Он также не узнал имени этого человека. Был ли это кто-то, кого он когда-то преследовал? Был ли это родственник кого-то, кого он посадил в тюрьму, или кому штат Нью-Йорк вынес смертный приговор? Это было из-за мести? Деньги? Это был кто-то, у кого была обида на правовую систему, вымещавшуюся на нем?

Уделом любого сотрудника окружной прокуратуры или любого другого подразделения правоохранительных органов было постоянно проявлять бдительность. Вы проводите всю свою трудовую жизнь, сажая преступников за решетку, только для того, чтобы однажды эти люди вышли на свободу, много раз возлагая на вас ответственность за их жалкие жизни.

Неужели он пренебрег или не смог предвидеть, что это произойдет, и теперь его семья будет расплачиваться за это?

Поскольку все эти вопросы остались без ответа, Майкл был уверен в одном. Человек, позвонивший ему, был ответственен за зверское убийство Виктора Харькова.

Майкл заглянул на галерею. В задней части зала суда он увидел двух детективов из 114-го участка, которым изначально было поручено расследовать убийство Колина Харриса. Было бы так легко пересечь комнату, наклониться и рассказать им, что происходит.

Будь мудр, Майкл. Я скоро свяжусь с тобой.

Несколько мгновений спустя присяжных повели обратно в зал суда. Судья Грегг резюмировал то, что он сказал ранее.

Обычно Майкл наблюдал бы за обвиняемым в такой момент, как этот. Вместо этого он смотрел на лица присяжных, на лица зрителей на галерее, на лица офицеров полиции и судебных приставов, разбросанных по комнате. Он даже наблюдал за судебным репортером.

Один из этих людей наблюдал за ним?

“Мистер Роман”, - сказал судья Грегг. “Вы можете продолжать”.

Майкл Роман встал, обошел стол и начал говорить. Он был уверен, что извинился перед присяжными за то, что прервал их. Не было никаких сомнений, что он вкратце рассказал о том, где он был. Не задавая вопросов, он, по сути, продолжил с того места, на котором остановился.

Он просто ничего этого не слышал. Ни слова. Вместо этого его внимание было сосредоточено на людях вокруг него. Лица, глаза, руки, язык тела.

В первом ряду галереи сидел мужчина лет пятидесяти. У него был шрам на шее, военная стрижка, толстые руки.

Двумя рядами дальше сидела женщина. За сорок, слишком много косметики, слишком много украшений. У нее были длинные накладные красные ногти. На левой руке не хватало одного ногтя.

В глубине галереи стоял молодой человек, коренастый парень лет двадцати с серьгой в левом ухе. Казалось, он отслеживал передвижения Майкла по залу суда с особенно пристальным вниманием.

Майкл посмотрел на лица присяжных. У него был идеальный присяжный – как у всех юристов, так и у защиты и у обвинителей. Всегда хотелось иметь присяжного, который сочувствовал бы твоему делу. Вопреки распространенному мнению, юристы не хотели, чтобы в жюри присяжных был кто-то свободный от предвзятости. Как раз наоборот. Вам нужен был кто-то, у кого были правильные предубеждения. В качестве прокурора Майкл хотел, чтобы мошенник, водитель автобуса, платящий налоги гражданин был старше сорока. Он хотел, чтобы человек был достаточно взрослым, чтобы устал от преступности, преступников и оправданий. Последним человеком, которого он хотел видеть , была двадцатитрехлетняя школьная учительница из пригорода, которая всегда была истинно верующей. По мнению Майкла, чем менее идеалистичен присяжный, тем лучше.

Оглядывая присяжных, он пытался вспомнить, что они обсуждали во время судебного заседания. Чего многие люди не знали, так это того, что кажущееся импровизированным подшучивание над прокурором или адвокатом защиты было столь же красноречивым, или даже более красноречивым, чем прямые вопросы. Как правило, все это приходило к Майклу в целом во время судебного разбирательства. Но сегодня все было немного по-другому, не так ли? Он ничего не мог вспомнить.

Алекс, человек по телефону, человек, похитивший его семью, добрался до кого-то из присяжных? Один из заместителей? Один из галереи? Добрался ли он до одного из судебных приставов?

Кто наблюдал за ним?

“Мистер Роман?”

Майкл обернулся. Судья разговаривал с ним. Он понятия не имел, что тот говорит, что он сказал. Более того, он понятия не имел, как долго его не было. Он повернулся и взглянул на присяжных. Все они смотрели на него, ерзая, ожидая, предвкушая его следующее слово. Каким было его последнее слово? Это был кошмар любого юриста. За исключением сегодняшнего дня, это было ничто по сравнению с настоящим кошмаром Майкла Романа.

“Ваша честь?”

Судья Грегг указал ему на скамью подсудимых. Майкл повернулся и посмотрел на подсудимого.

Патрик Гиган улыбался.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

В своем воображении, в царстве как близкого, так и отдаленного будущего, часто на столетия вперед, он не мог видеть себя. Не в том смысле, в каком человек видит себя в зеркале или витрине магазина, или даже слегка призрачное видение своего лица в неподвижной воде, оглядывающегося назад во сне только для того, чтобы быть потревоженным легким ветерком, уносящим рябь.

Нет, его представление о себе как о бессмертном было больше похоже на царство бога. У него не было физического присутствия, никакой материи, состоящей из плоти, крови и сухожилий, ни мышц, ни костей. Это были органические вещи, земные. Он был из эфира.

Говорят, что его нашли, завернутого в белое алтарное покрывало, лежащим на кладбище рядом с полуразрушенной лютеранской церковью на юго-востоке Эстонии тридцать три года назад. Говорят, однажды зимним утром серый волк поскребся в дверь настоятеля и привел мужчину к ребенку на кладбище. Пожилой священник отвез ребенка за шесть миль в русский сиротский приют в Трески. Говорят, волк сидел за воротами дома днем и ночью, в течение нескольких дней, возможно, недель. Однажды один из русских рабочих привел мальчика, к которому начали возвращаться силы, к воротам. Говорят, волк лизнул мальчика в лицо, всего один раз, и исчез в лесу.

Говорят, что к блестящей белой ткани был приколот листок желтой бумаги - открытка с единственным словом, написанным неразборчивыми каракулями молодой девушки. Aleksander.

В детстве, когда он, как призрак, бродил по советским детским домам, его считали неуправляемым, и поэтому он переходил из одного дома в другой. Он многому научился. Он научился копить еду и распределять ее по порциям. Он научился лгать, воровать. Он научился сражаться.

Часто его находили в маленьких классах, в скудных библиотеках, за чтением книг детей постарше при свечах. Его много раз били за это, лишали ужина, но он так и не усвоил урок. Он не хотел усваивать этот урок. Ибо именно в этих потертых томах в кожаных переплетах он открыл для себя мир за пределами каменных стен, где он узнал историю своей страны, своего народа, где он узнал о берегах Эстонии, завоеванных датчанами, норвежцами, русскими. Он изучал фотографии этих людей, затем изучал свое собственное отражение в зеркале. От кого он произошел? Какая кровь текла в его жилах? Он не знал. В возрасте восьми лет он решил, что это не имеет значения, он научится быть непобедимым, единой нацией.

В десять лет приглашенный учитель по имени мистер Оскар показал ему, как играть на флейте. Это была первая проявленная к нему доброта. Он научил Алекса основам и каждое воскресенье днем в течение двух лет давал ему уроки. Алекс изучал не только эстонских композиторов – Эллера, Оджу, Парта, Маги, – но и многих русских и немецких композиторов. Когда мистер Оскар умер от обширного инсульта, старейшины не увидели ценности в старой потрепанной флейте. Они позволили Алексу оставить ее. Ему никогда ничего не дарили.

В восемнадцать лет Алекс вступил в федеральную армию. При росте более шести футов и мощном телосложении его сразу же отправили в Чечню.

Вскоре после завершения базовой подготовки он был завербован ФСК и обучен методам ведения допросов. Он не столько брал на себя инициативу, сколько обеспечивал присутствие, призрак, который преследовал заключенных ночью и следил за ними днем. Он научился крепко спать, в то время как люди вокруг него пронзали ночь своими криками.

В течение шести месяцев его сочли готовым к отправке на фронт. Сначала его отправили в приграничный город Мольков, но это оказалось всего лишь промежуточной остановкой. Три недели спустя его отправили в место под названием Грозный.

Они отправили его в Ад.

Осада Грозного началась в канун Нового 1994 года и обернулась катастрофой для российских войск. Сначала тысяча человек могущественного Майкопского 131-го батальона, собранного к северу от города, встретили небольшое сопротивление. Они захватили аэропорт к северу от Грозного с небольшими потерями.

Но их успехи были недолгими. Плохо обученные, плохо снабженные, русские солдаты не были готовы к тому, что ожидало их в городе. Некоторым командирам было всего девятнадцать лет.

Чеченцы, напротив, были свирепыми и решительными воинами. В общем и целом, они были обученными и очень опытными стрелками, научившимися стрелять и обращаться с оружием с детства. После того, как они отбивали бегущих и сбитых с толку солдат, они спускались с холмов и забирали оружие у мертвых русских, пополняя свои скудные арсеналы. Некоторым удалось украсть пулеметы из бронетранспортеров, направив их на обреченных людей внутри.

На исходе дня чеченские сепаратисты отбивались, используя все, что могли: реактивные гранатометы российского производства, которыми стреляли с крыш; российские гранаты, брошенные в танки; даже смертоносные кинзбалы, ценные кавказские фамильные кинжалы. Количество расчлененных и обезглавленных русских солдат по всему городу свидетельствовало об эффективности этого сравнительно примитивного оружия. Было подсчитано, что в битве за Грозный русские потеряли больше танков, чем в битве за Берлин в 1945 году.

В январе федеральные силы потерпят еще большее унижение и поражение.

В каждом непродуманном и разыгранном сражении против явно недооцененных сил чеченских сепаратистов падали тела. Повсюду вокруг Алекса были мертвы или умирали российские солдаты и чеченские повстанцы. И все же, много раз, когда кровь его товарищей-солдат, его врагов, стекала на поля, смешиваясь с костями столетий внизу, только Алекс оставался на ногах.

Трижды в январе того года, в трех ожесточенных перестрелках, он выходил оттуда с немногим большей царапиной. Его легенда начала расти. Эстонец, которого нельзя было убить.

Затем наступило 15 января 1995 года. Сто двадцать федеральных солдат укрылись на болотах, в отдаленных зданиях и бункерах к югу от реки Сунжа. Разведданные, или то немногое, что они смогли собрать с помощью своих примитивных радиоприемников, сообщили им, что в деревне скрывается сотня повстанцев. Им было приказано переждать их. В течение трех дней, с небольшим количеством пайков и еще меньшим количеством сна, они ждали. Затем пришел приказ наступать.

Незадолго до рассвета отряд Алекса из двадцати человек начал медленно пробираться по замерзшему болоту. Некоторые шли с газетами, засунутыми в ботинки для тепла. Далеко они не ушли.

Сначала был минометный обстрел, огромные 150-миллиметровые снаряды. Хозяйственные постройки и бункеры взорвались при ударе, убив всех внутри. Пошел красный дождь. Обстрел продолжался более шести часов, непрекращающийся грохот взрывов был оглушительным.

Когда наступила тишина, Алекс осмелился взглянуть. Части тел были разбросаны по склону холма. Броневики были уничтожены. Под стаккато автоматных очередей у реки были слышны стоны.

Ничто не шевелилось.

Затем появились вертолеты и их мини-ракеты НУРС.

Всего было убито сто девятнадцать русских солдат. Большая часть деревни была сожжена дотла. Скот был забит, а улицы залило багровым.

В живых остался только Алекс.

Когда дым рассеялся, а крики прекратились, Алекс приготовился вернуться на свою базу. Он шел по опустевшей деревне, которая теперь представляла собой лишь почерневшие развалины. Запах смерти был невыносимым. В конце главной улицы был подъем. Неподалеку стоял фермерский дом, в основном нетронутый.

Поднимаясь на холм, насторожившись, он начал что-то чувствовать, что-то, что росло в нем годами. Он выпрямился во весь рост, перекинул через плечо винтовку. Он чувствовал себя сильным, оцепенелая усталость и страх улетучивались.

Он заглянул в дверной проем фермерского дома и увидел чеченку, возможно, лет семидесяти, стоявшую за своим маленьким кухонным столом. На столе лежала старая книга в кожаном переплете. Стены были покрыты косточками глины, пол грязным.

Было ясно, что женщина видела перестрелку, гранаты, разорванную плоть и реки крови. Она видела все это. Когда все закончилось, она не боялась ни чеченских повстанцев, ни российских солдат. Она не боялась ни самой войны, ни даже смерти. Она встречала многих дьяволов.

Она боялась Алекса.

Он отложил оружие и подошел к ней, вытянув руки в стороны. Он умирал с голоду и предпочел сесть за стол. Он не хотел причинить ей вреда. Когда он приблизился к женщине, ее глаза расширились от ужаса.

“Ты”, - сказала она, ее руки начали дрожать. “Ты!”

Алекс вошел в дом. Пахло свежим хлебом. Его желудок скрутило от голода.

“Ты меня знаешь?” - спросил он, запинаясь, по-чеченски.

Женщина кивнула. Она дотронулась до потрепанной книги, лежавшей на столе. Рядом с книгой лежали буханка черного хлеба и заточенный как камень разделочный нож.

“Кощей”, - сказала она дрожащим голосом. “Koschei Bessmertny!”

Алекс не знал этих слов. Он попросил ее повторить их. Она повторила, затем трижды перекрестилась.

В мгновение ока она схватила со стола острый, как бритва, нож, поднесла его к своему горлу и перерезала яремную вену. Яркая кровь брызнула по комнате. Ее тело рухнуло на холодный пол, содрогаясь в предсмертных судорогах. Алекс посмотрел на стол. Буханка хлеба была забрызгана темно-карминовым.

Алекс набросился на пропитанный кровью хлеб, с жадностью проглатывая его, ощущая вкус крови старухи вместе с дрожжами и мукой - опьяняющая смесь, которая вызывала у него одновременно тошноту и возбуждение.