Добравшись до ворот, он отпер их, шагнул внутрь, снова запер их. Все собаки сидели по другую сторону, дрожа в этот момент, тихо оплакивая свою печаль. Самый маленький из них, альфа-самец мопса по кличке Зевс, положил лапу на сетчатый забор.

Арендованная "Лада Нива" была припаркована на обочине дороги, ключи в замке зажигания, как было обещано и оплачено. За исключением автомобилей, принадлежащих высокому мужчине, ни одна машина никогда не подъезжала к дому на расстояние двух миль. Ни одно другое транспортное средство никогда не сделало бы этого. Бесшумная сигнализация о весе, установленная прямо под поверхностью гравийной дорожки, вместе с тонкими, как паутинка, растяжками, натянутыми по всей территории – все на высоте сорока восьми дюймов от земли, чтобы собаки не споткнулись о них, – были достаточным предупреждением. Периметр еще не был нарушен. Возможно, это была скорее репутация человека, которая говорила с любыми потенциальными нарушителями, чем что-либо электронное.

Если бы в его отсутствие сработала сигнализация, соседский мальчик, Виллем Аавик, четырнадцатилетний рослый и мускулистый, знал, что делать. Мальчик, чей отец погиб на войне в Боснии, был сильным и умным. Алекс научил его стрелять, что давалось мальчику с трудом, поскольку он потерял палец в результате несчастного случая на литейном производстве. Он также научил мальчика читать в сердцах людей. Однажды он станет искусным вором или политиком. Как будто была разница. Возможно, мальчик, как и высокий мужчина, был бы веннаскондом.

Высокий мужчина положил свои сумки через плечо в багажник и проскользнул внутрь машины.

Он посмотрел на дорогу и начал испытывать радостное возбуждение, которое испытываешь в начале путешествия, путешествия, которое давно планировалось, путешествия, которое откроет для него саму его душу.

В тишине и темноте утробы их было трое.

Анна, Мария и Ольга.

Четыре, подумал высокий мужчина. Его девочкам сейчас было по четыре года. Он не спал полноценно с ночи их рождения, не вдохнул ни единого глотка Божьего воздуха, не прекратил поиски.

До сих пор.

Он наконец-то нашел человека, который был там тем утром, седовласого финна, который бродил тенями из его снов, человека, который украл его дочерей. Он встретится с этим человеком в Таллине, выяснит, что ему нужно, и расплата будет известна.

Высокий мужчина обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на ворота из замысловатого кованого железа – ворота со сложной металлической конструкцией в виде синего льва, окруженного дубовыми ветвями, национальным символом Эстонии, – и на свой дом на холме, строение, которое сейчас скрыто деревьями, покрытыми листвой и цветами. Он верил, что в следующий раз, когда он увидит это место, его жизнь будет другой. Небо станет чище, воздух вдвое теплее. В лесу будут петь нежные голоса, детские голоса.

Он коснулся хрустального флакона, висевшего на серебряной цепочке у него на шее, маленького стеклянного флакончика, наполненного кровью Ольги. Там она мягко звякнула о два пустых флакона.

Со своими дочерьми, своей возлюбленной тутред, высокий человек верил, что он исполнит пророчество Кощея Бессмертного, он верил, что будет жить вечно.

Нет. Это было больше, чем вера. Гораздо больше.

Александр Сависаар знал.

ТРИ

Через два часа после окончания вечеринки, после того, как толпа разошлась и беспорядок был убран, Майкл и Эбби усадили своих дочерей за стол для торжественного разговора об основных правилах, касающихся их новых маленьких машинок: не выезжать на улицу, всегда носить шлемы и, самое главное, не садиться за руль после более чем двух стаканов виноградного сока.

Майкл подумал, что его реплика была забавной; Эбби это не позабавило. Она не была так уж счастлива со своим братом.

Майкл загнал машины в гараж на две машины. Вечер был тихий. Вечера здесь всегда были тихими. Сквозь деревья он мог разглядеть огни дома Мейснера в четверти мили к северу.

Он пытался найти места для парковки маленьких розовых джипов в их и без того тесном гараже. Когда он отодвигал пару старых двустворчатых дверей, он увидел это. Это была вывеска из окна пекарни. Как всегда, это увлекло его сердце и разум по длинному коридору воспоминаний.

Когда родители Майкла, Питер и Джоанна Романовы, иммигрировали в Соединенные Штаты из Эстонии в 1971 году, мир был совсем другим. Советскому Союзу оставалось еще двадцать лет до распада, и процесс бегства из страны Восточного блока был опасным и дорогостоящим.

Они поселились в Астории, Квинс, в маленькой квартирке над закрытым розничным магазином на бульваре Дитмарс, недалеко от Кресент-стрит.

В июле 1973 года в больнице Квинса родился Михаил Романов. На следующий день Пеэтер подал заявление об изменении фамилии семьи на римскую, полагая, что, поскольку холодная война все еще бушевала, его сыну не пойдет на пользу столь по-русски звучащее имя, особенно столь патрицианское.

Два года спустя, благодаря займу кредитного союза, родители Майкла купили торговое помещение под своей квартирой и открыли пекарню. Слух быстро распространился среди местных эстонцев, русских и жителей Восточной Европы, проживающих по соседству. В квартале, где были греческие и итальянские пекарни, теперь появилось место, где можно было купить свежий черный хлеб, имбирные пряники, пирошки, ругалу и, каждую Пасху, их любимый кулич. Посетителям больше не нужно было ездить в парк Рего за своей картошкой.

Но что сделало пекарню на Пикк–стрит особенной - магазин был назван в честь таллиннской улицы, на которой Пеэтер сделал предложение Йоханне, – так это старомодные деревянные полки, льняные скатерти, светящаяся витрина с коробочками для конфет, наполненными неограниченным выбором сладостей в яркой упаковке, которые воплотили в жизнь фантазию каждого ребенка.

Возможно, что сделало его еще более особенным, особенно для молодых мам по соседству, так это изысканное эстонское кружево Йоханны Роман. Самым теплым воспоминанием Майкла о его матери было то, как весной и летом она сидела на пожарной лестнице, сверкая стальными иглами, болтая с соседями, у ног ее стояла гобеленовая сумка-тоут с вышитым на боку эстонским домиком. Пинетки, одеяла, шапочки, свитера, особенно ее нежные хаапсалуские шали – Джоанна всегда раздаривала все, что вязала сама.

Ее прозвищем для Майкла – личным прозвищем, которое Джоанна никогда не произносила в присутствии друзей Майкла в квартале – было нупп. Завязывание было особенно сложным маневром в вязании, когда требовалось, чтобы левая игла проделала пять стежков. Некоторые женщины из окружения Джоанны называли это “вкладом сатаны в вязание”, но Джоанна Роман всегда имела в виду это как выражение нежности.

Спокойной ночи, мой маленький напп, говорила она своему маленькому сыну.

Майкл всегда хорошо спал.

В 1980 году, ветреным зимним днем, Майкл, придя домой из школы, обнаружил в их маленькой кухне над магазином незнакомца - здоровенного мужчину, похожего на каменную груду, с широким лбом, глазами цвета цинка и глубокой ямочкой на подбородке. На нем было шерстяное пальто с подкладкой и ботинки с закругленными каблуками. Он ел сардины из банки. Пальцами.

Этим человеком был Соломон Каасик, друг детства его отца из Тарту. Пеэтер Роман спонсировал путешествие этого человека в Америку.

Каждое воскресенье, на протяжении многих месяцев, Соломон приходил на воскресный ужин, часто с небольшим подарком для Майкла, и никогда без того, чтобы что-нибудь не добавить в рагу. Он допоздна пил водку "Тури" и курил сигары с отцом Майкла. Иногда по вечерам он играл с Майклом в шахматы, иногда позволяя мальчику выигрывать.

Весной, когда Майклу шел восьмой год, Соломон перестал его навещать. Майкл скучал по его громкому смеху, по тому, как он легко подбрасывал его на своих широких плечах. Наконец Майкл спросил. Его отец не ответил ему, но в конце концов Джоанна однажды отвела Майкла в сторону и рассказала ему, что Соломон связался с какими-то плохими людьми, местными вори. Майкл не был уверен, что это за воры на самом деле, но он знал, что их нужно бояться. После долгих придирок Питер рассказал Майклу, что Соломон был замешан в ограблении банка в Бруклине, ограблении, в результате которого погибли люди. Он сказал, что Соломон сейчас находится в месте под названием Аттика и еще долго не вернется.

Хотя Питер Роман был глубоко опечален этими событиями, он часто навещал Соломона. Когда Майклу исполнилось девять, его отец уговорил охранников позволить Майклу увидеться с Соломоном. Майклу Соломон казался похудевшим, но более твердым. У него были новые отметины на руках. Он больше не улыбался.

4 июля 1983 года, всего за несколько недель до десятого дня рождения Майкла, он сидел у окна, выходящего на бульвар Дитмарс. Под ним соседские ребятишки бросали вишневые бомбы, М80, стреляли бутылочными ракетами. Майклу запрещалось выходить из дома без сопровождения родителей – всегда ходили истории о ребенке, потерявшем палец, глаз или что–нибудь похуже, - поэтому Майкл как можно дальше высунулся из окна, и запах пороха наполнил его голову. Магазин закрывался в семь вечера. Каждые несколько секунд Майкл поглядывал на часы. Ровно в семь он сбежал вниз по лестнице.

Сначала он подумал, что по ошибке поднялся по черной лестнице, потому что не услышал ни одного из знакомых звуков – моют и убирают кастрюли, включают пылесос, запирают двери, закрывают кассу. Но он был на парадной лестнице, и в магазине было тихо.

Что-то было не так.

Майкл присел на ступеньках и заглянул в магазин. Пластиковая табличка "ОТКРЫТО" на двери не была развернута. Неоновая вывеска в витрине все еще светилась.

К тому времени, когда Майкл обогнул платформу у подножия лестницы, он увидел это. Это была картина, которая навсегда останется в его уме и сердце.

Пекарня была залита кровью.

За прилавком, где всегда стояла его мать, болтая с покупателями, наполняя белые коробки выпечкой и булочками, ее смех сладкой песней перекрывал звуки уличного движения, вся задняя стена была выкрашена в малиновый цвет. Кассовый аппарат был снят с прилавка и лежал на боку, опустошенный, как выпотрошенная собака. Майкл увидел помятые коричневые ботинки своего отца, вечно перепачканные белой мукой, торчащие из-за главной духовки, а вокруг них толстые алые точки от рассыпанного сахара.

С сердцем, почерневшим от страха, Майкл пересек комнату, где лежала его истекающая кровью мать. Она не открыла глаз, но за мгновение до смерти тихо прошептала ему:

“Будем жить, не помрем”.

Это была древнерусская фраза, означавшая, что если мы будем живы, мы не умрем.

Только намного позже Майкл узнал, что произошло. Он узнал, что двое молодых людей – не соседей, а украинцев откуда-то из Ред-Хука – зашли в магазин и потребовали денег. Как только у них было все по списку, они хладнокровно застрелили Питера и Джоанну Роман. Звуки стрельбы были замаскированы звуками фейерверка. Пока Майкл сидел наверху, обижаясь на своих родителей за то, что они были настолько старомодны, что не позволяли ему играть с фейерверками, они лежали под ним, его отец мертв, его мать умирает. Даже в возрасте девяти лет он поклялся никогда не прощать себя.

Полиция расследовала преступление, но примерно через шесть месяцев дело закрыли. Майкла приютили кузены. Он полностью ушел в свое горе, погрузившись в мир Джека Лондона и Зейна Грея. Он не разговаривал почти год. Его оценки ухудшились, и он ужасно похудел. На одиннадцатом курсе он начал приходить в себя, и именно тем летом в его семью пришли новости. Майкл случайно услышал, как его кузены говорили об ужасной находке, сделанной полицией. Оказалось, что двое мужчин были найдены повешенными на балке под мостом Адские врата недалеко от Девятнадцатой улицы. Мужчины были обнажены, жестоко избиты, им удалили гениталии. На их груди были вырезаны две цифры: 6 и 4.

Пекарня на Пикк-стрит находилась по адресу: бульвар Дитмарс, 64.

Когда Майклу исполнилось восемнадцать и начались ежемесячные визиты Соломона Каасика поиграть в шахматы - традиция, которую двое мужчин поддерживали много лет, - он вошел в комнату, встретился с волчьими глазами Соломона и, по легкому кивку огромной челюсти Соломона, Майкл понял. Именно Соломон нанес удар по двум мужчинам. Хотя Соломон мог раскрыть это много лет назад, он дождался подходящего времени. Он ждал, пока Майкл не стал мужчиной.

Именно в этот момент Майкл Роман впервые в своей жизни увидел истинное сердце правосудия, как старого, так и нового света.

Двенадцать лет спустя, на холодной улице Бронкса, когда его мир взорвался и вокруг него полился белый огонь, Джоанна Роман прошептала ему еще раз, на этот раз из могилы, и Майкл понял, что это одно и то же.

Эбби лежала ничком на кровати и читала "Дейли Ньюс". В углу комнаты возвышалась пятифутовая груда подарков. Сев на кровать, Майкл поцеловал ее в затылок. Майклу Роману нравился затылок его жены.

“Чувак, посмотри на всю эту добычу”, - сказал он. “Может, нам стоит устраивать для них вечеринки четыре или пять раз в год”.

“Тебе просто нужен один из iPod”.

Это было правдой. Майкл все еще пользовался своим потрепанным Sony Walkman. И в придачу слушал New York Dolls. Ему приходилось идти в ногу со временем. “Ты слишком хорошо меня знаешь”.

“Это жизнь”.

“Они что, спят?”

Эбби засмеялась. “Они съели фунт сахара. Они уснут где-то в августе”.

“Полагаю, мне нужно позвонить и поблагодарить твоих родителей”.

Майкл шутил, и Эбби знала это. Доктор Чарльз и Марджори Рид были в Австрии, или Австралии, или Анахайме – за ними было трудно уследить. Но они прислали чеки для Шарлотты и Эмили на 10 000 долларов каждой, предназначенные для финансирования их колледжа. Родители Эбби всегда были немного прохладны по отношению к Майклу. Они никогда не были в восторге от того, что их дочь голубых кровей выходит замуж за юриста, особенно за юриста-государственного служащего. Но если Майклу приходилось выбирать между встречами с ними или пополнением фонда колледжа своих дочерей, то никакого соревнования не было.