Пусть я не люблю эту женщину, Руби – моя мать и заслуживает справедливого суда. Ужасно жаль, что он пройдет у всех на виду, как проходила моя жизнь очень долгое время.

В четверг, 20 февраля 2024 года – это был день суда над матерью, – я проснулась в Сент-Джордже, куда вчера четыре часа добиралась на машине с Кевином и Чедом.

По дороге мы с Кевином обсуждали юридические детали, пока Чед на заднем сиденье ковырялся в телефоне. Некоторые вещи никогда не меняются.

Разговор вертелся вокруг того, какие шаги надо будет предпринять, чтобы получить от Джоди компенсацию. Мы узнали, что она выставила дом на продажу за $5,3 млн, и считали, что она пыталась спрятать свои сбережения, чтобы их не арестовали по суду. При мысли о том, что Джоди избежит финансовой ответственности за ущерб, который причинила детям, я испытывала настоящий гнев, и наш адвокат работал над тем, чтобы добиться ограничивающего ордера, который не позволил бы ей ликвидировать счета, пока не будет установлена сумма репараций для детей, которая обеспечит их средствами для последующей психологической реабилитации и дальнейшей поддержки.

Мы прибыли в Сент-Джордж и провели на удивление нормальный вечер: поели втроем индийской еды и посмотрели баскетбол. Все было почти как в старые времена – обрывок жизни, которую мы вели когда-то, напоминание о том, что за всей болью и травмами мы не утратили прежней связи. Кевин уже не был призраком в наших жизнях. Нам предстояло еще много работы, долгий период восстановления, но нас объединяло общее дело. Мы должны были проследить, чтобы свершилось правосудие и будущее младших детей было обеспечено.

На следующее утро мы встретились с прокурором и адвокатом жертвы, которые объяснили нам, чего ожидать в суде. Скорее всего, судья исполнит условия сделки; тем не менее, внутри все сжималось, когда мы входили в здание суда через боковые двери, чтобы избежать внимания прессы. Я низко опустила голову и думала только о том, чтобы ставить одну ногу впереди другой и не споткнуться. Я не могла дождаться дня, когда камеры перестанут целиться мне в лицо, запечатлевая мои худшие и лучшие моменты. Но вот облегчение: перед зданием суда прессы было совсем немного. Слава Господу. Короткая передышка от этого цирка.

Когда мы с Кевином и Чедом вошли в зал, я сразу поняла, почему снаружи было мало журналистов: они все уже сидели внутри, дожидаясь нас. Все головы в зале повернулись, море любопытных глаз уставилось на нас.

Мы заняли места в первом ряду, – кожаные сиденья скрипели, пока мы рассаживались, – и заседание началось.

– Встать, суд идет, – прогремел голос пристава, и судья вошел в зал.

Несколько мгновений спустя ввели Руби в наручниках и с кандалами на ногах. Тюремный комбинезон болтался на ее худом теле; мне было невыносимо смотреть на нее. Мое сердце ожесточилось. Меня переполняло отвращение. Я перевела взгляд на судью.

Руби зачитала свое заявление: разыгрывая жертву, она рассказывала, как ее «долго обманывали», как будто она участвовала в насилии лишь невольно. Потом, тоном, больше подходящим для речи на вручении премии «Грэмми», она зачитала длиннейший список всех, кого благодарит: каждого полицейского, адвоката и судью, которые «вырвали ее из этого ада, откуда она не могла выбраться сама».

«Ты уверена, Руби?» – молча спрашивала ее я. Запоздалые объяснения, что она оказалась в ловушке и не могла выбраться из кошмара, который в действительности сама породила, были оскорблением для суда и для всего мира.

Руби заявляла, что арест на самом деле явился для нее освобождением. Потом она обратилась к Кевину:

– Ты любовь всей моей жизни, – сказала она, и я увидела, как Кевин наклонил голову и его плечи задрожали от эмоций, которые он не смог удержать.

Поблагодарив всех и каждого, Руби, наконец-то, заговорила обо мне и других детях. Она не использовала имена, называя нас вместо этого «шестеро моих утят», а себя «мамой-уткой», и всех нас, мол, «увлекло бурным потоком», когда она пыталась нас вывести в безопасные воды. Она подавала все так, будто до появления в нашей жизни Джоди ее следовало чуть ли не провозгласить матерью года, хотя наши мучения и эксплуатация начались задолго до нее. Слушая излияния матери, я гадала, поймет ли Руби хоть когда-нибудь своим нарциссическим умом всю тяжесть того, что натворила, и испытает ли истинное раскаяние.

У меня в голове всплыло воспоминание: мне было тогда двенадцать лет, и Руби еще только собиралась запустить канал «8 Пассажиров». Я заставила Руби и Кевина высидеть трехчасовую постановку «Холодного сердца» со мной и другими детьми в главных ролях, написанную и срежиссированную мной, в нашей гостиной. Часть меня по-прежнему оставалась той маленькой девочкой, стремящейся заслужить любовь и одобрение мамы. Внезапно я подумала, не сможет ли Руби, как Эльза, ледяная королева, подняться на вершину тюремной системы Юты и там… просто все отпустить.

Отпустить свое стремление к контролю. Свою холодность. Свою ложь.

Избавившись от них, она могла бы однажды сойти с горы другим человеком. Тем, кто понимает истинное значение любви.

Реальность быстро вернула меня в текущий момент. Я была не маленькой девочкой, а Руби – не диснеевской принцессой. Она была взрослой, которая сознательно сделала выбор причинить невероятное зло тем, кого должна была защищать. И теперь ей предстояло столкнуться с последствиями своих действий. Четыре приговора от четырех до пятнадцати лет, последовательных – по решению суда.

Когда Руби уводили, я поняла еще и то, что мне тоже надо учиться отпускать. Это не означало забыть или простить то, что произошло. Речь шла о том, чтобы позволить себе чувствовать, быть неидеальной, любить себя и других без осуждения. Разорвать порочный круг страха и контроля, в который меня вовлекли. Признать свою силу, встретиться лицом к лицу со страхами и впредь выбирать не страх, а любовь, снова и снова.

Я потянулась к Кевину и взяла его за руку. Следуя Божьим заповедям, я должна была бы его простить. Мне никогда не забыть боли, которую он причинял, игнорировал и позволял причинять. Но я предпочла избавиться от груза ненависти, которую таила к нему. Протянув Кевину руку сострадания и понимания, я давала себе свободу исцелиться.

Дальше в зал суда ввели Джоди. Ей я могла смотреть прямо в лицо. Куда подевалась тщательно уложенная шевелюра, некогда бывшая ее фирменной чертой? Теперь волосы свисали, жирные и неопрятные, по бокам пепельно-серого лица. Она смотрела прямо перед собой и ни разу не встретилась глазами ни с кем в зале, как будто, избегая зрительного контакта, каким-то образом снимала с себя часть вины. Когда судья зачитал судебное соглашение, адвокат Джоди попытался возразить, что «у каждой истории есть оборотная сторона», заставив судью, откровенно возмущенного дерзостью этого замечания, поинтересоваться, что может быть «оборотной стороной» издевательств над детьми.

Джоди из тюрьмы звонила своим последователям и выставляла себя несправедливо преследуемым пророком, посланником Божьим за решеткой. Сравнивая себя с Джозефом Смитом, основоположником моей веры, она делала заявления вроде «Господь напрямую разговаривает со мной». Ее слова не оставляли у меня никаких сомнений: Джоди нисколько не раскаивается.

Я предполагала, что на суде она предпочтет молчать, но, к моему вящему изумлению, она встала, чтобы произнести речь – всего пару кратких предложений. «Я любила этих детей», – начала она, и при этих словах мы с Чедом переглянулись, не веря собственным ушам. В конце она пожелала детям «прекрасной счастливой жизни», что свидетельствовало о полном отсутствии у нее угрызений совести или чувства ответственности за совершенные преступления.

Судья, однако, не дал ее пустым заверениям себя поколебать. Он никак не прокомментировал речь Руби, прежде чем огласить приговор. Но в этот раз он высказался, особенно указав, что взрослым, тем более обладающим специальной подготовкой, священный долг диктует защищать детей, а Джоди поступила наоборот, терроризируя тех, кто оказался под ее опекой. Он сказал, что она «настолько отдалилась от реальности, здравого смысла и человеческого достоинства», что единственной подходящей мерой наказания будут последовательные тюремные сроки. Праведный гнев в его голосе лишний раз подтверждал, что Джоди была не невинной наблюдательницей, а активной участницей немыслимых ужасов. Она получила от четырех до пятнадцати лет, как и Руби.

Когда Джоди в наручниках выводили из зала, ко мне пришло осознание: мы победили. Чудовищ посадили под замок. То, сколько времени они там проведут, зависело теперь от совета по досрочному освобождению, но им предстояло сидеть в тюрьме как минимум по четыре года.

Как только ударил молоток судьи, мы с Чедом и Кевином бросились к боковому выходу, пытаясь избежать скопления камер и репортеров. Наши надежды испарились, как только через тяжелые металлические двери мы вышли на солнечный свет: журналисты стояли плотной толпой, уставившись на нас голодными глазами, с камерами и микрофонами наготове. Как стая падальщиков, они нас окружили, выкрикивая вопросы, пока мы пробивались вперед по подстриженному газону к парковке.

– Шари, что вы можете сказать? – крикнул один из репортеров, тыча микрофоном мне в лицо.

– Без комментариев, – ответила я, прибавляя шагу.

Он не отставал, нисколько не обескураженный моим коротким ответом.

– Кевин, вы знали о насилии в вашем доме?

– Без комментариев, – повторил Кевин и стиснул зубы.

– Я понял, – продолжал репортер с притворным сочувствием в голосе. – Чед, будут замечания?

Чед, теряя терпение, развернулся и пронзил его своим знаменитым испепеляющим взглядом.

– Думаю, вы понятия не имеете обо всем этом, – отрезал он.

Только после этого репортер, наконец, заткнулся.

Потрясенные и опустошенные, мы сели в машину. По пути все молчали, погрузившись в свои мысли. Потом мы сделали единственное, что могли тогда: остановились у кафе «Рио», заказали три буррито с гуакамоле и стали болтать о пустяках.