В августе 2024 года я получила письмо из тюрьмы от Руби. Его передал мне ее адвокат, объяснив, что Руби написала письмо несколькими месяцами раньше, в феврале, но оно затерялось среди юридических документов.

Чтение письма вызвало у меня смешанные чувства. Оно было на пяти страницах, но длина отнюдь не равнялась содержанию. Целых две страницы – между прочим – посвящались декорированию моей детской. Руби в поэтических выражениях восторгалась тем, как готовилась к рождению первого ребенка, заботливо выбирала цвета и стиль оформления. Она говорила обо мне как о младенце, исходя ностальгией по давно прошедшим временам. Читая письмо, я как будто рассматривала чужой фотоальбом: узнавала действующих лиц, но никак не ассоциировала себя с описываемыми эмоциями.

Руби приносила извинения. Но не те, на которые я надеялась и которых ожидала. Она не извинялась за боль, которую причинила нам, и не признавала причин, по которым оказалась в тюрьме. Нет, она сожалела, что не проводила со мной больше времени до того, как я уехала в колледж. Это казалось такой мелочью по сравнению со всем остальным, что с нами произошло!

С каждой строкой я ощущала все большее отчуждение. Руби, написавшая это письмо, жила в своей иллюзорной реальности: той, где наши отношения можно было исправить воспоминаниями о детских одеяльцах и цвете стен. Она обращалась ко временам до всей той боли, до камер, до того, как все пошло не так. И обходила те подлинные и болезненные проблемы, которые в конце концов развели нас в разные стороны.

Письмо лишь укрепило мое мнение о Руби. Даже сейчас, сидя за решеткой, она не могла – или не хотела – говорить о глубоких ранах, о годах манипуляций, о публичной эксплуатации нашей семейной жизни, об ужасах, которые творила с младшими детьми.

Почему же?

«Нарциссизм» стал в последнее время популярным определением для чего угодно. Начальник думает только о себе? Да он нарцисс! Приятель считает, что весь мир крутится вокруг него? Нарциссизм, что же еще! Родственник привлекает к себе внимание на всех семейных сборищах? Нарцисс, самый обыкновенный. Но не любое проявление эгоизма является признаком расстройства личности. Может, у человека выдался плохой день – а может, он просто козел.

Настоящее нарциссическое расстройство личности – это сложное и серьезное заболевание, выходящее далеко за рамки сосредоточенности на себе или плохого характера. Это доминирующее чувство своего превосходства, потребность в восхищении и отсутствие эмпатии, порождающие большие проблемы во многих сферах жизни человека.

В мире нарцисса вселенная не просто вращается вокруг него – он сам и есть вселенная. Это не его осознанный выбор, а, скорее, единственный способ, которым может функционировать его психика. Его разум – крепость, которую он воздвигает для защиты невероятно хрупкого ощущения собственного «Я». Для Руби нарциссизм не был выбором – это была тактика выживания, инстинктивная и необходимая как воздух. Точно так же моя реакция олененка служила щитом, ограждающим меня от мира. Для нее этим щитом было собственное величие. Две разных стратегии, растущих из одного субстрата травмы и незащищенности.

Только представьте, какой ментальной акробатике вынужден предаваться ум человека с нарциссическим расстройством. Это неумолчный противоречивый монолог:

«Я особенный. Я самый лучший. Но почему окружающие этого не видят? Наверняка это от зависти или просто от глупости. Надо показать им, какой я удивительный. Но что, если они заглянут глубже? Нет, это невозможно. Я идеальный. Разве не так? Ну да, идеальный. Должен быть идеальным». И так далее.

Речь не об эгоцентризме, – это отчаянная, всепоглощающая нужда сохранять совершенный фасад, как для мира, так и для самого себя. Любая трещина на этом фасаде – не просто неудобство, а угроза для жизни.

Понимать такое поведение не означает извинять его, но так можно рассмотреть глубинную суть нарциссического расстройства. Нарциссическое поведение направлено не на утверждение своего величия – оно компенсирует ощущение внутреннего несовершенства и пустоты.

Я не могу сказать, почему у одних людей развивается это расстройство, а у других нет. Может, Руби с самого детства поняла, что быть «хорошей» и «идеальной» – единственный путь заслужить любовь. «Но я же хорошая девочка», – плакалась она Кевину в одном из телефонных звонков после ареста.

Какова бы ни была причина, нарциссизм формируется как защита – способ избавиться от ощущений своей неадекватности и несоответствия. Жестокая ирония заключается в том, что эта самая защита быстро превращается в преграду для привязанности и удовлетворения. Это крепость, удерживающая других на расстоянии и одновременно запирающая нарцисса внутри.

Что касается соцсетей, они для нарцисса как масло, которое подливают в и так горящий огонь. Каждый лайк и комментарий становятся признаком высокой оценки, бальзамом на раны от его глубоко сидящей тревоги. Они быстро становятся его всепоглощающим наваждением, цифровой сценой для бесконечной демонстрации собственного совершенства.

Изучение нарциссизма помогло мне осознать степень влияния Руби на мою жизнь. Это не извиняет ее поступков, ни в коем случае. Но теперь я знаю, что за всеми манипуляциями стояла глубоко травмированная личность, так и не научившаяся здоровому взаимодействию с другими людьми.

Понять, что твоя мать оказалась неспособна по-настоящему тебя видеть – и любить такой, какая ты есть, а не как продолжение собственного «Я», – это горькая пилюля. Это смерть базовой детской надежды на то, что, если постараться сильней, мама полюбит тебя безусловно.

Но каким-то странным образом это понимание освободило меня. Теперь я знаю, что никогда не стала бы достаточно «хороша» или «совершенна», чтобы сделать Руби по-настоящему счастливой и заставить мной гордиться. Пустота, которую я пыталась заполнить, была создана не мной и не являлась моей проблемой. Это осознание, пусть и болезненное, стало первым шагом на пути к исцелению – для меня, если не для нее.

Иногда я по-прежнему проваливаюсь в кроличью нору разных «если бы». Что, если бы Руби не считала материнство единственным способом самореализации? Что, если бы она узнала разные грани себя, а не ограничилась семейными представлениями о роли женщины? Может, будь у нее шанс посвятить себя карьере в банковском деле или, скажем, физике – областях, где эмпатия не является приоритетом, – она не рассматривала бы своих детей как прислугу или продолжение себя? Может, она вообще не захотела бы рожать. Но узнать это невозможно.

Для меня такая ментальная акробатика – изматывающий процесс и, возможно, еще одно проявление реакции олененка. Попытка разгадать загадку Руби, отыскать волшебный ключик, который сделает ее счастливой и довольной. Правда в том, что волшебного ключика, скорее всего, не существует. Нарциссизм – не осознанный выбор, а глубоко укорененный защитный механизм. И хотя его можно лечить, тут требуются значительные и долгосрочные усилия со стороны самого нарцисса.

В соцсетях есть некоторое количество «осознанных нарциссов», и слушать, как они описывают свое подлинное отношение к миру, одновременно захватывающе и страшно. Их рассказы о своих чувствах или отсутствии таковых, когда доходит до благополучия других людей, – это важное напоминание о фундаментальной оторванности от мира, лежащей в корне нарциссического расстройства.

К чему же мы приходим? Как общаться со всеми Руби этой планеты? Как проявить сочувствие к страдающей личности за нарциссической маской, не позволив ей причинить себе вред? Я не знаю всех ответов, но понимаю, что осознанность – хорошее начало. Понимание того, что нарциссизм – это серьезное расстройство, а не просто ярлык для любого эгоиста, является основополагающим. А еще – признание реакции олененка как ответа на травму, а не просто попытки угодить другим. И необходимость защищать детей – путем регулирования или прямого запрета на семейные блоги как спорную эксплуататорскую практику. Вот с чего стоило бы начать.

Для меня понимание нарциссических стратегий поведения стало одновременно и болью, и освобождением. Видя паттерн, ты можешь его разрушить. Это нелегко, и иногда мне кажется, что я борюсь с собственными инстинктами. С желанием снова стать олененком, положить мое благополучие на алтарь чужого спокойствия, до сих пор маячащими на окраинах моей души. Но каждый раз, когда я высказываюсь, вместо того чтобы хранить молчание, каждый раз, когда ставлю свои потребности выше чужих, каждый раз, когда позволяю другому человеку испытать дискомфорт, а не бросаюсь сглаживать ситуацию, я разрываю еще одно звено в цепи травмы, в токсичной эстафете, где одно поколение передает палочку боли следующему.

Все должно закончиться на этом. Речь не о том, чтобы я исцелилась, – теперь я хочу создать свое наследие, новый паттерн для будущих поколений. Я горжусь моими предками и хочу, чтобы потомки гордились и мной тоже. Так, встретившись на небе, мы сможем посмотреть друг другу в глаза и улыбнуться. (И да, я спрашивала своего священника насчет возможности пересечься с Руби на небесах, если она туда каким-то образом попадет. Он заверил, что я не обязана узнавать ее или как-то с ней общаться. Уже неплохо, как по мне.)

В письмах Руби к Кевину – всегда остающихся без ответа – она рассказывает, как сидит в своей камере и рыдает дни напролет. Случаются моменты, например, на ее день рождения или День матери, когда образ Руби, одной в тюремной камере, встает перед глазами, и меня охватывает грусть. Я не желаю ей страданий – скорее, я надеюсь, что она найдет какой-то путь к искуплению, если такое возможно.

Я слышала, что она пытается получить образование, пока находится в заключении. По-моему, это отличный шаг. Она ведь так и не закончила колледж: бросила учебу, как только вышла за Кевина. Ей надо как-то подготовиться к реальности, которая ее ждет после освобождения – будь то через десять лет или позже, – где ей понадобится самой себя содержать. Мне совсем не хочется видеть ее нищей. Я надеюсь, что она использует это время, чтобы чему-нибудь научиться, и после освобождения найдет способ существования. Поселится в маленьком домике и заживет спокойной жизнью. Где-то далеко от меня.

Может, к тому времени она наберется мужества и по-настоящему заглянет в себя, начав нелегкий путь внутренних изменений. Однако изменения всегда давались матери нелегко. В сорок три года, когда ее арестовали, она все еще считала, что мир крутится вокруг нее. Теперь, когда занавес упал, ей осталась лишь правда – жестокая и неприкрашенная – в качестве единственного спутника. Хватит ли ей стойкости взглянуть на собственное отражение? Увидеть себя в истинном свете? Посмотреть на себя, какой она действительно является? Я очень на это надеюсь.

Что касается Джоди, ее диагноз я оставлю специалистам. А ее судьбу – Господу.