугунные принципы не сдвинешь с места, мне этот типаж, ныне почти исчезнувший, хорошо известен…

– А первый – не исчезающий? Он согласится?

Старик зябко поежился.

– Первый в своем роде исключителен, – почему-то очень мрачно сказал он. – Ум, звериное чутье, парадоксальное мышление и полное равнодушие к чужим жизням, за одним исключением. Плюс авантюризм, на который я и сделал бы ставку.

– Он мне даже по вашему описанию не нравится! – запротестовал Никита.

– Я и сам осознал, что идея никудышная. Забудем, как ни жаль. Смотри, что сообщил нам Пономарев…

Оба склонились над чертежами.

– Это план дома, который отгрохал Калинников…

– Всего один этаж?

– Да. Настоящая русская изба, только очень просторная. У меня есть подозрение, что под ней находится бункер, в котором хозяин может отсидеться даже во время ядерной войны. Но это так, догадки. В нашей задаче они ничего не меняют. Вокруг, как видишь, довольно небольшая территория, всего семьдесят соток. Пункты охраны: раз, два и три. – Гройс ткнул карандашом. – Периметр утыкан камерами, между постройками можно перемещаться, ни разу не оказавшись под открытым небом. Ты что так смотришь?

– Пытаюсь понять, как Пономарев с Домбровским представляли ваше вторжение в этот форт Бойяр, – начистоту сказал Маевский.

– Ну, я на черном парашюте в ночи, как артист заграничный, запамятовал фамилию, слетаю с соседнего небоскреба, приземляюсь на крышу избы, доползаю до края, просачиваюсь в окно – и, считай, полдела сделано. Сползает по крыше старик Козлодоев…

– Невозможно туда попасть, – твердо сказал Никита.

– Нет, конечно, – согласился Гройс. – Домбровский потому и не грохнул соперника. И еще потому, что их обычная тактика – подкупить кого-то из персонала – дала осечку.

– Тогда как же мы…

– Придется задействовать интеллект, – с некоторой язвительностью сообщил старик. – Давай для начала посмотрим, кого допускают в эту обитель снаружи.

Кроме охранников, которые работали вахтовым методом и были отброшены Гройсом сразу же, к Калинникову каждую неделю приходили: повар, медсестра, две подруги его пожилой матери, массажистка, уборщица и специалист по иглоукалыванию. Последним Гройс заинтересовался больше всего. Но увидев фотографию, помрачнел. Китаец оказался румяным сорокалетним толстяком. Повариха и уборщица были крепкими тетками в летах. Кроме них, к отставному генералу трижды в неделю привозили юных девушек с восточными лицами. Одного типажа: тонкие, плоскогрудые и с короткими стрижками. Калинников был в своих предпочтениях однообразен.

– И почему я не Айнур, – с сожалением пробормотал Гройс. – Постригся бы ради такого случая… Однако неужели это все? Он что, совсем затворником живет?

Как оказалось, друзья Калинникова навещали его редко, а все деловые переговоры он вел в закрытом клубе в центре Москвы. Гройс прощупал клуб и заключил, что пробраться туда можно, но это место не годится.

– Мне нужно к Калинникову не просто явиться из ниоткуда; я должен его ошеломить. В противном случае он не станет меня слушать.

«Выстрелит он тебе в седую башку от ошеломления, и чего?» – с тоской подумал Никита.

Гройс разложил на столе фотографии всех, кто регулярно посещал дом-крепость.

– Черт, даже китайца повторить не смогу! Ни рост, ни телосложение… – Он раздраженно смахнул снимки, и они разлетелись по полу. – Ни одного врача в списке! Здоровый, собака. Дьявол его раздери! Я был уверен, что к нему и с капельницами приезжают, и стоматологи его пасть мерзкую лечат…

– Стоматологи на выезде?

– А как же, по-твоему, обходятся инвалиды? Лежачие пациенты? Что ж им, зубов не лечить? Но именно Калинников, похоже, не боится ездить в клинику. Куда ни кинь, всюду клин.

Гройс потер лоб.

– Никитушка, посмотри, что в холодильнике осталось…

Маевский только теперь сообразил, что старик последние семь часов ничего не ел. Проклиная себя, он быстро прошел на кухню и остановился. Айнур собиралась печь пирог, и на стол были выставлены сахар, мука, лежало размякшее сливочное масло, которое никто из них, конечно, не удосужился убрать в холодильник. Никита порылся в лотках.

– Котлетки паровые будете?! – крикнул он. – На гарнир есть гречка или фасоль.

– Гречку разогрей, будь любезен. – Гройс и сам возник в дверном проеме. – Масло выкинуть надо, с обеда лежит…

Никита потянулся за пачкой и замер. Гройс смотрел на желтую размазню так, словно на ней были выведены невидимые письмена.

– Михаил Степанович?..

Старик оторвал взгляд от масла.

– А почему, собственно говоря, мы изучаем тех, кто заявляется в цитадель снаружи?

– Не понял…

Гройс широко улыбнулся:

– Очевидно же, что изучать нужно тех, кто живет внутри.

* * *

Охрану жилища отставного генерал-майора обеспечивали ежедневно восемь человек. «Взвод», – сказал Маевский. Кроме них, в доме, который с легкой руки Гройса они стали называть цитаделью, постоянно проживали: сам Григорий Иванович, его семидесятипятилетняя мать, два персональных водителя и помощница по хозяйству.

– Зачем им помощница, когда дважды в неделю приезжают повариха и уборщица? – не понял Маевский.

– А ужин Калинников, по-твоему, сам себе будет разогревать? Или пролитое подтирать? У него и так практически пустыня вокруг. Видимо, он чужих в доме не любит. Даже повариха у него приходящая.

Помощница была тихая пожилая женщина, почти неотличимая от матери.

Гройс позвонил Пономареву и спросил, менялся ли в последнее время персонал в доме Калинникова.

– Один из водителей – новый, взят две недели назад, – тут же сказал Пономарев. – Пока на испытательном сроке.

– А старый куда делся?

– Возможно, мы были слишком активны в попытках найти к нему подход, – признался тот.

Гройс негромко закудахтал.

– Вот так история… Не удалось вам завербовать своего человека, чтобы докладывал обо всем, что происходит у Калинникова? Не заслать к нему теперь тарологов с экстрасенсами, да? Не отбить желание приобрести себе маленький свечной заводик в Наро-Фоминске?

– Не понимаю, о чем вы, Михаил Степанович. Загадками изъясняетесь.

– Лучше скажи, чью задницу возит этот новый водитель? Калинникова?

– В основном, его мать.

– Куда и откуда?

– По магазинам, к подругам, к врачам, в парк, где она собачку выгуливает…

Никита, внимательно слушавший их разговор, увидел, как Гройс весь подобрался. Глаза его хищно блеснули, крылья носа дрогнули.

– И что же это за парк? – вкрадчиво поинтересовался он.

Парк находился на территории закрытого коттеджного поселка, но Гройс сказал, что это ничего не меняет. Никита не мог понять, как старику вообще такое взбрело в голову.

– Вы не сможете утащить ее шпица! – был его последний аргумент.

Старик фыркнул и заявил, что не готов на старости лет заниматься воровством собак.

Он всё время подшучивал над Никитой, а сам планомерно готовился к реализации своей безумной идеи. Звонил кому-то, договаривался, и никого не удивляли его просьбы, как будто в том, чтобы добыть послушного белого шпица в три часа ночи, нет ничего необычного… Никита поймал себя на том, что наблюдает за стариком с завистью. Существовали люди, которым тот мог позвонить в любое время суток, попросить немного лунного грунта, желательно свежего, прямо с Луны, и выслушать в ответ, что в ближайшие сутки выполнить его просьбу затруднительно, но в течение недели они постараются.

Группа Домбровского пришла к выводу, что самого Калинникова никакие гадалки не заинтересуют, единственная возможность – это действовать через его мать. («Еще бы, – буркнул Гройс. – Полушубок закопал бы этих тарологов прямо в бункере. Спорим, там предусмотрено место под могилу-другую».) Так что у Пономарева нашлись видеозаписи. Гройс два часа сидел, прокручивая пятиминутный ролик: пожилая женщина в ажурном платке садится в машину, выходит из нее, неторопливо идет среди деревьев. Рядом с ней семенит пушистый померанский шпиц на тонких ножках.

Никита зачарованно наблюдал, как Гройс «снимает» жестикуляцию и язык тела. Он нещадно гонял Маевского, требуя то другую обувь, то зонтик, заставляя записывать себя на камеру телефона, добиваясь правильной постановки головы, верного темпа ходьбы. «Женщин копировать очень сложно. Центр тяжести у них расположен ниже, чем у мужчин, – это диктует особенности походки. Точка опоры, то есть размер стоп, тоже играет роль. Представь, каково шагать на ластах сорок третьего размера, а каково – на лапках тридцать шестого. Даже стойку на сноуборде женщины и мужчины формируют по-разному, и хороший тренер это учитывает».

Гройс узнал прогноз погоды. Гройс скрупулезно подобрал каждую деталь своего костюма. В одной из комнат, которую Маевский считал складом ностальгического барахла, обнаружился полноценный костюмерный цех. Гройс перемерил полтора десятка париков, прежде чем нашел тот, который его устроил.

– Наше счастье, что она хрупкой комплекции, – сказал он и выдвинул ящик стола. Внутри оказалось не меньше сотни разнообразных оправ для очков. – Подай мне те стекла… Нет, затемненные. Слушай меня внимательно. Григорий Калинников – уголовник. Он мстителен и непредсказуем. Как только я позвоню, и ты выполнишь всё, о чем мы договорились, больше здесь не показывайся. Если я выберусь, то сам с тобой свяжусь.

– Если, – повторил Никита.

– Когда, – исправился старик. – Со старушкой лишнего не трепли. Всё, что ты скажешь, она доложит сыну.

Он говорил отрывисто и Никиту больше сударем не называл.

– Пономарев считает, что ты подвязан на всех этапах. Вряд ли за тобой будет слежка. Но все-таки осторожнее. А теперь ложись, нам выспаться надо. Завтра подъем в восемь.

Никита смотрел на его согбенную фигурку, казавшуюся совсем маленькой, и не мог избавиться от предчувствия, что видит старика в последний раз. Он хотел что-то сказать напоследок… Что он благодарен. Что он терпеть не может обращение «Никитушка». Что у него есть чашка с надписью «Ходи дворами». Что эти восемь месяцев были самым хорошим временем за много лет.

Вместо этого он спросил:

– А Прохора кто без нас будет кормить?

– Я с соседкой договорился, – отозвался Гройс. – Спокойной ночи, Никита.

15 ЧАСОВ СПУСТЯ

В шесть вечера отставной генерал-майор Калинников вошел в свой кабинет и остолбенел.

За его столом сидел незнакомец.

Это был чисто выбритый старик. Выглядел он совершенно похабно, потому что брови у него были подрисованы, а губы подведены бледно-розовой помадой. Старик был одет в спортивный костюм самого Калинникова, который болтался на нем, как на огородном пугале. Рядом на столе, аккуратно сложенные, лежали сорочка, бюстгальтер, блузка с рюшами – какая-то кружевная женская белиберда.

Калинников не столько испугался, сколько испытал омерзение. В первое мгновение у него мелькнуло подозрение, что всё это – чей-то тупейший розыгрыш, и в голове быстрее прочих сформировалась мысль «уволю нахрен» – беспредметная, потому что было непонятно, кого именно увольнять.

В следующую секунду Калинников увидел в руке старика пистолет. Это был его собственный наградной ТТ образца тысяча девятьсот тридцать третьего года с гравировкой на корпусе. Пистолет Калинников хранил в сейфе, который, впрочем, никогда не запирал.

– Войдите, Григорий Иванович, и прикройте дверь, – сказал старик.

Калинников молча подчинился. Со стороны могло показаться, что он просчитывает ситуацию. В действительности его почти парализовала мысль о том, что кто-то смог проникнуть в его святая святых. Он привык думать о своем доме как о неприступной крепости; он много усилий положил, чтобы сделать его таковым. Будь перед ним молодой подтянутый человек – сотрудник спецслужб или наемный убийца, – Калинникову, как ни парадоксально, было бы легче. Но размалеванный старый урод?!

Это что, предательство? Его охрана подкуплена, и в качестве последней издевки ему подсунули – это?!

При мысли о предательстве к нему вернулось хладнокровие. По крайней мере, это всё объясняло.

Генерал-майор хотел попросить, чтобы не трогали мать, но не успел.

– Сожалею, что разговор приходится начинать в такой обстановке, – сказал старик. – Меня наняли, чтобы вас убить. Это сделал Виктор Домбровский. Я не имел возможности предупредить вас как-то иначе, потому что за мной постоянно следили. Мне пришлось выполнить поручение. Кроме его заключительной части. – Он толкнул по столешнице пистолет по направлению к Калинникову. – Понимаю, как оскорбительно мое вторжение. И способ, которым я воспользовался. Примите мои извинения.

Калинников схватил пистолет и убедился, что тот разряжен.

– Заверяю вас, Марии Семеновне не причинят никакого вреда, – добавил старик.

Генерал-майор поднял на него взгляд, от которого стало не по себе даже Гройсу.

– Где моя мать?

– В безопасном месте. Это не шантаж и не похищение. Как только я дам сигнал, ее посадят в такси и отправят домой.

– Что я для этого должен сделать?

– Ничего, – коротко сказал старик. – Вы присядьте, Григорий Иванович. Только, если позволите, рокировка небольшая…

Он выбрался из-за стола, протиснулся мимо Калинникова и сел на стул. Поколебавшись, Калинников прошел на свое место и опустился в кресло. Бабские шмотки брезгливо смахнул на пол.

Теперь, заняв место, которое ему принадлежало, он несколько успокоился.

– Где моя охрана?

– Все на своих постах, насколько мне известно, – отозвался старик.

– Кто еще есть внутри, кроме тебя?

– Я один.

Калинников сверлил его взглядом.

– Как ты проник в дом?

– Это стало возможным благодаря стечению обстоятельств.

Стечению обстоятельств – и ловкости фокусника.

Гройс так и сказал Никите: «Мальчик мой, это всего лишь очередной фокус, просто очень масштабный. К нему применимы все правила фокусников. Отвлекаем внимание, подменяем объекты».

Парк располагался в западной части поселка на берегу реки. Большой, ухоженный, весь прошитый дорожками и тропинками, вдоль которых стояли скамьи и навесы от дождя. От дома Калинниковых его отделяло около километра. Если позволяла погода, Мария Семеновна Калинникова приезжала в парк, выпускала своего шпица и около сорока минут бродила по дорожкам. «Движение в моем возрасте – это не прихоть, а необходимость». Да и приятно пройтись под соснами, любуясь извилистой рекой. Охрана здесь, разумеется, не требовалась. Водитель ждал ее в парковочном кармане и дремал. Иногда Мария Семеновна вступала в разговоры со знакомыми. Рафаэль обнюхивался с другими собаками и метил кусты.

Машина с поддельными номерами въехала на территорию поселка, обогнула парк и встала в стороне.

– Почему нас охрана пропустила? – шепотом спросил Маевский, пока они ползли по территории поселка.

– Потому что проезд автоматизированный… – с заднего сиденья ответил Гройс. – Камера считывает данные со специального микрочипа, который служит меткой. Это технология радиочастотной автоматической идентификации.

– И что? – напряженно спросил Никита, который каждую секунду ждал, что в зеркале заднего вида появится машина охраны.

– А то, что на каждую продвинутую технологию всегда найдется не менее продвинутая отмычка. Универсальный транспондер, например. Всё, не мешай.

Из «мерседеса» вышли сын с пожилой мамой. Почтительно поддерживая маму под руку, сын вел на поводке собачку – белого шпица. Мама, в светлом летнем плаще и свободно повязанной косынке, шла медленно, чуть прихрамывая.

В дальнем конце парка, на аллее, выходившей к реке, пути владельцев белых шпицев пересеклись.

На то, что произошло потом, Гройсу потребовалось двенадцать секунд.

Под пыльником были надеты длинная юбка и блуза – не в точности такие же, как у Марии Семеновны, но похожие. «Глаз всегда цепляется за самый яркий цвет в одежде, – учил Гройс. – У тебя может быть пальто другого фасона, но если ты подобрал шарф точь-в-точь такого же оттенка фуксии, как у объекта, считай, добился сходства. Запоминай: главное – попасть в типаж. Ты можешь ошибиться в мелочах, но если ты правильно держишь голову, тебе всё простят».

Увидев точно такого же белого шпица, почтительный сын вместе с мамой приблизились к Марии Семеновне. Собачники всегда заводят разговоры – это так естественно! К удивлению Марии Семеновны, пожилая дама молчала, говорил только ее сын. Когда прогуливавшаяся мимо пара с коляской отдалилась на приличное расстояние, Гройс сбросил свой длинный легкий плащ.

Это был вполне непринужденный жест. Он не привлек ничьего внимания. Следующим движением Гройс заботливо набросил плащ на плечи Марии Семеновны.

И это тоже выглядело естественно. Две пожилые подруги, одну из них продуло на ветру… У воды всегда сильный ветер.

Полуобняв опешившую женщину, Гройс сказал несколько слов. Та, словно загипнотизированная, позволила Маевскому взять ее под руку.

Всё это время они стояли очень тесно, как давние знакомые. Шпицы крутились под ногами. Двенадцать секунд – и две женщины разошлись. Одна, в легком длинном плаще, двинулась обратно к машине вместе со своим заботливым сыном. Вторая продолжала гулять по аллее. Ей оставалось еще двадцать минут, чтобы водитель ничего не заподозрил. Белый шпиц семенил рядом.

Отвернувшись к реке, Гройс проделал три вещи: заменил очки, сдернул с головы косынку и повязал ее вокруг шеи. Предыдущие очки, прозрачные, с толстыми линзами, отправились в карман юбки. Из другого кармана были извлечены солнцезащитные, в точности такие же, как у Калинниковой. Грим он нанес еще дома, перед самым выходом, чтобы сквозь слой тонального крема не успела проклюнуться щетина. Можно было взять специальный плотный состав, но вблизи он бросался в глаза. Гройсу важна была естественность.

Первая часть была выполнена. Двадцать минут спустя он перешел ко второй.

– Постоянного водителя этим нехитрым маскарадом нам не обмануть, – сказал он дома Никите. – Но парень, который работает всего две недели, – это наш шанс.

– Почему?

– Он не знает привычек хозяйки и боится что-нибудь сделать не так. Ты слышал, что сказал Пономарев? Он на испытательном сроке.

Мужчина может подделать облик женщины, походку, мимику… Но практически никогда не способен подделать голос.

Ведя шпица у ноги, Гройс пошел к машине с водителем. Не доходя двадцати шагов, прижал к уху телефон.

Несколько секунд он постоял, жестикулируя рукой, в которой был зажат поводок. Не слишком долго, чтобы сторонний взгляд не начал фиксировать различия с реальной Калинниковой, но достаточно, чтобы водитель понял, что бабка увлечена разговором. В его сознании должен хорошенько уложиться этот образ. Затем, не отнимая телефона от уха, Гройс быстро пошел к пассажирской двери.

В этой точке Михаил Степанович предвидел проблемы. Они не знали, где обычно ездит шпиц. Сажает ли хозяйка собачку на колени, рискуя запачкать юбку? Или внутри лежит подстилка? Но самое сложное заключалось в том, чтобы правильно сесть в салон. Водитель-новичок, скорее всего, выскочит, чтобы открыть дверь. Это лишнее. На расстоянии вытянутой руки и при взгляде в упор будут заметны все несовпадения.

– Вся надежда – на шпица, – говорил Гройс, нанося грим.

Маевского он уже обработал: приклеил ему усы с бородкой и увеличил нос. Два этих простых действия изменили Никиту так разительно, что тот перестал узнавать себя в зеркале.

– Повторю: люди обращают внимание на детали. Белый шпиц – это деталь, как фиолетовые волосы или бородавка на носу. Прямого взгляда мой маскарад не выдержит. Но зеркало заднего вида оставляет нам лазейку.

Гройс так быстро оказался возле машины, что водитель не успел среагировать. Он только нажал кнопку разблокировки, и Мария Семеновна тяжело плюхнулась на сиденье, шпица посадила рядом.

– Мг-м, – утвердительно говорила она, не размыкая губ. – Угу.

Из трубки лился заполошный женский голос. Мария Семеновна сделала жест рукой: поезжай, что стоим? Подбородок ее закрывал газовый шарфик, глаза были спрятаны под очками. Шпиц послушно сидел рядом.

– Водитель вас разоблачит, – сказал Маевский, когда они на четырех стульях, поставленных посреди гостиной, отрабатывали эту сцену.

Гройс оскалил в улыбке зубы.

– Ему деньги платят не за это. А за то, чтобы он старушку-мать хозяина перевозил с места на место. Ты пойми: люди свои-то рабочие обязанности выполняют с трудом. А ты ждешь, чтобы они на себя навешали еще и чужие. В его задачи не входит правильная идентификация мамаши. К тому же он пока не привык ни к хозяйке, ни к ее манерам. Его терзает страх ошибиться. Он себя чувствует довольно неуверенно. Идеальный клиент для мошенника!

А если нет, сказал Маевский. А если там наблюдательный глазастый парень, который только и мечтает выслужиться перед начальством?

Тогда нам кранты, ответил Гройс.

* * *

– Ты сел в машину, помахал рукой, и Володя привез тебя сюда? – раздельно повторил Калинников. – Я правильно понял?

– Да. – Гройсу было не до того, чтобы выгораживать бедного Володю.

– У матери в кармане тревожная кнопка. Почему она ее не нажала?

– Я ее вытащил, когда она отвлеклась на собак.

– Почему она не позвала на помощь?

Гройс не стал юлить:

– Потому что я сказал, что мой помощник застрелит ее пса, если она не подчинится.

– Где сейчас моя мать?

– Вы позволите? – Гройс не двигался с места, пока Калинников тяжелым кивком не подтвердил, что он может достать телефон. – Всё ли в порядке? – спросил Гройс, когда Никита ответил. – Будь любезен, передай трубку Марии Семеновне. – Он протянул сотовый Калинникову.

– Мама?

– Ой, Гриша…

– Мама, ты цела?

– Мы с молодым человеком, Вадимом, играем в нарды, – с достоинством сказала Мария Семеновна.

Гройс мысленно похвалил Никиту за то, что тот не лопухнулся с именем.

– У меня всё благополучно. Хотя я предпочла бы как можно скорее вернуться домой.

– А Рафаэль? Он с тобой?

– Да, с ним всё хорошо. – Она говорила неторопливо и спокойно. – Не беспокойся, Гриша. Молодой человек очень любезен, он обещал вызвать мне такси, когда вы договоритесь.

– Мама, тебя не обижали?

– Они угрожали убить Рафаэля, – сказала женщина и, поколебавшись, добавила: – Мне кажется, это был обман. Прости, Гриша, но я им поверила.

Калинников отнял трубку от уха и вопросительно посмотрел на Гройса.

Тот покачал головой:

– Никаких договоренностей. Мария Семеновна в любую минуту может быть свободна.

– Мама, верни телефончик этому молодому человеку…

Получив обратно сотовый, Гройс сказал:

– Вадим, вызови такси Марии Семеновне.

– Понял. Всё нормально? – не удержался Никита.

– Насколько это возможно в нынешних обстоятельствах.

Гройс сунул телефон в карман и взглянул на Калинникова.

– Где собака? – неожиданно сказал тот.

– Простите?

– Я спрашиваю, где твоя собака. Если все так, как ты рассказываешь, в доме должен быть белый шпиц.

– А-а, Беляшик. Да, он здесь. Простите, нам пришлось использовать ваше полотенце…

Гройс встал и вытащил из-за шкафа подстилку из махрового полотенца. В ней, свернувшись пушистым кольцом, дремал белый шпиц. Когда его потревожили, он поднял голову, сонно взглянул на Калинникова и вновь зарылся носом в хвост.

Несколько секунд Калинников, не мигая, смотрел на пса.

Гройс положил подстилку на место.

– Где доказательства, что тебя нанял Домбровский? – спросил Калинников.

– Всю операцию курировал его помощник, Александр Пономарев. От него я получил информацию о количестве охраны, план дома, видеозаписи всех членов семьи, фотографии и так далее. Всё это хранится в моей квартире. Пономарев – правая рука Домбровского.

– Почему они наняли именно тебя? Ты не похож на киллера.

Гройс развел руками:

– Ну, как видите, в дом мне проникнуть удалось. У них моя помощница. Они полагали, что могут диктовать условия…

– Про твою помощницу не интересно, – оборвал его Калинников. – Ты должен был застрелить меня и выйти? Машина ждет снаружи?

– План – на мое усмотрение. Домбровский в разработке не участвовал.

– Ты должен был выйти, чтобы тебя подобрала машина? – упорствовал Калинников.

– Я не должен был выйти. Мой план заканчивался на нашем разговоре.

– Пройти наружу мимо охраны? – Отставной генерал-майор словно не слышал его. – Как ты это собирался сделать?

Гройс наконец понял. Калинникова больше тревожила не безопасность матери, а то, что он проворонил предательство собственных охранников. Поверить, что план не подразумевал выхода из здания, он не мог. Если киллер намеревался уйти, кто-то из охраны должен быть с ним в сговоре.

Гройса кольнуло жуткое подозрение, что он неправильно оценил Калинникова. Десять лет назад, пожалуй, с бывшим генерал-майором можно было о чем-то договориться. Но с тех пор тот крепко пророс корнями, одеревенел и потерял даже ту небольшую гибкость ума, которая у него имелась. Глубоко посаженные кабаньи глазки светились недоверием и злобой. Гройс всем нутром ощутил, как хрустит под ним тонкий лед.

– Я же объяснил, как проник в дом, – взвешивая каждое слово, сказал он. – Ваши люди не задействованы. У меня не было плана отхода. Он не был мне нужен. Я с самого начала собирался рассказать вам о Домбровском.

– Мог бы по телефону позвонить. – Генерал осклабился, впервые обнаруживая подобие чувства юмора.

– Я решил, что вам потребуются доказательства. Мое присутствие здесь – самое красноречивое подтверждение, что вас хотели убить.

Калинников молчал. Его короткая шея, похожая на обрубок полена, медленно наливалась краснотой. Лицо было неподвижно, но под глазом бешено пульсировала синяя жилка.

Он не задавал Гройсу тех вопросов, которые должен был. Не спрашивал, кто он такой. Не интересовался, отчего Гройс решил не выполнять поручения. Он не проявлял даже простого человеческого любопытства, такого естественного в ситуации, когда опасаться больше нечего.

Патроны лежали в верхнем ящике стола. Калинников выдвинул его, покатал патрон пальцем и задвинул ящик обратно.

– Почему именно сейчас?

– Полагаю, из-за мусороперерабатывающего завода в Наро-Фоминске, – сказал Гройс. – Со мной это не обсуждали. – Он подумал и решился: – Вы не хотите сказать мне спасибо, Григорий Иванович?

Оскал генерала напоминал собачий.

– За что же?

– Я вас не убил, – спокойно ответил Гройс.

– Ты и не смог бы. Выстрел услышали бы мои люди. Тебя бы взяли. У тебя просто не было выбора.

– Но вы к этому моменту были бы уже мертвы, – возразил Гройс.

– У тебя не было выбора, – безразлично повторил Калинников.

Челюсти его двигались, будто пережевывая кусок мяса, но больше он не произнес ни слова.

«Вот и весь разговор, – сказал себе Гройс. – Это была не моя добрая воля, не попытка заключить договор с врагом моего врага, а отсутствие выбора. На этом генерал-майор стоит и стоять будет прочно. М-да… Надо же было так осрамиться».

Он все-таки предпринял еще одну попытку.

– Вы можете мне не верить, но я пытался всего лишь переиграть Домбровского. Он мною управлял, как перчаточной куклой…

Гройс вдруг поймал себя на том, что говорит теми же словами, что и покойный Игнатов. Это выражение Бориса – о перчаточной кукле, натянутой на чужую руку! Об этом ему успел рассказать Никита.

Открытие это почему-то так поразило его, что он сбился с мысли и замолчал.

Калинников подождал, не последует ли продолжения. Он, кажется, уже принял решение, и это делало все объяснения бессмысленными. С ним нельзя было договориться.

Достав из ящика рацию, Калинников сказал:

– Двигайте ко мне в кабинет. Сейчас же.

* * *

Гройс был уверен, что его станут бить. Однако начальник охраны лишь провел подобие допроса: спросил у Гройса имя, потребовал заново рассказать, как тот проник в дом, и попытался выяснить, кто ему помогал. Старик усмехнулся и покачал головой.

Его отвели в подвал – под конвоем, что заставило его рассмеяться уже в открытую. Он проиграл – и теперь мог позволить себе смех. Хохотать в полный голос могут только обреченные.

Парень-конвойный не удержался и пихнул его в спину. Гройсу хватило и легонького тычка: он пролетел до стены и ударился об нее, как мотылек о лампу. С его четвероногим помощником обошлись куда мягче.

– Топай, предатель!

С этими словами парень выпустил в комнату сонного шпица.

«Они так и не поняли, что это другая собака», – подумал Гройс и снова усмехнулся.

Дверь захлопнулась, он остался один.

Комната была без единого окна, с тусклой встроенной лампочкой в потолке. «Спасибо, что спортивный костюм Калинникова не отобрали. Могли бы в одном исподнем сюда запустить. С без пяти минут трупом зачем церемониться…» Гройс сообразил, что эта одежда Калинникову была уже ни к чему. Костюм был испоганен Гройсом, позаимствовавшим его взамен женской одежды. Калинников не надел бы его даже после стерилизации в больничном автоклаве инфекционного стационара.

Гройс уселся на пол, прислонился к стене. Беляшик угнездился рядом с ним и засопел.

– Белый шпиц, белый шпиц, белый шпиц стучит в стекло, – надтреснутым голосом пропел старик, – приглашая нас с тобою на прогулку…

Он бы с большим желанием завыл, а не запел, но не хотел доставлять удовольствия своим тюремщикам, если здесь была прослушка.

Впрочем, в этом он сомневался.

Он никого всерьез не интересовал. Вот что обескураживало. Он просчитался. Ему не удалось заинтриговать Калинникова и привлечь на свою сторону. Он его всего лишь взбесил.

Похитил его мать, пробрался в его дом, засел в его кабинете с подложной собакой и хотел, чтобы тот в итоге ему помог?

Гройс негромко засмеялся. Старый дурак! Он догадывался, что с годами теряет хватку. Но не представлял насколько.

Ладно, еще не всё потеряно, сказал он себе. Возможно, Калинников проверяет информацию, вот и запер пленника, чтобы тот еще чего-нибудь не выкинул… Но он всё проверит и вернется с благой вестью, что с несостоявшимся убийцей можно иметь дело…

«Ты сам-то веришь в такой исход?» – спросил себя Гройс.

Взгляд его упал на собаку. Пес по-прежнему дремал – дряхлый обленившийся шпиц, три четверти времени жизни проводящий во сне.

«Собаку жалко», – подумал Гройс.

Ну разве не смешно! Он сам рассказывал Никите о местечке для двух-трех могил в бункере отставного генерал-майора. Калинникову даже не придется возиться с перевозкой трупа. Гройса завалят прямо тут, закопают в песок и сверху зальют цементом. А бедный, ни в чем не повинный пес ляжет рядом.

Идиот, какой же идиот… На что он обрек двоих молодых балбесов? Эгоизмом своим, непременным желанием реванша – он ведь погубил их обоих. Собирался заключить сделку – с кем? С человеком, который выходит из дома четыре раза в году?

Дверь открылась, и он увидел Марию Семеновну. Губы ее были поджаты. Она окинула Гройса негодующим взглядом, просеменила к нему. Гройс приготовился получить пощечину. Вместо этого она сгребла в охапку шпица и вышла. Охранник закрыл за ней дверь.

«Ну слава богу! Хоть Беляшику повезло». Мария Семеновна, конечно, не могла допустить, чтобы песик погиб.

Будет жить Беляшик у бандита и убийцы Григория Калинникова.

Гройс задремал, а когда проснулся, была ночь. Он определил это шестым чувством. В его подвал сверху не доносилось ни звука. Но он понимал, что отпущенное ему время стремительно истекает. Чем бы ни занимался сейчас Калинников, он занят не судьбой своего пленника. Его игра куда серьезнее. Гройс – песчинка. И не песчинка даже, а мусор, попавший под обод колеса.

Немного бы удачи…

– Языческое божество Фортуна – для тех, кому не на что надеяться, – вслух сказал Гройс и облизнул пересохшие губы. – Последнее прибежище бессильных. Слышишь, Никита?

Никита не отозвался, только усмехнулся – непонятно, соглашаясь или споря.

– Айнур? – позвал Гройс.

Девушка смотрела на него из темного угла, скрестив руки на груди.

– Не молчи! – взмолился старик. – Скажи что-нибудь на прощание.

– Вы не тревожьтесь. – В голосе Айнур не было укора. – Они меня не очень мучили.

Она выступила из тени, и он увидел трупные пятна на ее шее. Гройс пытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Ее маленькие босые ноги и колени были испачканы черным. После смерти ее тащили лицом вниз, ноги волочились по земле…

Никита закрывал ладонью рану на шее.

– У Пономарева поставленный удар. – Он через силу улыбнулся. – Глупо это было, с самого начала глупо.

«Прости», – пытался сказать Гройс, но Никита отнял руку, и кровь хлынула потоком, словно прорвало плотину. Черная и тусклая, она поднималась всё выше, и в ней где-то вдалеке тонул, как в мазуте, бедный брошенный попугай.

– Проша! – отчаянно крикнул старик.

Что-то щелкнуло, и он очнулся.

Трясло его так, что стучали зубы. Шея онемела. Гройс с трудом выпрямился, вытер испарину со лба. «Сам сдохну раньше, чем они меня прикончат».

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Марина Бурова.