Долгое время я хотела одного: чтобы люди просто сели и послушали. Чтобы они поняли: Руби и Джоди надо остановить. Теперь это произошло, но окружающие, наоборот, словно не могли насытиться. Снова из-за Руби наша жизнь нам не принадлежала.

СМИ в США и во всем мире немедленно подхватили историю идеальной мамаши-блогера, арестованной по обвинению в насилии над детьми, которое она совершала вместе с лучшей подругой. Тут было все: и образцовая богобоязненная американская семья, разбогатевшая с помощью YouTube, а потом свергнутая с пьедестала, и одержимость демонами, и секта, и апокалипсис – да еще с лесбийским подтекстом.

Те, кто годами следил за нашей семьей, чувствовали себя отомщенными, когда весь мир, наконец-то, узнал, что Руби скрывала за идиллическим белым заборчиком. В каком-то смысле мы стали первым случаем разоблачения лжи в соцсетях, когда дети превращаются в контент, а контент управляет всем.

Через несколько недель после суда над Руби офис окружного прокурора округа Вашингтон открыл информацию о процессе для общего доступа, и наш кошмар стал еще страшнее. Потому что помимо фотографий, документов и цифровых файлов там были дневники моей матери, написанные от руки, где холодно и во всех пугающих подробностях рассказывалось, что произошло после того, как она увезла двоих младших детей из Спрингвилла жить к Джоди, оставив средних сестер одних. Как в те три месяца Руби и Джоди подвергли их извращенной «программе перевоспитания» якобы с целью очистить от зла через систему ежедневных наказаний.

Даже не читая все это, я знала, что в тех отвратительных дневниках почерком моей матери излагается история превращения Руби и Джоди в тех самых демонов, которых они изгоняли, в искушенных садисток, пытавших маленьких детей, как на гротескных картинах Иеронима Босха.

Я не хотела читать ее дневники. Не хотела знать детали. И когда власти открыли для публичного доступа записки Руби, мой мир на секунду перестал вращаться.

Они были в Сети – и каждый мог их увидеть. Шестьдесят страниц кошмара, и я отказывалась на них смотреть. Я знала, что там все очень плохо. Мое воображение заполняло пробелы, а иногда это еще хуже, чем просто знать. Но я не могла… Мне не нужно было читать, чтобы представить себе, что произошло.

«Простите, – мысленно обращалась я к младшим детям, попавшим в этот кошмар. – Мне очень, очень жаль. Я бы хотела сделать больше. Хотела бы избавить вас от этой боли. И еще, все вокруг: прошу, прекратите. Дайте им спокойно восстановиться. Дайте восстановиться всем нам».

Но все только об этом и говорили. Новостные каналы, соцсети, даже люди на улицах. Обсуждали мельчайшие подробности, поддерживали этот… цирк. Как они не понимали? Это же дети! Мои братья и сестры. Реальные люди, пережившие невообразимый ужас. Это не шоу. Не книжный сюжет, который можно разбирать и анализировать. Мне хотелось закричать на них, чтобы они остановились. Оставили нас в покое. Есть вещи, о которых лучше молчать. Ужасы, которые лучше оставить под покровом тайны. И это – один из них.

Спустя месяц после обнародования материалов дела мы с Кевином и Чедом опять сидели под прицелом камер. Нам предстояло посмотреть эпизод из телепередачи «20/20» под названием «Руби Франке: от мамы-инфлюенсера до преступницы». Причем посмотреть, пока нас самих будут снимать: команда документалистов делала фильм о нашей семье. Я ненавидела все это: камеры и внимание со всех сторон. Но мы согласились, что должны как-то взять под контроль нарратив о нас, и потому позволили очень уважаемым документалистам снять фильм, в котором история будет рассказываться с нашей точки зрения, прежде чем мы продолжим жить своей жизнью.

Когда эпизод из «20/20» начался, у меня встал ком в горле. В комнате все стихло, картинки замелькали на экране. Внезапно, без предупреждения, там появились фотографии травм, полученных детьми. Меня как будто ударили под дых.

Никто из нас до сих пор не видел этих фото.

Кевин сжал мою руку. Чед уставился в пол. Я не могла этого вынести.

На экране всплыло лицо Джоди, и меня охватила ярость. При виде Руби я окаменела. Я больше не знала, кто этот человек.

Меня возмутило, как в «20/20» подали материал. Они взяли не тот тон, не проявили никакого сочувствия. Мне показалось, их единственным мотивом было снять востребованный фильм и нажиться на нашей истории. Я пыталась понять, в какой момент созерцание чужой боли и страданий переходит грань между эмпатией и вуайеризмом. До чего быстро мы, все общество, стали глухи к мукам других, как лишились способности сочувствовать, когда нас со всех сторон начали бомбардировать зрелищами человеческой драмы. Члены моей семьи превратились в каких-то персонажей мыльной оперы, – вот только наши страдания были реальными, а последствия – неустранимыми. Нашу скорбь обратили в товар, упаковывали и продавали, потребляли и выбрасывали.

Для создателей контента, новостных каналов и документалистов, занимающихся тру-краймом, такая экономика весьма соблазнительна. Цифровое пространство и медиа сулят массу возможностей, но одновременно это дикая пустыня, и, я боюсь, мы заблудились в ней.

Я знала, что должна каким-то образом высказаться. Отчасти мною двигало желание заявить «нет» стремлению всех вокруг обсуждать моих братьев и сестер. Где угодно, даже на страницах моей книги. Пусть они сами, когда вырастут, расскажут свои истории, – если захотят. Я буду не лучше Руби, если опишу их опыт без их осознанного согласия. Они заслуживают, чтобы им вернули некогда отнятый выбор.

«Я не хочу ни в чем быть похожей на нее, – думала я. – Я не стану эксплуатировать их, как она».