По многолюдному переулку в направлении улицы Студеной шел пожилой мужчина лет восьмидесяти. Вид он имел потрепанный, но интеллигентный: очки, длинный бежевый плащ, ботинки, шарф… Ночью похолодало, и утром было зябко.

По художественно завязанному шарфу в мужчине можно было определить представителя творческой профессии. Но ограниченно творческой: не художника, допустим, а преподавателя гуманитарной дисциплины, написавшего несколько книг. Наблюдательный человек предположил бы, что мужчина не женат. Жены пожилых преподавателей не позволяют им ходить с отросшими космами. Мужчина не выглядел живчиком и бодряком, напротив, двигался он с некоторым усилием.

При этом он загадочным образом ухитрялся не отставать от парня лет тридцати. Они вместе шли от метро. Парень шлепал себе в кроссовках и джинсовой куртке нараспашку, на интеллигентного деда внимания не обращал и вообще головой по сторонам не крутил. Свернув к офисному зданию, он прошел через парковку и задержался перед входом, роясь по карманам. Наконец вытащил карточку и вошел.

Пожилой последовал за ним.

На проходной выстроилась очередь. Мужчина, похожий на преподавателя, заранее достал пропуск и паспорт и приготовился объяснять, куда направляется.

Если бы он вынужден был говорить правду, то сказал бы охраннику, что имя в паспорте не имеет ничего общего с его собственным, а пропуск ему заранее оформили через пятые руки. Пропуск – вещь опасная: спалиться на подделке легче легкого, проще раздобыть настоящий. Он мог бы добавить, что его образ «срисован» с некоего историка, который регулярно давал многословные комментарии на телеканале «Гроза». Однако повторен не в точности, а в общих чертах, чтобы издалека глаз обманывался, подсказывая мозгу, что этого человека здесь уже видели, а вблизи не застревал на несоответствиях.

«Знаешь, что обеспечивает главное сходство разных лиц? – спросил бы старик у охранника. – Не общий абрис физиономии, не разрез глаз и даже не форма носа, хотя носы у всех сугубо индивидуальны. Сходство обеспечивают брови. Это тебе скажет любой хороший скульптор. Только учти, брови должны совпадать во всех проекциях. Мало кто нынче затрудняет себя кропотливой работой. Надо ведь не только контур повторить, но и форму! Создать объем! А это в разы сложнее».

Но старик в шарфе был профессиональный лжец. Он положил пропуск и паспорт перед охранником и, дожидаясь, пока его проверят, оглядел вестибюль.

Парень в куртке уже прошел к лифтам и разговаривал по телефону. Он раздраженно взмахивал свободной рукой, морщился и явно был недоволен.

Гройс впервые видел Пономарева в непосредственной близости. «Занятный ты человечек. Личико удобное, этого не отнять. Рисуй что хочешь. Мимической маски, считай, что нет, надевай любое выражение – и готов характер».

Дожидаясь, пока его оформят, Гройс как-то съежился, ссутулился; глаз его, и без того сонный, заволокла птичья пленка, и он окончательно превратился в незаметного, хоть и упорного старичка – из тех, что десятками осаждают любую телестудию. На лбу у него были написаны альтернативные теории происхождения Вселенной и исчезновения группы Дятлова.

Наконец ему отдали документы. Гройс прошаркал к лифту, опустив голову.

Лифт набился полный. На четвертом Пономарев протиснулся к выходу и быстро пошел по коридору. На старичка, который двинулся за ним, крутя по сторонам головой, он не обернулся.

Задача у Гройса была такая: проследить за Пономаревым в естественной среде.

Никита и Айнур, услышав о его идее, встали на дыбы. Кто бы ожидал иного! Одна таракана не способна прихлопнуть, а рассуждает, как будет расчленять трупы. Другой чуть что лезет в драку, но для них с Айнур предложил побег. Нет, Гройс не собирался слушать молодняк. Однако расшумелись они знатно! И бессмысленная, видите ли, его идейка, и опасная, и он подставляет себя под удар с неизвестной целью, просто потому, что хочет удовлетворить любопытство… Но на его прямой вопрос, как они предлагают установить личность Католика, отмолчались. Ответить им было нечего. «Вы его таким образом и сами не установите!» – пытался возражать Никита. «Только покажете им себя, непонятно зачем», – поддакнула Айнур.

Гройс даже растрогался, хотя виду, конечно, не показал. Обычно-то эти двое цапались, как кошка с собакой, но едва речь заходила о его безопасности, тут же объединялись в общий фронт. Хотя поди найди более разные характеры! Одна ничего не понимает в людях, зато каждая вещь ей открывается. Второму до предметов нет никакого дела, зато он умеет определить главного в компании из пяти человек еще до того, как кто-нибудь откроет рот. Гройс взял к себе Маевского не за эту способность. Парень поразил его во время случая с попыткой ограбления тем, что подхватил его игру молниеносно, без единого взгляда и намека… А ведь ничем не был Гройсу обязан. «Ты мог пулю поймать, – сказал ему потом Михаил Степанович. – Почему вмешался?» «Вы кофе купили и на себя, и на меня, – подумав, ответил Никита. – Хотя я вас не просил. Считайте, что я оценил бескорыстную заботу».

Вот так всегда: самую большую прибыль дадут двести рублей вложений. Кажется, дрянной кофеек стоил даже дешевле.

Что он мог им объяснить? «Я должен посмотреть, с кем общаются Пономарев и Бурова». Так он сказал, и это была правда. Но не вся. Кроме правды фактов, существует правда интуиции. Гройсу требовалось своими глазами увидеть людей, работающих в «Грозе».

Хотя бы одного человека: Виктора Домбровского.

Вот так живешь, думаешь, что всё про людей понимаешь… А они между тем преподносят сюрпризы. Петя Селиванов, сделавший из себя человека в футляре, был женат на Ольге Воденниковой. Шалой девке, уже тогда любившей выпить. Непутевой, ветреной… Одним словом, полной противоположности солидному угрюмому Пете. Он, кажется, лет с пяти был взрослым. Скучным и добросовестным.

И как выясняется, не совсем честным.

«Лихо тебя, Петя, жизнь потрепала. Но ты ее сам себе такую организовал. Айнур – существо юное, но в одном она права: нельзя работать с теми, кого ненавидишь. Это и душу разъедает, и ум. Твои прекрасные мозги тебя подвели, и ты уцепился за Пономарева, решив, что он – главная фигура. Возможно, это тебя и погубило».

Бывший однокашник Селиванова, которому дозвонился Митя, рассказал, что брак был студенческий, недолгий. Продлился всего два года. «Всего? – поразился Гройс. – Ничего себе – всего! Странно, что не два месяца». Как-то эти двое ухитрились продержаться друг с другом. Что могло Воденникову привлечь в скучном головастике? Усы, галстучек под шейкой, брючки со стрелками… Петя даже не пил!

Но память о Воденниковой Селиванов вымел из жизни подчистую. Даже сыну ни словом не обмолвился о первом браке. Не оставил ни одной Ольгиной фотографии, не говоря уже о совместных. Только общую институтскую не выкинул.

Должно быть, он и думать забыл о Воденниковой.

И вдруг она появилась на пороге Левашовых: с колодой карт и под чужим именем.

«Надо полагать, ты взбесился. Уж кому-кому, а тебе была известна цена ее “дара”. Но ты понимал, что сама она не смогла бы пробиться к Левашовым. За “Марианной” кто-то стоял. Как только подвернулась возможность, ты ею воспользовался: привел бывшую жену в свою келью – а жена, разумеется, была поражена не меньше тебя, – и даже пошел на немыслимый поступок: утащил у хозяина бутылку вермута, чтобы ее подпоить. Молодец! Пьяная, она выложила тебе всё как на духу.

Тебе нужны были деньги. Ты сходил с ума, живя среди чужого богатства и не имея к нему доступа. Тебе всего-то и требовалось, что на маленький уютный домик. Ну, и еще немного, чтобы сын мог спокойно заниматься своей наукой.

Ты сложил из Ольгиных рассказов полную картину происходящего. Другой бы на твоем месте отправился к тем людям, к которым втерлись в доверие эзотерики всех мастей, и предложил информацию в обмен на деньги. Даже Левашовы согласились бы тебе заплатить. Но ты был слишком амбициозен, Петя. Ты решил замахнуться на большее.

Ольга привела к тебе еще двоих таких же, как она: работающих на Пономарева и недовольных своим положением. Всем вам хотелось денег. Воденникова сидела по уши в долгах. Светлова мечтала о собственном бизнесе. Игнатову, самому известному из всех, осточертело работать на Пономарева. Настолько осточертело, что он делился своими мыслями со случайными людьми… Крепко же его всё достало.

Воденникова собрала всех, и ты изложил им свой план. Произошло это девятого мая, в безымянном районном кафе в Химках.

А потом всех вас убили, одного за другим.

Что произошло в эти два дня? Знал ли ты, когда пришли за тобой, что твои подельники мертвы? Или ты крепко спал, когда тебе выстрелили в голову?

А главное, каким образом Католик вас вычислил?»

Гройс хотел своими глазами посмотреть на человека, отдавшего распоряжение убить четверых. Пятерых, считая частного детектива Желтухина. Вместе с Маевским – шестерых, и не их вина, что последнего не случилось.

Исполнителя он уже видел. По крайней мере, одного из двух. Собственно, видит и прямо сейчас: узкая спина Пономарева маячила перед ним в двадцати шагах.

План Гройса был простой: он собирался понаблюдать, как Пономарев взаимодействует с начальством. «Он в кабинет зайдет – и дверь закроется! – возмущался Никита. – И что вы увидите? Секретаршу?» «Возможно, и секретаршу, – невозмутимо отвечал Михаил Степанович. – А может быть, мне и дальше удастся пройти». «Да вы просто хотите на съемки поглазеть!»

Нет, Гройс точно знал, что передачу записывали где-то в Подмосковье, в хорошо охраняемом месте. Но ему непременно нужно было попасть в здание на Студеной, где располагалась телекомпания, и посмотреть на фигурантов в естественной среде обитания.

По его просьбе Пономарева несколько дней «вели». Человек, который это делал, не имел отношения к частному сыску, зато обладал навыками слежки и был кое-чем обязан Михаилу Степановичу. Что не помешало Гройсу щедро расплатиться с временным помощником. Утром, когда стало ясно, что Пономарев направляется на Студеную, Гройс перехватил объект на станции метро. Отпустив своего человека, он выдохнул с облегчением. Пономарев с его талантами мог заметить наблюдателя.

Вокруг было оживленно. Здесь или носились со всех ног, или шли быстро, но деловито… Хлопали двери, шумели голоса, воздух был как будто наэлектризован… За одной распахнутой дверью перед зеркалами две женщины почти синхронно обмахивали кистями двоих представительных мужчин в костюмах, замерших как манекены. За другой обнаружился полутемный зал с огромным, как айсберг, куском прозрачного пластика; вокруг айсберга были расставлены вперемешку стулья и фигуры пингвинов. Здесь кипела повседневная жизнь телестудии. Мимо Гройса тащили по коридору стулья, толкали вешалки с одеждой…

– Саша, привет!

– Александр, здорово! Тебя Домбровский спрашивал…

– Ну тебя где носит-то, я с утра дозвониться не могу…

Последняя реплика принадлежала Марине Буровой. Она вывалилась из-за очередной двери, как мешок, и сразу прицепилась к Пономареву. Гройс притерся к ним почти вплотную и шел, уткнувшись в телефон, словно искал чей-то номер. Бурову он узнал сразу. Но смотреть ей в спину опасался. Черт ее знает, какие у нее еще есть способности, кроме гипноза. Так что он бросил лишь один взгляд на багровый загривок, на толстые мочки ушей, проколотые, но без сережек, и больше глаз не поднимал.

– А что такое? – недовольно спросил Пономарев.

– Может, я не буду тебе на ходу объяснять? Пошли в павильон, там все собрались… Через полчаса у них мотор.

Пономарев с кем-то здоровался, на ходу пожимал руки… Он был бодр, оживлен и прекрасно вписывался во всеобщее равномерное бурление. Марина молча топала рядом. Спину ее плотно, как патронташ, обхватывал узкий черный рюкзак на одной лямке.

Коридор влился в просторный зал, и в каждом углу этого зала велась кипучая деятельность; пчелиное жужжание голосов заполняло пространство. Двое парней тянули куда-то толстые черные провода, третий нес за ними осветительный прибор на длинной ноге; вокруг двух камер, разнесенных метров на двадцать, толпились люди, а за узким горизонтальным окном, обнаружившимся в боковой стене, беззвучно жестикулировала женщина.

На Гройса вдруг навалилась усталость. Чувствовалась лишняя чашка кофе в желудке, трепыхалось сердечко, часто-часто, как у кошки, и острота зрения снизилась… Минуту назад он отчетливо различал каждый стул на зеленом подиуме в дальнем углу зала, а теперь видел только серые пятна. Он стащил очки, отошел в сторону, чтобы не стоять на проходе, и перевел дух.

Никому здесь не было до него никакого дела. Свались он с сердечным приступом, его бы, конечно, заметили. Но на старичка, который забрел сюда явно по ошибке, никто не обращал внимания.

«Это и к лучшему», – сказал себе Гройс.

– Играй, рассвет-чародей… – донесся из коридора красивый баритон.

В зал вошел Виктор Домбровский. Он был в точности такой, как на фото: грива жгуче-черных волос, большая вытянутая голова, на которой очень много места занимали лоб и нос, мощная шея… Поступь у него была тяжелая, как у ожившего памятника. Генеральный директор «Грозы» и сам напоминал памятник. Было в нем что-то монументальное.

– На флейтах ветров! – пропел он. – На струнах дождей!

При виде начальства среди телевизионных людей возникло оживление. Домбровский прошел мимо старика, не обратив на него внимания, и навстречу ему выдвинулся Пономарев.

– Хорошо, что ты здесь, – раскатисто сказал Домбровский. – Пойдем-ка, надо обсудить кое-что…

Рука легла на плечо Пономарева. На безымянном пальце сверкнул золотой перстень с бледно-лиловой вставкой. «Инталия аметистовая», – всплыло в памяти Гройса: упоминание о передающейся в их роду по наследству драгоценности попадалось ему в двух интервью Домбровского. Даже на расстоянии он видел, что наследственная драгоценность – шняга полная, бижутерия. Полуобняв Пономарева, директор повел его в дальний неосвещенный угол, где какие-то люди копошились среди штор. Они шли, прильнув друг к другу, как любовники или как отец сыном, встретившиеся после долгой разлуки.

Домбровский остановился, покрутил головой, выискивая кого-то.

– А Марина моя где? – громко спросил он.

– Тут я, Виктор Андреевич…

Бурова присоединилась к ним.

Появление генерального, похоже, застало его сотрудников врасплох. Гройс на такую удачу не рассчитывал, но шанс свой упускать не собирался. Он прикинул, что ему нужно пройти через весь зал… Сделать это, не привлекая к себе внимания, было непросто. Зато в полутемном углу за шторами, где был навален кучей какой-то хлам, он мог укрыться. Судя по вектору движения Домбровского и его помощников, они нацелились секретничать именно там.

– Простите, вы хорошо себя чувствуете?

Невысокий круглолицый толстяк явно намеревался пробежать мимо. Но в последний момент, приглядевшись, остановился.

На этот случай у Михаила Степановича было заготовлено объяснение.

– Я к одной даме пришел… – продребезжал он. – Марине… Одну секунду… Фамилию забыл…

Рука его нырнула в карман, и он тщательно расправил сложенную вчетверо бумажку.

– Вот, прочитайте, будьте добры… Чтобы мне за вторыми очками не лезть…

Трясущаяся старческая лапка сунула бумажку в пухлую ладонь толстяка.

– Марина Корнеева, – прочитал тот вслух. – А, вы этажом ошиблись. Вам надо на пятый.

– Как же это я так…

– Да ничего страшного, сейчас за вами кого-нибудь пришлют, я позвоню… Одну минуточку… – Толстяк ухватил пробегавшую мимо девушку за локоть. – Танечка, принеси, пожалуйста, стул.

– Конечно, Ян Владимирович!

Мгновенно появился стул, на который усадили Гройса. Толстяк вытащил телефон и принялся тыкать в экран.

Это в планы старика не входило. Корнеева была редактором передачи «АльтИст», название которой расшифровывалось как «Альтернативная История», и о визитере, разумеется, знать не знала. Гройс решил положиться на обычную в таких случаях суматоху и неразбериху.

Толстяк, к его облегчению, не смог дозвониться. Со своего стульчика Михаил Степанович наблюдал, как Домбровский медленно движется, словно ледокол, втолковывая что-то по пути на ухо Пономареву.

От группы возле камеры отделилась бледная коротко стриженная женщина и направилась наперерез Домбровскому.

Толстяк тут же позабыл о Гройсе.

– Ида Семеновна! – закудахтал он. – Ида Семеновна!

Он перехватил ее на полпути и забубнил, суматошно размахивая короткими ручками. До Гройса доносилось: «Но фактуры же никакой, как его одобрили?» – «А я здесь при чем, Ян, дорогой мой? Ты так говоришь, как будто это от меня зависит…»

Воспользовавшись тем, что его благодетель отвлекся, Гройс попытался было вдоль стеночки добраться до цели. Но на этот раз его перехватила девушка, приносившая стул.

– Я вас к Корнеевой отведу, пойдемте…

Гройс притворился ослабшим, попросил разрешения минутку отдохнуть и вернулся на свой стульчик. Домбровский на противоположном конце зала стоял перед Буровой и Пономаревым, будто ксендз перед прихожанами. Гройсу даже померещилась на его шее узкая белая колоратка. Эти трое образовали замкнутую, объединенную неведомой внутренней связью группу, и никто не решался подойти к гендиректору.

Девица мельтешила вокруг: всучила Гройсу пластиковый стаканчик с водой, которая немедленно расплескалась ему на колени, спросила, не нужно ли ему какое-нибудь лекарство, здесь внизу есть аптека, она может сбегать… Гройс, не выходя из роли, с кроткой улыбкой принимал эту суету. Воду выпил. От лекарств отказался. И не переставал наблюдать за троицей.

Кто-то окликнул девушку. Оставшись один, Гройс привстал… Но в ту же секунду группа распалась. Домбровский похлопал по плечу Пономарева, кивнул Буровой, стремительным шагом наискось пересек зал и исчез так же неожиданно, как появился.

Толстяк побежал за ним следом, но возле Гройса замедлил шаг. В глазах его читалось мучительное умственное усилие: он явно пытался вспомнить, что это за старикан и какие дела их объединяют. Наблюдая за его потугами, Михаил Степанович вспомнил, что антилопа гну способна удержать в памяти события последних пятнадцати минут, и ни минуты дольше.

Наконец толстяк просветлел и хлопнул себя по лбу:

– Марина! Корнеева!

– Увы, я перепутал день, – покаялся Гройс. – Сегодня, оказывается, среда! Ошибся…

– А это и неудивительно! – охотно подхватил толстяк. – Ритм безумный, мчимся бесконечно, а зачем? Куда? Кто ответит?

С этими словами он унесся в неизвестном направлении.

«Мир не без добрых людей, – пробормотал про себя Гройс. – Черт бы их побрал».

* * *

– Ну хорошо: теперь мы знаем, кто такой Католик. И что нам это дает? – спросил Маевский.

Пока Гройс отсутствовал, они с Айнур снова ухитрились поссориться. Никита уже не мог вспомнить, что послужило предлогом. Слово за слово – и вот они обвиняют друг друга в смерти Михаила Степановича. Склока зашла так далеко, что даже когда Гройс возник на пороге, живой и невредимый, они по инерции продолжали собачиться.

– Дает то, что мы знаем врага в лицо, – возразил старик. – И можем действовать не вслепую и не наобум.

Гройс вспомнил, как Домбровский, выходя, полоснул его взглядом.

– Айнур!

Девушка возникла в дверях.

– Распоряжение такое: ночуешь по-прежнему у меня. В магазин не выходишь, заказываем доставку. Никита тебе поможет с тяжелыми пакетами, сама не таскай. Всё ли ясно? И есть ли возражения?

– Ясно всё, возражений нет, вопрос есть.

– Излагай.

– Как долго это продлится? У меня в конце месяца квартирная хозяйка сама за деньгами приезжает. Заодно проверяет, всё ли в порядке.

– Хозяйке позвони, предупреди, что уехала к подруге и заболела, деньги ей переведешь на карту.

– Она только наличные хочет…

– Тогда пусть дожидается, когда ты выздоровеешь. Скажи: кишечный грипп.

Девушка кивнула и исчезла.

Гройс вошел в маленькую комнату к Прохору и некоторое время стоял возле клетки, почесывая попугая. Маевский послонялся неприкаянно по квартире, проверил замки… Но делать ему, в отличие от Айнур, было совершенно нечего, и он тоже пошел к попугаю.

Прохор ластился, точно кот. Клетка у него была здоровенная – больше шкафа, и вокруг нее были разбросаны опилки. Гройс приучил своего любимца испражняться в специально отведенном месте (до встречи с Прохором Никита полагал, что это невозможно). Но вот уговорить попугая не мусорить оказалось Гройсу не под силу.

– Стар-р-р-рый развр-р-р-ратник, – нежно проворковал попугай.

– Это он о себе, – пояснил Гройс. – Не принимай, Никитушка, на свой счет.

Любуясь переливами цвета на груди птицы, Маевский спросил:

– А откуда у него такой словарный запас с уклоном в распутство? Вы научили, да?

– Если бы! – Гройс рассмеялся и прикрыл дверцу клетки. – Нет, это один мой бывший сотрудник… Веселый был человек… Да почему был! Он и сейчас есть. Мы с Прохором вернулись в Москву, а он остался. Может быть, даже в том же месте и работает. Правда, «Чайку» мою снесли и что-то новое отгрохали на ее месте…

– Это ваша гостиница, которую вы продали?

Маевский краем уха слышал упоминание о тех временах, когда Гройс был владельцем отеля, но не придавал этому значения. И с удивлением увидел, как болезненно дернулось лицо старика.

– Если бы продал… Мы с Прохором прожили там несколько лет. Я вложился в «Чайку», хотя понимал, что отбиваться это все будет долго. Чудесное место, и с постояльцами нам на удивление везло… Прохор и вовсе расцвел. Вокруг всё время люди, все его обожают, болтают с ним… Купался во внимании. Попугаи – они по большей части существа нарциссические, им только дай покрасоваться. Да, жили мы славно. А в один прекрасный день постучался в мой кабинет человечек из местных и предложил продать «Чайку».

– Ему?

– Что ты! Нет, он представлял интересы некоего предпринимателя. Предприниматель этот сам знакомиться со мной не пожелал, я для него был мелкая сошка, не стоящая внимания… И уж, конечно, желал он приобрести не гостиницу – в ней особой ценности нет… Земля там дорогая, Никита. Место отличное. Хотел он себе мой участок, с гостиницей, парком, автомобильной стоянкой и всем сопутствующим. О чем и пытался со мной договориться нанятый им шакал.

– Вы его послали, – утвердительно сказал Никита.

– К чертовой матери, – с мрачным удовлетворением кивнул Гройс. – Документы у меня были оформлены так, что не подкопаешься, сделка чистая… Ты вот спрашиваешь себя сейчас, как я мог быть таким кретином на восьмом десятке…

– В мыслях не было!

– А напрасно. Я себе не раз задавал этот вопрос. Сначала на меня натравили налоговую. Затем пожарная инспекция стала ездить, как на работу. Но это всё было несерьезно – так, мелкие укусы, чтобы заставить меня подергаться. А следом прокуратура начала проверять обоснованность приватизации, проведенной много лет назад. Как ты считаешь, мой собственный юрист в свое время при оформлении сделки проверил документы по приватизации?

Маевский кивнул. Он отлично понял, к чему всё идет.

– Правильно считаешь. Но в суде, который состоялся очень скоро, было доказано, что приватизацию провели незаконно. Вжух – и готово решение по делу. Меня из собственников мигом выкинули. Провели все нужные суды, оформили изъятие, вернули «Чайку» в казну, а казна тотчас провела конкурс, чтобы найти, в чьи заботливые руки пристроить имущество. И чьи же, ты думаешь, это оказались руки? Верно, – вкрадчиво сказал Гройс, хотя Никита не произнес ни слова. – Того самого предпринимателя, который даже не удосужился со мной лично побеседовать. Сделать, так сказать, предложение, от которого я не смог бы отказаться. Смешное существо человек! Столько времени уже прошло… Я и по «Чайке» отгоревал, и к Москве привык заново. А самолюбие мое по-прежнему царапает именно пренебрежение этого заезжего жлоба.

– Что он построил на месте вашей гостиницы?

– Да то же самое и построил. Только гораздо шире, выше и современнее. Вот так бесславно завершилась моя карьера владельца гостиничного бизнеса.

Маевский дважды обошел вокруг клетки, думая, чем бы отвлечь старикана от грустных мыслей. И тут его осенило:

– Михаил Степанович, а ведь у нас есть способ обезвредить Домбровского.

– Это какой же?

– Рассказать тем, чей персонал он подкупал, что происходит. – Маевский даже удивился, что эта очевидная идея не пришла им в голову раньше. – Объяснить, кто за этим стоит. В общем, раскрыть им глаза.

– А доказательства? – осведомился Гройс.

– Фотографии Желтухина!

– Все эти водители, горничные и массажисты на голубом глазу заявят, что покупали у Пономарева наркотики. Дурь он им толкал! Проверенную, отличного качества. Лучше их за такое уволят, чем открутят голову за продажу хозяйских секретов. Поверь, наверняка у всех заготовлена легенда на случай, если их спалят. Я об этом первым делом подумал.

Маевский помрачнел.

– Никита, ты не расстраивайся, – мягко сказал Гройс. – Это и в самом деле лучшее, что мы можем сделать. Перевести, как раньше выражались, стрелки. Пусть Домбровский разбирается не с нами, а с теми, кого он обманывает. Если мы его переключим, он про нас и думать забудет. У него возникнут совсем другого уровня проблемы, куда серьезнее. Но для этого нам надо иметь неопровержимые доказательства. На одних снимках мы далеко не уедем.

Старик закрыл клетку и вернулся в гостиную. Никита поплелся за ним.

– Айнур, сделай нам кофе, пожалуйста! – крикнул Гройс.

– Вы сегодня уже выпили свою порцию! Даже двойную.

– Что за девчонка… – под нос пробормотал старик и повысил голос: – Я тебе за что плачу?! За то, чтобы ты со мной препиралась?!

Айнур появилась в дверях.

– За то, чтобы с вами препираться, я бы с вас брала в два раза больше. Чай могу заварить. Некрепкий, с лимоном.

– Третируешь ты меня. Ладно, давай чай. Будем чаевничать с Никитой…

Маевский представил, что они с Гройсом будут сидеть, а Айнур – хлопотать вокруг, и немедленно метнулся за девушкой на кухню. В четыре руки быстро накрыли в гостиной, и обеденное солнце сверкнуло, отражаясь в розетках, наполненных вареньем.

Айнур всегда расставляла предметы так, что они образовывали законченную и совершенную в своем роде композицию. Однажды на глазах Никиты из трех колосков и драной ветки она за секунду создала икебану, на которую он потом пялился, как дурак, минут десять.

Сам он до знакомства с Гройсом имел одну-единственную здоровенную керамическую кружку грязно-желтого цвета с надписью «Душа компании». Кружку много лет назад подарили родители. К тому времени его лучший друг погиб, невеста сбежала, а двое приятелей разбились в аварии. Единственной его компанией была пищевая моль.

Вкладывала ли мать в подарок какой-то смысл? Или попросту забыла, что случилось с сыном? Никита боялся даже задумываться об этом. Они с кружкой кочевали с одной съемной квартиры на другую.

А потом он оказался в доме Гройса. Посуды здесь было, с его точки зрения, человек на двадцать. И всеми этими тарелками, блюдцами, чашками – невесомыми, прозрачными, как стрекозиные крылья, – старикан пользовался каждый день. «Вещи, которые ты постоянно берешь в руки, не обязательно должны быть красивыми, – уронил он однажды, – но они должны тебе нравиться». Никита похмыкал про себя, а по дороге домой неожиданно завернул в промтовары и купил здоровенную эмалированную чашку, белую, с питерскими домами, нарисованными синим контуром, и надписью «Иди дворами».

Айнур разлила чай и сказала:

– Я буду сливовый пирог печь на полдник. Вам в доставке что-нибудь нужно, Михаил Степанович?

– Вроде бы всё есть.

Гройс положил перед собой тетрадь и ручку. Нарисовал четыре овала, один над тремя другими.

– Значит, ты утверждаешь, что Петя собирался с помощью этой братии шантажировать Домбровского.

Ничего подобного Маевский не утверждал. Но вслух сказал, что это единственное логичное объяснение.

– Согласен. – Гройс подписал в верхнем облаке «Селиванов». – И вероятнее всего, грозили они ему разоблачением. Тогда понятно, зачем понадобилось завербовать троих участников этого, скажем так, синдиката. Преступный синдикат – как звучит! Если с заявлением выступила бы одна Воденникова, ничего бы не произошло. Даже и вдвоем со Светловой они не привлекли бы внимания. А вот трое, с Игнатовым, – совсем другое дело. Он – фигура известная, в своем роде знаменитость. Игнатов – во главе треугольника, две гадалки – по основаниям. И вот тебе, Никитушка, устойчивая фигура… Заявление из такого источника имело бы вес. Надо полагать, именно этим Петя и напугал Пономарева, которого он считал за главного.

– Или собирался напугать, – вставил Маевский. – Может быть, Католик их разоблачил раньше, чем они что-то успели.

– Думаешь, кто-то из этих троих сдал их собственному руководству с потрохами? Нашлось в телеге гнилое колесо?

Никита не был в этом уверен.

– Убили-то всех, Михаил Степанович.

– Ну, для острастки, например. Предателей никто не любит. Но вот каким образом Католик вышел на нашего Петю… Селиванов не настолько был глуп, чтобы по телефону связаться с кем-то из этой троицы. Нет, Никита, Петя как раз был человек исключительно осторожный. И всё же его нашли. На сутки позже, чем остальных, однако отыскали. И прикончили в его собственной комнате. Вот что не укладывается у меня в голове! Если бы Светлову, Воденникову или Игнатова пытали, это бы всё объясняло. Мучили, значит, люди Домбровского свою жертву, пока она не назвала имя. Но убили их всех быстро, без всяких измывательств.

– Знаете, Михаил Степанович, если человеку ствол показать или нож прижать к горлу, он и без всяких пыток всё выложит, – сказал Никита.

– Прав ты, сударь мой, безусловно прав. Что ж, выходит, кто-то из бедолаг от страха выдал Селиванова. Этот поступок, однако, его от смерти не спас. Даже не знаю, отчего я не могу перестать об этом думать, – признался Гройс. – Нам-то, собственно, какое дело до того, каким образом Домбровский нашел шантажистов? О своих шкурах надо беспокоиться… Моя-то, положим, штопаная-перештопаная. Меня не жалко. А вот вы с Айнур молодые.

– А вы как будто старый! – искренне возмутился Маевский.

Гройс невесело улыбнулся.

– Относительно недавно я доказывал одному своему знакомому, что никакой старости не существует… Судьба меня быстро наказала за самодовольство. Ткнула носом, так сказать. Видишь ли, это юности никакой нет. А старость как раз таки есть.

– Как это – юности нету? – рассмеялся Маевский.

– А вот так. Осознает ли человек себя юным? Практически никогда. Юные люди никогда не чувствуют себя так, как должны: в расцвете сил, биения жизни, сияния красоты… Молодость существует только в воспоминаниях. А молодые переживают что угодно – комплексы, безденежье, неразделенную любовь, – кроме осознания, что они юны, прекрасно и восхитительно юны… Вспомни себя! Разве ты наслаждался молодостью?

– Время было не самое подходящее, чтобы наслаждаться, – уклончиво сказал Маевский.

– Брось! Не во времени дело. Говорю тебе, юности в субъективном восприятии не существует. А вот старым человек начинает себя чувствовать довольно рано. В шестьдесят уже что-нибудь да болит. В шестьдесят пять остро осознаешь, что каждый год что-то у тебя отнимает. Смотришь вокруг и думаешь: бог ты мой, да я давно старик… Чертовски несправедливо, что так много лет мы обречены существовать, теряя силы, память и самое ценное – любопытство к жизни.

Никита хотел сказать старику что-то утешительное, но понял, что сейчас самое время промолчать.

– Человек должен жить сто лет, здоровым и полным сил, и умирать по собственному желанию, – подытожил Гройс. – Вот о каком будущем я мечтал бы. Но мы отвлеклись от темы… О чем мы?

– О том, что на вас начхать, а вот нас с Айнур жалко, – ехидно ответил Никита.

– Именно так… Где она, кстати?

Гройс взглянул на стол, и по лицу его пробежала тень.

– Айнур! – позвал он.

Никто не откликнулся.

– Я помогу убрать…

Никита встал, принялся собирать чашки, однако Гройс остановил его, схватив за запястье. Маевский хотел спросить, в чем дело, но старик приложил палец к губам. Встал, опираясь на Никиту, и выхватил из-за шкафа свою трость.

– Айнур, милая… – громко сказал он.

– Дайте-ка мне вашу клюку, – шепнул Никита.

Отобрав у старикана палку, Маевский быстро прошел на кухню. Он был почти уверен, что Айнур или в туалете, или в ванной, и недоразумение вот-вот разрешится… Но по мере того как он обходил квартиру, беспокойство старика передавалось и ему.

Айнур нигде не было. Ни в библиотеке, ни у клетки Прохора, ни в ее комнате.

В конце концов Никита догадался сделать то, что следовало проверить в первую очередь. Он толкнул входную дверь, которая оказалась не заперта, и выбежал на лестничную клетку.

Возле фикуса сквозняк шевелил пустой пакет. По полу были рассыпаны желтые сливы.

* * *

Заказ должны были привезти за пятнадцать минут, но и через двадцать пять Айнур сидела без слив. Только полчаса спустя пискнул телефон: «Ваш заказ доставлен. Вы можете оставить чаевые курьеру».

Айнур вышла в прихожую и посмотрела в глазок. На площадке было пусто.

Доставщик перепутал этажи. Такое уже бывало – и Айнур, чертыхаясь, бегала вверх и вниз по лестнице в поисках своего пакета.

Из гостиной доносились два голоса. Что-то хрипло вещал Гройс, ему возражал баском Маевский. Айнур на мгновение задумалась, не позвать ли Никиту. Сливы не слишком тяжелые, но она добавила в заказ молоко и муку… Однако прерывать мужчин, когда они беседуют?

Она отперла дверь и вышла.

Пакета не оказалось ни на шестом, ни на седьмом. Айнур спустилась на четвертый – и вот пожалуйста: висит на ручке двери.

На лифте она поднялась на свой пятый. Лифт открылся, она вышла, и навстречу ей шагнула Марина Бурова.

– Забираю твой голос, – с улыбкой сказала она и быстро дотронулась до горла Айнур. – Ключик в замочек, замочек на дверцу, язычок за дверцей, заперли язычок на замок…

Айнур оцепенела. В горле встал твердый шершавый ком. Эта скороговорка лишила ее голоса.

– Вороны летели, крылья задубели, – напевно сказала Бурова, – ноженьки у девоньки занемели, перышки девоньку не держат. Иди сюда, милая, иди…

Бурова улыбалась, кивала, а глаза ее были холодны, глаза ощупывали девушку, словно курицу на рынке. Айнур повело вправо, она прислонилась к стене и разжала пальцы. Сливы покатились под ноги.

Она с силой втянула носом воздух. Ругательства, надо вспомнить ругательства… Но в голове шумело, плыло, качалась волна, желтые сливы подпрыгивали вверх-вниз, как теннисные мячи, и среди этого мельтешения все слова, которые были ей нужны, расплылись и потерялись… Гройс и Никита были совсем рядом, в двадцати метрах! И они ничем не могли ей помочь.

И вдруг слово выскочило, как рубль из монетницы.

– Канджук! – прохрипела Айнур.

Этим словом ругался дед. Она едва его помнила.

У Буровой обвисли щеки. Только что лицо ее было толстым, круглым, как луна, и вдруг превратилось в сдувшийся мешок.

– Канджук! – повторила Айнур в яростном упоении от того, что голос к ней вернулся. – Шлюха!

Короткое словцо, которым некогда ее дед наградил вороватую соседку, вытолкнуло ком из горла и прочистило ей мозги. Она покрыла Бурову матом. Та попятилась – и тут за спиной девушки раздался тихий свист.

От этого звука по затылку у нее пробежала ледяная волна. Слова застряли в горле.

Спину справа чуть повыше поясницы кольнула острая ледяная сосулька.

– Ну все, проверка закончена? – спросил вежливый мужской голос из-за ее плеча. От его дыхания шевелились волоски на шее. – Можем ее забирать?

– Забирай, – процедила Бурова. – Только не пырни ненароком.

– Обещать ничего не могу. В лифт иди, зая, – шепнул тот же голос на ухо Айнур. – Ножками топ-топ. Глазками хлоп-хлоп. Смотри-ка, Марин, у меня не хуже получается, чем у тебя…

Когда десять минут спустя Гройс и Маевский выскочили на улицу, они обнаружили возле подъезда велосипед. Велосипед лежал на тротуаре, а на бордюре рядом сидел растерянный курьер и тер виски. Расспросы оказались бесполезны. Последнее и единственное, что он запомнил, – пожилую женщину, которая подошла к нему и сказала, что он хороший мальчик, весь год работал, пора и отдохнуть.