"Ты тоже".

"И остерегайся страшных мальчишек на углах улиц".

"Я так и сделаю".

С этими словами мужчина слегка поклонился ей, повернулся и направился ко входу на Тридцатую улицу. Через мгновение он исчез.

Лилли знала, что она собиралась сделать. Почему-то она не боялась.

Он был отцом.

Она встала из-за стола и побежала через станцию. Она нашла его на углу.

Она рассказала ему все.

СОРОК ШЕСТЬ

Белая палатка стояла у края крыши, прикрывая жертву убийства от солнца, а любопытные глаза ЖУРНАЛИСТОВ парили над головой, как краснохвостые ястребы. На крыше находилось не менее тридцати человек: детективы, надзиратели, техники с места преступления, следователи из бюро судмедэкспертизы. Были сделаны фотографии, сделаны замеры, поверхности протерты.

Когда прибыли Джессика и Бирн, другой персонал подчинился им. Это могло означать только одно. Произошедшее здесь убийство явно было связано с их расследованием.

Когда Джессика открыла клапан пластиковой палатки, она знала, что это правда. Она почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Перед ней была девушка, не старше семнадцати лет, с длинными темными волосами и темно-карими глазами. На ней были тонкий черный свитер и синие джинсы, на маленьких ножках - сандалии. Ничто из этого не сильно отличало ее от других молодых жертв убийств, которых Джессика видела за свою карьеру. Что выделяло эту девушку, что безвозвратно привязывало ее к делу, над которым она и ее напарник работали, так это способ, которым она была убита.

Из груди и живота девушки торчали семь стальных мечей.

Джессика уставилась на бледное лицо девушки. Было ясно, что при жизни она была экзотически хорошенькой, но здесь, на покрытой пузырями крыше в Северной Филадельфии, обескровленная, она выглядела почти мумифицированной.

Хорошей новостью для следователей было то, что, по данным офиса судмедэксперта, жертва была мертва немногим более двадцати четырех часов. Это было самое близкое, что им удалось найти, к Коллектору. Это не было нераскрытым делом. На этот раз они смогли собрать улики, неподдельные времени. Сам запах и присутствие убийцы сохранились.

Джессика натянула пару перчаток, подошла ближе к телу. Она осторожно осмотрела руки девушки. Ее ногти были недавно наманикюрены и накрашены. Цвет был темно-красный. Джессика посмотрела на свои ногти сквозь латекс и подумала, не сидели ли они с жертвой в кресле маникюрши в одно и то же время.

Несмотря на то, что она сидела, Джессика определила, что девочка ростом около пяти футов трех дюймов, весит меньше ста фунтов. Она понюхала волосы девочки. Они пахли мятой. Его недавно вымыли шампунем.

Никки Малоун вышла на крышу и увидела Джессику.

"У нас есть идентификатор", - сказала Никки.

Она протянула Джессике распечатку из ФБР. Девушку звали Катя Довик. Ей было семнадцать. В последний раз ее видели в ее доме в Нью-Ханаане, штат Коннектикут, двадцать шестого июня.

Подошел доктор Том Вейрич.

"Я так понимаю, это не основная сцена", - сказала Джессика.

Вейрих покачал головой. "Нет. Где бы ее ни убили, она истекла кровью, и ее очистили. Сердца останавливаются, вот и все. Мертвые не истекают кровью ". Он на мгновение замолчал. Джессика знала, что он человек, не склонный к преувеличениям или лукавым комментариям. "И, как бы плохо это ни было, становится еще хуже". Он указал на один из разрезов на свитере девушки. "Похоже, что ее проткнули этими мечами на первом месте преступления, их сняли и снова вставили сюда. Этот парень воссоздал убийство на этой крыше."

Джессика попыталась представить себе, как кто-то пронзает эту девушку семью мечами, вынимает их, перевозит тело и проделывает все это снова.

Пока Никки уходила консультировать других следователей по поводу опознания, Бирн молча пристроился рядом с Джессикой. Они стояли так, пока вокруг них разворачивалась механика расследования убийства.

"Зачем он это делает, Кевин?"

"На это есть причина", - сказал Бирн. "Здесь есть закономерность. Это выглядит случайным, но это не так. Мы найдем это и, черт возьми, прикончим его".

"Теперь у нас три девушки. Три метода. Три разных места свалки".

"Все в Бесплодных землях. Все сбежавшие". Джессика покачала головой. "Как нам предупредить этих детей, если они не хотят, чтобы их нашли?" Ответа не последовало.

СОРОК СЕМЬ

Лилли начала говорить и, похоже, просто не могла остановиться. Когда она замолчала, то почувствовала себя на пять фунтов легче. Еще ей захотелось плакать. Наверное, так и было. Она не могла вспомнить. Это был какой-то туман.

Лилли ожидала от этого человека одной из двух реакций. Она ожидала, что он либо развернется на каблуках и уйдет от нее, либо вызовет полицию.

Он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он несколько мгновений молчал.

Он сказал, что поможет ей, но только если это то, что она действительно хочет сделать. Он сказал ей выспаться, но только одну ночь. Он сказал, что лучшие решения в жизни принимаются после ожидания двадцать четыре часа, никогда больше. Затем он дал ей сто долларов и свой номер телефона. Она пообещала позвонить ему так или иначе. Она никогда не нарушала обещаний.

Она вернулась в хостел. Это было такое же хорошее место, как и любое другое.

Несмотря на ранний час, несмотря на безумие прошедшего дня, впервые за все время, сколько она себя помнила, она положила голову на подушку и крепко заснула.

СОРОК ВОСЕМЬ

Джессика стояла у двери квартиры Евы Гальвес. Это был небольшой номер на третьем этаже невзрачного блочного здания на Бустлтон-авеню.

Она вошла внутрь и почти включила свет. Но потом подумала, что это может быть неуважением. В последний раз, когда Ева покидала эти комнаты, у нее было твердое намерение вернуться.

Джессика поводила лучом фонарика по помещению. В обеденной зоне был карточный столик, один складной стул, диванчик для двоих в гостиной, пара приставных столиков. На стенах не было ни гравюр, ни постеров в рамках, ни комнатных растений, ни ковриков. Черная присыпка для снятия отпечатков пальцев покрывала каждую поверхность.

Она вошла в спальню. Там стояла двуспальная кровать на каркасе, без изножья или изголовья. Был комод, но не было зеркала. Джимми Валентайн был прав. Ева была спартанкой. На тумбочке рядом с кроватью стояла дешевая лампа и что-то похожее на фотокуб. Джессика заглянула в шкаф: пара платьев, пара юбок. Черное и темно-синее. Пара белых блузок. Все они были сняты с вешалок, обысканы и небрежно возвращены на место. Джессика сунула руку внутрь, разгладила одежду, больше по привычке, чем по какой-либо другой причине.

Вся квартира была прибрана, почти стерильна. Казалось, что Ева Гальвес здесь не столько жила, сколько оставалась.

Джессика пересекла спальню, взяла фотокубик. На всех шести сторонах были фотографии. На одной фотографии была Ева лет пяти или около того, стоящая рядом со своим братом на пляже. Была еще одна, которая, должно быть, была матерью Евы. У них были одинаковые глаза, одинаковые скулы. Одна была похожа на Еву, возможно, одиннадцатого класса. На этом снимке она была полнее, чем на других. Джессика перевернула его, еще раз осмотрела со всех сторон. Фотографий отца Евы там не было.

По привычке, или тренировке, или просто из любопытства, которое, по крайней мере, имело какое-то отношение к тому, что она стала офицером полиции, Джессика встряхнула кубик. Что-то внутри задребезжало. Она встряхнула его снова. Скрежет стал громче. Внутри что-то было.

Это заняло несколько мгновений, но она нашла способ открыть его. Внутри был комок ткани и пластиковый предмет, примерно двух дюймов в длину и полдюйма в ширину. Джессика направила на него луч фонарика.

Это была флешка, которая подключается к порту компьютера. На ней не было никакой маркировки. Джессика увидела порошок для печати на кубе, поэтому она знала, что кто-то из криминалистов прикасался к этому. Она снова заглянула внутрь куба. Флешка была завернута в салфетку. Джессика поняла. Ева спрятала его там и завернула в салфетку, чтобы он не гремел. Она сделала это ради возможности такого момента, как этот.

Вопреки здравому смыслу - фактически, вопреки всему, что у нее было, - она сунула флешку в карман и выключила фонарик.

Пять минут спустя, оставив квартиру практически в том виде, в каком она ее нашла, она направилась домой.

Час спустя Джессика сидела в ванне.

Была суббота. У Винсента было два выходных. Он взял Софи навестить своих родителей. Они вернутся в воскресенье днем.

В доме было призрачно тихо, поэтому она взяла свой iPod в ванну. Придя домой, она подключила флешку Евы к своему настольному компьютеру и обнаружила, что на ней было несколько десятков mp3-файлов, в основном песни исполнителей, о которых Джессика никогда не слышала. Она добавила некоторые из них в свою медиатеку iTunes.

Ее "Глок" лежал на краю раковины, прямо рядом со стаканом с трехдюймовым кремом "Дикая индейка".

Джессика снова включила горячую воду. В ванне уже было почти обжигающе, но, похоже, она не могла нагреть ее достаточно сильно. Она хотела смыть с себя воспоминания о Кате Довик, Монике Ренци и Кейтлин О'Риордан. Она чувствовала, что никогда больше не будет чистой.

Музыка Ив Гальвес представляла собой смесь поп-музыки, сальсы, теджано, данзона - что-то вроде старинной официальной кубинской танцевальной музыки - и чего-то под названием хуайно. Хороший материал. Новый материал. Разные вещи. Джессика послушала несколько песен некоей Марисы Монте. Она решила добавить остальные песни на свой iPod.

Она вылезла из ванны, накинула свой большой пушистый халат и пошла в маленькую комнату рядом с кухней, которую они использовали как компьютерный зал. И она была маленькой. Достаточно места для стола, стула и компьютера G5. Она налила себе еще немного, села, выбрала флешку. Именно тогда она заметила папку, которую раньше не видела, папку с надписью vademe- cum. Она дважды щелкнула по ней.

Несколько мгновений спустя на экране появилось более двухсот файлов. Это были не системные файлы и не музыкальные файлы. Это были личные файлы Евы Гальвес. Джессика посмотрела на расширения. Все они were.jpg файлы. Графика.

Ни один из файлов не был назван, только пронумерован, начиная со ста.

Джессика нажала на первый файл. Она обнаружила, что затаила дыхание, когда жесткий диск повернулся, запуская Предварительный просмотр, программу отображения графики по умолчанию, которую она использовала на своем компьютере. В конце концов, это была какая-то картинка, и она не была уверена, что это то, что она хотела увидеть. Или должна была увидеть.

Мгновение спустя, когда на экране появилась графика, это было, вероятно, последнее, чего ожидала Джессика. Это было отсканированное изображение листа бумаги, пожелтевшего листа тетради с тремя отверстиями и синими линиями, что-то похожее на лист из школьного сочинения ребенка. На нем был написан почерк молодой женщины с наклоном назад и петельками.

Джессика прокрутила файл до начала. Когда она увидела написанную от руки дату, ее сердце учащенно забилось.

3 сентября 1988 года.

Это был дневник Евы Гальвес.

СОРОК ДЕВЯТЬ

3 СЕНТЯБРЯ 1988 г.

Я прячусь.

Я прячусь, потому что знаю его гнев. Я прячусь, потому что потребовалось больше шести месяцев, чтобы исцелиться, когда я в последний раз видел столько ярости в его глазах. Кости в моей правой руке даже сейчас говорят мне о приближающемся ливне. Я прячусь, потому что моя мать не может помочь мне ни своими таблетками, ни своими любовниками; не может этого и мой брат, мой милый брат, который однажды восстал против него и так дорого заплатил. Я прячусь, потому что, если не прятаться, это запросто может означать мой конец, финальную точку в моем рассказе.

Теперь я слышу, как он в фойе дома, его огромные ботинки стучат по каменоломне. Он не знает об этом тайном месте, об этой кроличьей норе, которая столько раз была моим спасением, об этом пыльном убежище под лестницей. Он не знает об этом дневнике. Если бы он когда-нибудь нашел эти слова, я не знаю, что бы он сделал.

Выпивка завладела его разумом и превратила его в дом с красными зеркалами, где он не может видеть меня. Он может видеть только себя, свое собственное чудовищное лицо в стекле, отраженное тысячу раз, как какая-то неуправляемая армия.

Я слышу, как он поднимается по лестнице, прямо надо мной, зовет меня по имени. Пройдет совсем немного времени, и он найдет меня. Ни один секрет не может оставаться таким вечно.

Я боюсь. Я боюсь Артуро Эммануэля Гальвеса. Моего отца.

Возможно, я никогда больше не сделаю записи в этом дневнике.

И, дорогой дневник, если я этого не сделаю, если я никогда больше не заговорю с тобой, я просто хотел, чтобы ты знал, почему я делаю то, что я делаю.

Я прячусь.

1 АВГУСТА 1990 г.

Есть место, куда я хожу, место, которое существует только перед моими глазами. Все началось, когда мне было десять лет. Свет на небесах. Возможно, больше похоже на желтую луну, мягкую желтую луну в алюминиевом небе. Свет на крыльце Рая. Вскоре луна превращается в лицо. Лицо дьявола.

22 ЯНВАРЯ 1992 г.

Я уехал вчера. Некоторое время я путешествовал автостопом по Фрэнкфорд-авеню, успел на несколько хороших поездок. Один парень хотел взять меня с собой во Флориду. Если бы он не был похож на Фредди Крюгера, я бы, возможно, подумал об этом. Даже сейчас я думал об этом. Что угодно, лишь бы подальше от папы.

Я сижу на ступеньках художественного музея. Трудно поверить, что я прожил в Филадельфии большую часть своей жизни и никогда здесь не был. Это другой мир.

Однажды Энрике окажется в этом месте. Он напишет картины, которые заставят мир смеяться, думать и плакать. Он станет знаменитым.

23 ИЮЛЯ 1995 г.