Бирн снял трубку и вызвал скорую помощь.

Джессика взглянула на письменный стол в углу. Он был старым, не совсем антикварным, потертым, но в хорошем состоянии. В нем стояла лампа в стиле Тиффани, пара маленьких черно-белых фотографий в потускневшей серебряной двойной рамке. Также там была винтажная доска для игры в скрэббл. Когда Джессика присмотрелась повнимательнее, она увидела, что слова на доске были нарушены. Они были смещены от центра, не совсем на своих местах. Несколько плиток были разбросаны по стулу и полу под столом, как будто кто-то в спешке убрал буквы с доски.

"Джесс".

Бирн указал на подоконник. На подоконнике лежали четыре плитки для игры в "Скрэббл". Похоже, это было наспех написанное слово, деревянные буквы располагались под косым углом друг к другу.

Мысленным взором Джессика увидела, как Лора Сомервилл всего несколько мгновений назад вошла в эту комнату, схватила четыре плитки со своей доски для игры в Скрэббл, разложила их на подоконнике, а затем прыгнула навстречу своей смерти. Внезапно, несмотря на врывающийся в комнату удушливый воздух, Джессике стало холодно.

"Ты хоть представляешь, что это значит?" спросила она.

Бирн еще несколько секунд смотрел на странную конфигурацию. "Нет".

В этот момент всего в нескольких кварталах от нас завыла сирена. Джессика снова посмотрела на плитки для игры в скрэббл на подоконнике.

В ответ прозвучало одно слово.

Ludo.

Бирн достал из кармана телефон и открыл его, готовясь позвонить их боссу. Но прежде чем он успел завершить разговор, Джессика положила руку ему на предплечье, останавливая его. Она понюхала воздух.

В дополнение к тому факту, что женщина только что прыгнула на сотню футов навстречу своей смерти - женщина, которая до того, как в ее дверь постучали в полицейское управление Филадельфии, была лишь незначительно связана с расследованием убийства четырехмесячной давности, если вообще была связана, с делом, которое с каждой секундой становилось все более загадочным, - что-то еще было не так.

Через мгновение Джессика поняла. От запаха горящего хлопка и тлеющего дерева ее внезапно затошнило.

Она посмотрела на Бирна. Слов не требовалось.

Два детектива выбежали из спальни, когда пламя начало рвать шторы на окнах гостиной.

В квартире был пожар.

ДЕВЯТЬ

Два часа спустя тридцативосьмилетний Джозеф Эдмунд Суонн стоял в просторном фойе, прислушиваясь к звукам своего дома, к дрожащему эху своей жизни: перезвону часов Freadwin of Exeter, оседанию старых сухих балок и стропил, печальному завыванию летнего ветра в карнизах. Это был его ежевечерний ритуал, и он никогда не отступал от обычая. Он всегда верил, что Фаервуд - живое существо, существо с сердцем, душой и одухотворенностью. Он давным-давно олицетворял его многочисленные грани, вдохнул жизнь в его рельефные панели, шиферную плитку и латунную фурнитуру, многочисленные каменные очаги.

Суонн был худощавым и мускулистым, среднего роста. У него были лазурно-голубые глаза, светлые волосы без единой седой пряди, не слишком выдающийся нос.

Когда ему было шесть лет, женщина из Галвестона - стареющая цирковая акробатка с огненно-рыжими волосами и плохо прилегающими зубами, дородная дуайенна венгерской цыганской труппы - назвала его профиль "андрогинным". Джозеф, конечно, был слишком мал, чтобы что-то в этом понимать, хотя это слово вызывало в воображении много темного и тревожного. В позднем детстве ему приходилось отбиваться от множества приставаний как мужчин, так и женщин сомнительного характера и воспитания. В раннем подростковом возрасте он поддался очарованию экзотической танцовщицы во Французском квартале Нового Орлеана, молодой женщины, которая впоследствии называла его уазо фероче. Только годы спустя он узнал, что это означало "свирепая птица", похоже, это была игра слов в его фамилии; возможно, комментарий к его сексуальному мастерству. По крайней мере, он на это надеялся.

Суонн был ловким, но не спортивным, гораздо сильнее, чем казался. Его выбор одежды был, как правило, хорошо сшитым и классическим, его обувь всегда была тщательно начищена. Его редко видели на публике без галстука. Если только он не охотился. Тогда он мог, и довольно часто делал это, слиться с пейзажем; городской житель, сельский джентльмен, любитель ночных пробежек, отец из пригорода. Он посвятил каждый из шестнадцати шкафов дома другому персонажу.

Этим вечером Фаервуд был зловеще тих. На данный момент.

В восемь часов он приготовил себе скромный ужин из свиных отбивных, тушеной тыквы с орехами и свежего мангового чатни. Он хотел открыть бутылку вина, но передумал. Нужно было многое сделать.

На десерт он позволил себе тонкий ломтик дьявольски вкусного шоколадного ганаша, который по наитию купил в кондитерской "Миэль" на Семнадцатой улице.

Наслаждаясь тортом, он думал о Кате. Она не выглядела здоровой. Он, конечно, очень хорошо кормил ее, мыл, разглаживал ее кожу лучшими смягчающими средствами, какие только можно купить за деньги, неукоснительно удовлетворял все ее потребности. И все же она выглядела желтоватой, покорной, постаревшей.

Покончив с тортом, он прошел через большую комнату на кухню, поставил тарелку и вилку в раковину, затем вернулся. Он взял с полки пластинку, включил проигрыватель, аккуратно вставил иглу. Вскоре комнату наполнили звуки "Свадьбы Фигаро" Моцарта. Он всегда играл "Dove sono", когда что-то менялось.

Прежде чем он добрался до лестницы, голос прогремел откуда-то из глубины его души.

"Джозеф".

Суонн остановился. Волосы на его предплечьях зашевелились. - Сэр?

"В чем заключается эффект, Джозеф?"

"Эффект заключается в сознании, сэр".

"А метод?"

Несколько мучительных мгновений Суонн не мог вспомнить упражнение. Это был простой обмен репликами, такой же старый, как его способность говорить.

"Джозеф?"

Это пришло ему в голову. "Метод - в душе".

Несколько мгновений спустя, полностью вернувшись к настоящему моменту, он проверил качество своего дыхания, порядок прически, узел галстука. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы подняться по лестнице, ненадолго замирая на каждой ступеньке. Поднявшись на второй этаж, он прошел по коридору, достал ключ из жилетного кармана, затем отпер и распахнул дверь в комнату Кати.

Она сидела на кровати, уставившись в зарешеченное окно, ее тонкие ноги свисали с бортика. Она сильно побледнела. Ее глаза были пустыми, запястья и предплечья были тонкими, как палки. На ней была бледно-голубая ночная рубашка. Ноги у нее были босые.

Суонн вошел в комнату, закрыл за собой дверь и запер ее.

"Добрый вечер, любовь моя", - сказал он.

Она медленно повернула голову. Она приоткрыла пересохшие губы, но ничего не сказала.

Суонн взглянул на поднос на туалетном столике. На обед он приготовил ей стейк по-солсбери с зеленым горошком и настоящее картофельное пюре. Несколько недель назад она сказала, что ее любимое блюдо - настоящее картофельное пюре. Она ненавидела "Голодного Джека".

К обеду так и не притронулись.

"Ты ничего не ел", - сказал он.

Несколько мгновений Катя просто смотрела, как будто не узнавала его. Еще мгновение ему казалось, что она даже не слышала его. Ближе к концу так оно и вышло. Мечтательный взгляд, испачканные простыни, заикание. Затем она слабо произнесла: "Я хочу домой".

"Домой?" Он постарался сказать это как можно невиннее, как будто это было какое-то откровение. "Почему ты хочешь вернуться домой?"

Катя смотрела на него, сквозь него, ее лицо было пустым, раскрашенным холстом. "Это ... это мой..."

Он сел на кровать рядом с ней. - Твои родители? Твоя семья?

Катя просто медленно кивнула. В ней не было той живости, которую он видел в тот первый день, никакой изюминки. В тот день она была водоворотом подростковой энергии, готовой к любому вызову, к любой идее.

Он взял ее за руку. Ее ладонь на ощупь напоминала высохший пергамент.

"Но сейчас я забочусь о тебе, дорогая". Он протянул руку и нежно погладил ее по волосам. Они были влажными и жирными между его пальцами. Ранее днем он напомнил себе, что нужно помыть ее. Теперь в этом не было никакого смысла. Он достал из кармана носовой платок, вытер пальцы.

Она слабо кивнула.

"Подумай об этом, Катя. Из всех людей в твоей жизни, всей твоей семьи и друзей, разве я не был самым добрым? Я читаю тебе, я кормлю тебя, я крашу ногти на ногах в твой любимый цвет."

По правде говоря, это был его любимый цвет. Хурма.

Катя посмотрела в окно, на лучи слабого солнечного света. Она промолчала.

"Выпей чаю", - сказал он. "Ты почувствуешь себя намного лучше". Он встал, пересек комнату, взял изолированный кувшин, налил чашку чая. Он был еще теплым. Он бросил в него кусочек сахара. Он вернулся к кровати, сел, помешивая, звон чистого серебра о костяной фарфор разносился по комнате.

Он привлек внимание Кати, поднес чашку к ее губам. Она сделала маленький глоток. Он промокнул ей рот льняной салфеткой.

"Ты заботишься обо мне", - сказала она.

Бедная Катя. Он пытался с ней. Он так старался со всеми ними.

"Пойдем со мной, любимая". Он поставил чашку с блюдцем на тумбочку и протянул руку.

"Куда мы идем?" спросила она.

"Где-нибудь в безопасном месте".

Суонн подумал о высокоточном устройстве тремя этажами ниже, о коробке и ее семи острых лезвиях.

Катя стояла, дрожа, ее тонкие ноги едва держали ее. Джозеф Суонн обнял ее сильной рукой за талию. Она чувствовала себя хрупкой.

"Ты отвезешь меня домой?" спросила она.

Он заглянул ей в глаза. Он не нашел там и следа той зачинщицы, которую встретил в парке, молодой женщины, которая так охотно приняла его помощь и утешение. И все это без благодарности.

Мгновение спустя они спустились по лестнице. Моцарт заполнил дом. Тремя этажами ниже ждала волшебная шкатулка.

"Да", - сказал Суонн. "Я отвезу тебя домой".

ДЕСЯТЬ

Кевин Бирн сидел напротив апартаментов Денисона. Верхний этаж здания, сторона, выходящая на Локаст-стрит, почернела от дыма, обуглилась. Узловатые пальцы черного дерева ласкали кирпичный фасад. Воздух во всем квартале все еще был насыщен угарным газом.

Бирн был измотан, но изнеможение - старый друг. Он взглянул на часы: 2:15 ночи.

Бирн всегда страдал от некоторой степени бессонницы, но с тех пор, как стал детективом, он редко спал больше пяти-шести часов в сутки. Когда он был в форме, он как можно чаще вытягивал последние силы, и график работы всю ночь был тем, о чем биологические часы никогда не забывали. Рутина и ритмы сидения в тесном, душном автомобиле в три, четыре и пять утра, питья кофе, употребления продуктов с высоким содержанием сахара и жира стали обычным делом, а не исключением. Сон стал неестественным. Несварение желудка и бессонница - правило. Бирн не знал ни одного детектива, работавшего более двадцати лет, который бы хорошо спал.

Теперь бессонница была навязчивой и, казалось, постоянной. С тех пор, как я перешел в SIU, расписание было немного легче предсказать, и это было как хорошей, так и плохой новостью, по крайней мере, для жертв. В SIU не было накала нового убийства, шума немедленной погони, стремления в спешке собрать криминалистов, свидетелей и сопутствующий персонал, пока твой исполнитель не скрылся. Нераскрытые дела были именно такими - нераскрытыми. Мертвые оставались мертвыми.

И все же, когда ты учуял запах, Бирн должен был признаться, пусть только своему партнеру, что это был тот же трепет, тот же порыв, который сопровождал первый запах погони, с которой ты столкнулся, когда был новичком в двадцать два года.

Бирн взглянул в окно, на почерневшие от дыма кирпичи верхнего этажа Денисона, района, прилегающего к квартире 1015. В натриевом свете уличных фонарей здание отливало бледно-голубым. Два окна были большими глазами, уставившимися на него сверху вниз, не давая ему понять, что произошло в той квартире.

Поскольку они смогли позвонить в службу 911 заранее - Бирн позвонил в пожарную службу прямо из-за входной двери Лауры Сомервилл, - огонь уничтожил менее половины помещения. Большая часть квартиры осталась практически нетронутой. Мебель, книжные шкафы, стены, но мало что еще пострадало от дыма и воды.

Бирн немало повидал за время своей работы. Он видел почти все, что человек может сделать с другим человеком, видел почти все, что люди могут сделать сами с собой, сталкивался с каждым оружием, каждой возможностью, каждым мотивом. Несмотря на свой опыт, он вынужден был признать, что самоубийство Лоры Сомервилл было таким же поразительным, как все, с чем он когда-либо сталкивался.

Бирн загнал в угол Микки Дугана, старого друга и капитана ПФО. Дуган сказал ему, что предположительно - что на данном этапе мало что значило - Пожарная служба Филадельфии считает, что источником пожара была масляная лампа под матрасом в спальне. За несколько мгновений до того, как Лора Сомервилл нырнула в это окно, через несколько мгновений после того, как она, извинившись, вышла из гостиной, она вошла в свою спальню, достала из шкафа масляную лампу, зажгла спичку, положила ее под кровать и намеренно подожгла свою квартиру.

Что она пыталась скрыть, сжигая дотла свою квартиру, свои вещи, возможно, все здание? Не говоря уже о ее ценной коллекции игр и головоломок. Могло ли быть так, что полицейское управление Филадельфии случайно появилось в тот самый день, когда эта элегантная, культурная женщина планировала совершить самоубийство?

Бирн отхлебнул кофе, его одолевала одна мысль, мрачное предчувствие, которое, он знал, в ближайшее время его не покинет. Неприкрашенное, неоправданное, незаслуженное, но все же слишком реальное.