"... все ее друзья", - сказала Фейт.

"Можете ли вы вспомнить кого-нибудь, кто, возможно, хотел навредить Стефани?" Спросил Бирн. "Кого-то, кто, возможно, имел на нее зуб?"

Фейт только покачала головой. "У нее не было врагов. Она была хорошим человеком".

Джессика снова встретилась взглядом с Бирн. Фейт что-то скрывала, но сейчас был не тот момент, чтобы давить на нее. Джессика слегка кивнула. Они набросятся на нее позже.

"Еще раз, мы ужасно сожалеем о вашей потере", - сказал Бирн.

Фейт Чендлер уставилась на них пустым взглядом. "Почему… зачем кому-то делать что-то подобное?"

Ответов не было. Ничего такого, чего было бы достаточно или хотя бы начало смягчать горе этой женщины. "Боюсь, мы не можем ответить на этот вопрос", - сказала Джессика. "Но я могу обещать тебе, что мы сделаем все возможное, чтобы найти того, кто сделал это с твоей дочерью".

Как и ее соболезнования, это, казалось, прозвучало пусто в сознании Джессики. Она надеялась, что это прозвучало искренне для убитой горем женщины, сидящей в кресле у окна.

Они стояли на углу. Они смотрели в двух направлениях, но были одного мнения. "Я должна вернуться и проинформировать босса", - наконец сказала Джессика. Бирн кивнул. "Ты знаешь, я официально ухожу на следующие сорок восемь". Джессика услышала печаль в этом заявлении. "Я знаю". "Айк собирается сказать тебе, чтобы ты держал меня в курсе". "Я знаю".

"Позвони мне, если что-нибудь услышишь".

Джессика знала, что не сможет этого сделать. "Хорошо".

2 5

Фейт Чандлер сидела на кровати своей умершей дочери. Где она была, когда Стефани в последний раз разглаживала покрывало, аккуратно и послушно заправляя его под подушку? Что она делала, когда Стефани расставляла свой зверинец плюшевых животных в идеальный ряд у изголовья кровати?

Она, как всегда, была на работе, дожидаясь окончания очередной смены, ее дочь была константой, данностью, абсолютом.

Можете ли вы вспомнить кого-нибудь, кто мог бы желать зла Стефани?

Она поняла это в тот момент, когда открыла дверь. Симпатичная молодая женщина и высокий, уверенный в себе мужчина в темном костюме. Судя по их виду, они делали это часто. Принесли сердечную боль к двери, как перенос.

Это была молодая женщина, которая сказала ей. Она знала, что так и будет. Как женщина с женщиной. Глаза в глаза. Это была молодая женщина, которая разрезала ее надвое.

Фейт Чандлер взглянула на пробковую доску на стене спальни своей дочери. На прозрачных пластиковых кнопках переливались на солнце радуги. Визитные карточки, туристические брошюры, газетные вырезки. Больше всего ранил календарь. Дни рождения выделены синим. Годовщины - красным. Будущее в прошлом.

Она подумывала о том, чтобы захлопнуть дверь у них перед носом. Возможно, это не позволило бы боли проникнуть внутрь. Возможно, это избавило бы от душевной боли людей из газет, людей из новостей, людей из фильмов.

Сегодня полиции стало известно, что…

Это просто в…

Произведен арест…

Всегда на заднем плане, пока она готовила ужин. Всегда кто-то другой. Мигающие огни, накрытые белым брезентом каталки, представители с мрачными лицами. Прием в шесть тридцать.

О, Штеффи лав.

Она осушила свой бокал, виски в поисках внутренней печали. Она подняла трубку и стала ждать.

Они хотели, чтобы она приехала в морг и опознала тело. Узнала бы она собственную дочь после смерти? Разве не жизнь сделала ее Стефани?

Снаружи летнее солнце ослепляло небо. Цветы никогда не будут ярче и ароматнее; дети - счастливее. Все время в мире отведено на классики, виноградный напиток и резиновые бассейны.

Она вынула фотографию из рамки на комоде, повертела ее в руках, две девушки на ней навсегда застыли на пороге жизни. То, что все эти годы было тайной, теперь требовало освобождения.

Она положила трубку. Она налила еще выпить.

Еще будет время, подумала она. Если Бог даст.

Еще будет время.

2 6

Фил Кесслер был похож на скелет. За все время, что Бирн его знал, Кесслер был заядлым пьяницей, обжорой с двумя кулаками и по меньшей мере двадцатью пятью фунтами лишнего веса. Теперь его руки и лицо были изможденными и бледными, а тело - хрупкой оболочкой.

Несмотря на цветы и яркие открытки с пожеланиями выздоровления, разбросанные по больничной палате мужчины, несмотря на оживленную деятельность строго одетого персонала, команды, посвятившей себя сохранению и продлению жизни, в комнате пахло печалью.

Пока медсестра измеряла Кесслеру кровяное давление, Бирн думал о Виктории. Он не знал, было ли это началом чего-то настоящего, будут ли они с Викторией когда-нибудь снова близки, но, проснувшись в ее квартире, он почувствовал, как будто что-то возродилось внутри него, как будто что-то долго дремавшее пробилось сквозь почву его сердца.

Это было приятно.

В то утро Виктория приготовила ему завтрак. Она приготовила омлет из двух яиц, испекла ему ржаной тост и подала ему в постель. Она положила гвоздику на его поднос и поцеловала губной помадой сложенную салфетку. Одно только присутствие этого цветка и этот поцелуй сказали Бирну, как многого не хватает в его жизни. Виктория поцеловала его у двери и сказала, что позже вечером у нее назначена групповая встреча с the runaways, которых она консультировала. Она сказала, что группа закончит к восьми часам и что она встретится с ним в закусочной Silk City на Спринг Гарден в восемь пятнадцать. Она сказала, что у нее хорошее предчувствие. Бирн поделился им. Она верила, что они найдут Джулиана Матисса этой ночью.

Теперь, когда я сидел в больничной палате рядом с Филом Кесслером, хорошее чувство исчезло. Бирн и Кесслер убрали с дороги все доступные им любезности и погрузились в неловкое молчание. Оба мужчины знали, зачем Бирн был здесь.

Бирн решил покончить с этим. По ряду причин он не хотел находиться в одной комнате с этим человеком.

"Почему, Фил?"

Кесслер обдумал свой ответ. Бирн не знал, была ли длительная задержка между вопросом и ответом вызвана обезболивающим или угрызениями совести.

"Потому что это правильный поступок, Кевин".

"Подходящая вещь для кого?"

"То, что нужно для меня".

"А как же Джимми? Он даже не может защитить себя".

Казалось, это дошло до Кесслера. Возможно, в свое время он и не был хорошим полицейским, но он понимал, что такое надлежащий процесс. Каждый человек имел право встретиться лицом к лицу со своим обвинителем.

"День, когда мы сняли Матисса. Ты помнишь это?" Спросил Кесслер.

Как вчера, подумал Бирн. В тот день на Джефферсон-стрит было так много копов, что это выглядело как съезд модников.

"Я вошел в то здание, зная, что то, что я делал, было неправильно", - сказал Кесслер. "С тех пор я живу с этим. Теперь я больше не могу с этим жить. Я чертовски уверен, что не умру с этим ".

"Ты хочешь сказать, что Джимми подбросил улики?"

Кесслер кивнул. "Это была его идея".

"Я, черт возьми, в это не верю".

"Почему? Ты думаешь, Джимми Пьюрайфай был кем-то вроде святого?"

"Джимми был отличным полицейским, Фил. Джимми был стойким. Он бы этого не сделал ".

Кесслер несколько мгновений смотрел на него, его взгляд, казалось, был устремлен куда-то вдаль. Он потянулся за своим стаканом с водой, изо всех сил пытаясь взять пластиковый стаканчик с подноса и поднести ко рту. В тот момент Бирн всем сердцем сочувствовал этому человеку. Но он не помог. Через некоторое время Кесслер поставил чашку обратно на поднос.

"Где ты взял перчатки, Фил?"

Ничего. Кесслер просто смотрел на него своими холодными, гаснущими глазами. "Сколько лет тебе осталось, Кевин?"

"Что?"

"Время", - сказал он. "Сколько у тебя времени?"

"Понятия не имею". Бирн знал, к чему это приведет. Он позволил этому продолжаться.

"Нет, ты не хочешь. Но я хочу, понимаешь? У меня есть месяц. Возможно, меньше. Я не увижу, как опадут первые листья в этом году. Снега нет. Я не собираюсь видеть, как "Филлис" облажаются в плей-офф. К тому времени, когда наступит День труда, я собираюсь с этим смириться ".

"Справляешься с этим?"

"Моя жизнь", - сказал Кесслер. "Защищаю свою жизнь".

Бирн встал. Это ни к чему не привело, и даже если бы это было так, он не мог заставить себя больше изводить этого человека. Суть заключалась в том, что Бирн не мог поверить в это Джимми. Джимми был похож на своего брата. Он никогда не встречал человека, который был бы более созвучен добру и злу в ситуации, чем Джимми Пьюриф. Джимми был полицейским, который вернулся на следующий день и заплатил за хулиганство, которое они получили на наручниках. Джимми Пьюрайф заплатил за свои гребаные штрафы за парковку.

"Я был там, Кевин. Прости. Я знаю, что Джимми был твоим партнером. Но вот как все произошло. Я не говорю, что Матисс этого не делал, но то, как мы его заполучили, было неправильным ".

"Ты же знаешь, что Матисс продается на улице, верно?"

Кесслер не ответил. Он на несколько мгновений закрыл глаза. Бирн не был уверен, заснул он или нет. Вскоре он открыл глаза. Они были мокрыми от слез. "Мы неправильно поступили с этой девушкой, Кевин".

"Какая девушка? Грейси?"

Кесслер покачал головой. "Нет". Он поднял тонкую, костлявую руку, предлагая ее как доказательство. "Мое покаяние", - сказал он. "Как ты собираешься платить?"

Кесслер повернул голову и снова посмотрел в окно. В солнечном свете был виден череп под кожей. Под ним - душа умирающего человека.

Когда Бирн стоял в дверном проеме, он знал, как и многое другое за эти годы, что за этим было что-то еще, что-то отличное от возмещения ущерба человеку в последние мгновения его жизни. Фил Кесслер что-то скрывал.

Мы неправильно поступили с этой девушкой.

Бирн поднял свою интуицию на новый уровень. Пообещав соблюдать осторожность, он позвонил старому другу в отдел по расследованию убийств прокуратуры. Он обучал Линду Келли, и с тех пор она неуклонно продвигалась по служебной лестнице. Осмотрительность, безусловно, входила в ее компетенцию.

Линда вела финансовые дела Фила Кесслера, и один красный флаг взлетел высоко. Две недели назад, в день освобождения Джулиана Матисса из тюрьмы, Кесслер перевел десять тысяч долларов на новый счет в банке за пределами штата.

2 7

Бар прямо из Fat City, притона в Северной Филадельфии со сломанным кондиционером, грязным жестяным потолком и кладбищем засохших растений на окне. Пахнет дезинфицирующим средством и застарелым свиным жиром. В баре нас двое, еще четверо расселись за столиками. В музыкальном автомате играет Уэйлон Дженнингс.

Я бросаю взгляд на парня справа от меня. Он один из тех пьяниц Блейка Эдвардса, статист в "Днях вина и роз". Похоже, ему не помешал бы еще один. Я привлекаю внимание парня. "Как дела?" Спрашиваю я. Ему не требуется много времени, чтобы подвести итог. "Бывало лучше". "А кто не бывал?" Отвечаю я. Указываю на его почти пустой стакан. "Еще один?" Он смотрит на меня чуть внимательнее, возможно, в поисках мотива. Он никогда его не найдет. Его глаза остекленели, в прожилках от выпивки и усталости. Однако за этим истощением скрывается что-то еще. Что-то, говорящее о страхе. "Почему бы и нет?"

Я подзываю бармена, провожу пальцем по нашим пустым бокалам. Бармен наливает, забирает мой счет и отходит к кассе. "Тяжелый день?" Спрашиваю я.

Он кивает. "Тяжелый день".

"Как однажды сказал великий Джордж Бернард Шоу: "Алкоголь - это анестезия, с помощью которой мы переносим жизненный процесс". "

"Я выпью за это", - говорит он с грустной улыбкой.

"Однажды был фильм", - говорю я. "Я думаю, это было с Рэем Милландом". Конечно, я знаю, что это было с Рэем Милландом. "Он сыграл алкоголика".

Парень кивает. "Потерянные выходные".

"Это тот самый. Там есть сцена, где он рассказывает о влиянии, которое оказывает на него алкоголь. Это классика. Ода бутылке ". Я выпрямляюсь, расправляю плечи. Я делаю все возможное, Дон Бирнам, цитируя из фильма: "Он выбрасывает мешки с песком за борт, чтобы воздушный шар мог взлететь. Внезапно я становлюсь выше обычного. Я компетентен. Я иду по натянутому канату над Ниагарским водопадом. Я один из великих." Я поставил свой стакан обратно. "Или что-то в этом роде".

Парень смотрит на меня несколько мгновений, пытаясь сфокусировать взгляд. "Это чертовски здорово, чувак", - наконец говорит он. "У тебя отличная память".

Он невнятно произносит свои слова.

Я поднимаю свой бокал. "Лучшие дни".

"Хуже этого ничего быть не может".

Конечно, это возможно.

Он допивает свою порцию, допивает пиво. Я следую его примеру. Он начинает шарить в кармане в поисках ключей.

"Еще по одной в дорогу?" Спрашиваю я.

"Нет, спасибо", - говорит он. "Я в порядке".

"Ты уверен?"

"Да", - говорит он. "Мне завтра рано вставать". Он соскальзывает со стула и направляется к задней части бара. "В любом случае, спасибо".

Я бросаю двадцатку на стойку, оглядываюсь. Четверо мертвецки пьяных за шаткими столиками. Близорукий бармен. Нас не существует. Мы - фон. На мне кепка "Флайерс" и темные очки. У меня на талии двадцать лишних фунтов пены.

Я следую за ним к задней двери. Мы вступаем во влажную духоту позднего вечера и оказываемся на небольшой парковке за баром. Там три машины.