И дали мне желчный пузырь вместо мяса, и в жажде моей дали мне уксус, чтобы пить.

Мстительность Руби могла бы войти в легенды, и я знала, что она, не задумавшись, спустит курок, если решит, что ей есть за что постоять. Все признаки были налицо. Она уже перестала подписывать свои сообщения «Мама», используя вместо этого холодное безличное «Руби». Я знала, что это означает. Знала, что мне предстоит. За Руби всегда должно было оставаться последнее слово. Она должна была одержать победу. А мне лучше было подготовиться к тому, что грядет. Она собиралась отрезать меня, как Кевина, от остальной семьи.

И тут я вспомнила: у нее есть доступ к моему банковскому счету.

Все сэкономленные мной деньги до последнего пенни лежали на счете, который Руби могла опустошить в любой момент. Я тут же занялась их переводом на новый счет, только на свое имя. Когда я нажала последнюю кнопку «Подтвердить», мне стало не по себе. Руби – мастер отмщения. Как только она прознает, что я сделала, она накажет меня.

На следующее утро я нашла в электронной почте письмо от нашего семейного страхового агента.

«Шари, – было написано там, – твоя мать попросила меня удалить тебя из семейного страхового аккаунта. Решение вступает в силу немедленно, тебе надо будет приобрести собственную страховку. Пожалуйста, не езди на машине, пока этого не сделаешь».

Возмущение так и вспыхнуло у меня внутри. Как можно просто взять и лишить дочь возможности ездить на машине, даже не предупредив заранее? Потом я поняла, что есть проблема и посерьезней. Документы на машину. Они все еще дома. Чтобы купить страховку, надо их предъявить. Мысль, что придется встретиться с Руби лицом к лицу, придется умолять и просить ее о том, что и так принадлежит мне по праву, заставила меня содрогнуться. Но выбора не оставалось. Пришло время повзрослеть.

Я написала ответное сообщение, тщательно выбирая слова и сохраняя максимальную вежливость. Я включила в чат председателя нашей церковной общины, Джима Нельсона, в качестве гаранта. Я знала, что Руби вряд ли проигнорирует сообщение, если копия уйдет кому-то столь высокопоставленному.

«Мам, мне нужна собственная страховка на машину, а для этого требуются документы как доказательство права собственности. Могу ли я как-то их получить у тебя?»

Я нажала «Отправить» и стала ждать; сердце так и колотилось у меня в груди. Спустя, кажется, целую вечность от нее пришел ответ.

Шари, это еще один пример твоей лжи и манипуляций – то, что ты включила Джима Нельсона в эту ветку переписки. Ты просто просишь документы на машину, которые я без проблем тебе отдам. Достаточно было всего лишь меня попросить. Ты постоянно обманываешь, провоцируешь конфликты, причиняешь боль и страдания. Моя собственная дочь повернулась против Правды и против меня! Последствия этого сказываются и на других детях.

Шари, я твоя мать. Я виновата только в том, что учила тебя Правде. Правда – единственное, что имеет значение в этой жизни, а ты боролась с ней с самого детства. У меня разбивается сердце при виде того, как ты идешь против Господа. Бог благословил тебя блестящим умом, и я не могу смотреть, как ты используешь этот ум, чтобы выступать против Правды.

Я отдам твои документы Пэм. Можешь забрать их у нее.

Я написала Пэм, так же нейтрально и вежливо. Надо было еще придумать, как завести с ней беседу – вступить в переговоры с привратником чистилища.

«Привет, Пэм. Руби сказала, что оставит у тебя кое-какие мои документы, чтобы я могла их забрать. Может быть, ты назначишь время, когда тебе будет удобно, чтобы я за ними подъехала? Спасибо. Шари».

Ответ пришел быстро: она назначила дату и время на следующей неделе.

«Это было несложно, – подумала я, чувствуя себя немного лучше. – Я просто заскочу к ней, заберу бумаги и покончу с этим».

Но до того, как я смогла забрать документы, случилось несколько важных вещей.

Ситуация дома накалилась. В отсутствие Кевина и при постоянных отлучках Руби я начала беспокоиться насчет благополучия младших детей. Последней каплей стало сообщение соседки о том, что дети уже пять дней находятся в доме одни, пока Руби где-то пропадает с Джоди.

Я была в шоке. Пять дней. Без присмотра взрослых. Никто не смотрел, едят ли они, в безопасности ли. При мысли, что мои младшие братья и сестры заботились о себе сами почти неделю, у меня закипела кровь. В тот момент я была готова на что угодно – и к черту последствия.

Я позвонила в Отдел опеки и попечительства, затребовав проверку в родительском доме. Полицейские съездили туда, постучали в двери и заглянули в окна. Они отчитались, что дети внутри и с виду с ними все в порядке. Я была рада, что они в норме, но меня разочаровало отсутствие дальнейших действий. Разве нет какого-нибудь закона, запрещающего оставлять несовершеннолетних без взрослых, и разве пять дней – недостаточный срок, чтобы принять меры?

Мое облегчение было кратковременным. Каким-то образом Руби прознала, что это я звонила в опеку. Естественно, она вышла на тропу войны. Не знаю, как она догадалась, но ей нужен был мой скальп.

Я оказалась в крайне неловком положении: мне требовалось забрать документы на машину у Пэм, зная, что я навлекла на себя гнев Руби. Как будто и без этого все не было достаточно сложно.

Я ходила взад-вперед по гостиной Хеймондов, грозя протоптать дыру в их ковре. Мысли кружили в голове, выстраиваясь в самые кошмарные сценарии. Вдруг Пэм просто откажется отдать мне бумаги? Что, если она попытается использовать их в качестве инструмента давления, чтобы снова загнать меня под пяту Руби?

В панике я отправила Пэм сообщение, надеясь и молясь, что Руби постесняется рассказать ей о случившемся.

«Привет, Пэм, мне очень нужны мои документы. Не могла бы ты просто оставить их в почтовом ящике, чтобы я забрала? Я очень тороплюсь. Еще раз спасибо. Шари».

Ее ответ был скорым и однозначным.

«Ни в коем случае, Шари. Это важные юридические бумаги, и я не могу рисковать, вдруг их украдут или они потеряются. Ты должна приехать ко мне и забрать их лично. Увидимся в назначенный день и час. Пэм».

Как будто ситуация была недостаточно стрессовой, за несколько дней до назначенной даты, когда я должна была получить свои документы, «Реддит» взорвался: просочилась новость о том, что Кевин и Чед больше не живут дома, и Интернет с его ненасытным аппетитом к превратностям жизни нашей семьи склонял нас на все лады. Распространялись сплетни, выдвигались теории, на «Реддите» и других форумах судили и рядили, что могло случиться, и активно обсуждали мою в этом роль.

При виде того, как разрастаются обсуждения, я решилась прояснить свою позицию и опубликовала сториз у себя в профиле:

«Я знаю, что в Сети ходит много слухов о моей семье. Хотя это правда, что я не общаюсь с родными и не поддерживаю экстремальных убеждений “СоЕдинения”, пожалуйста, не забывайте, что это моя настоящая семья. Несмотря на все добрые намерения, слухи и сплетни не идут нам на пользу. Я бы хотела попросить соблюдать неприкосновенность частной информации, пока мы с семьей справляемся с этой очень сложной ситуацией. Пожалуйста, помните, что над ней работает много людей, и, я надеюсь, однажды мы опять станем единым целым. Очень прошу вас уважать мои личные границы, пока я работаю над своим духовным исцелением».

Я знала, что, опубликовав это заявление, сожгла тот шаткий мостик, который еще оставался между мной и Руби. Но что-то внутри меня изменилось. Необходимость отстаивать свои убеждения, отстраниться от Руби с Джоди и всего, что они олицетворяли, пересилила во мне страх перед последствиями.

Я смотрела на свое сообщение со смесью ужаса и восторга. Я как будто прыгнула с обрыва, не зная, есть ли внизу, под скалами, вода. Но впервые за долгое время я чувствовала, что верна себе. Что бы ни случилось дальше, я справлюсь.

Мое сердце все еще отчаянно колотилось, когда я подошла к миссис Хеймонд, стоявшей на кухне. Едва ворочающимся языком я произнесла:

– Миссис Хеймонд… – мой голос был слабым и заметно дрожал. – Мне надо сегодня забрать кое-какие документы у Пэм. Вы не могли бы… поехать со мной? Я не смогу сделать это одна, и мне нельзя ездить на машине без страховки.

Лицо миссис Хеймонд смягчилось, глаза наполнились состраданием. Я знала, что могу положиться на нее.

– Конечно, я поеду с тобой, Шари. Мы сделаем это вместе.

Я не запомнила поездку до дома Пэм. Мы поднялись на крыльцо, с каждым шагом приближаясь к неизбежной конфронтации. Дрожащей рукой я постучала в дверь.

Когда она открылась, оправдались мои худшие опасения. Пэм стояла на пороге, презрительно кривясь. От фигуры за ее спиной у меня кровь застыла в жилах. Руби, моя мать, торжественно демонстрировала документы, зажатые у нее в руке, – словно предъявляла заложника.

Я угодила в ловушку.

– Привет, Шари, – сказала Руби приторно-сладким голоском.

Я судорожно сглотнула; у меня пересохло во рту, а язык превратился в наждачную бумагу.

– Можно мне, пожалуйста, мои документы? – попросила я, протягивая руку и стараясь унять дрожь.

Глаза Руби сощурились.

– Не так быстро. Я не отдам их тебе, пока ты меня не выслушаешь. Входи. Давай поговорим.

В тот момент я вдруг ощутила прилив сил, о которых не подозревала.

– Нет, – ответила я дрожащим, но четким голосом. – Я не войду. Если хочешь поговорить, говори здесь.

Мы стояли на крыльце, разделенные порогом, замерев в странном ступоре. Руби держала мои бумаги словно оружие. Пэм как тень маячила в дверях. Миссис Хеймонд, спокойная и уверенная, возвышалась за моей спиной – словно молчаливая опора. Я тряслась как лист, но не собиралась отступать.

Лицо Руби исказилось от гнева и боли.

– Поверить не могу, что ты натравила на меня полицию, – начала она, повысив голос. – После всего, что я для тебя сделала, после всех жертв, которые принесла. Как ты могла предать меня, Шари? Как могла быть такой эгоисткой?

Я чувствовала успокаивающее присутствие миссис Хеймонд за собой – оно напоминало, что я не одна, что у меня есть поддержка и помимо токсичной семьи.

– Эгоисткой? – повторила я, и мой голос тоже стал громче. – Я волновалась за детей. Они пять дней просидели одни, мам. Пять дней!

– С ними все в порядке, – рявкнула Руби. – Они достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе. Проблема в тебе, Шари. В твоей ревности, в жажде внимания!

Я почувствовала, как истерический смех рвется из моей груди. Как она могла обернуть это против меня? Но, собственно, разве это не ее излюбленный метод?

– Проблема не во мне, – сказала я уверенней, чем чувствовала себя. – Ты рисковала их безопасностью. Я поступила как подсказывал долг.

Глаза Руби грозно сверкнули.

– Как подсказывал долг? Ты понятия не имеешь о долге! Ты просто ребенок, разыгрывающий из себя взрослого. Твои братья и сестры тебя боятся – теперь, после того как ты вызвала к ним полицию.

Ее лицо стало суровым, губы сжались в тонкую нить.

– Когда-нибудь, Шари, ты еще приползешь ко мне. Будешь умолять о прощении. И как бы мне ни было тяжело, я тебе его дам.

– Прощение за что, мам?

– Ты повсюду распространяешь ложь обо мне, и она разлетается как семена одуванчика по полю. Они прорастут, и однажды тебе придется вернуться и сорвать их, а потом извиняться передо мной.

– Я не стану извиняться за правду, – тихо, но решительно ответила я.

– Как ты смела обращаться к Кевину и Чеду у меня за спиной?! – прошипела она, брызжа слюной.

– Они тоже моя семья. Ты не можешь указывать мне, с кем говорить, – я чувствовала, как во мне растет гнев, жгучий и острый.

Руби издала сухой безжалостный смешок.

– Семья? Я тебя умоляю! Ты ясно дала понять, что не хочешь иметь с этой семьей ничего общего. Ты предательница, Шари. Иуда в нашем роду.

Слезы потекли у меня по лицу, по щекам, горячие и липкие.

– Ты всегда меня ненавидела, – прошептала она. – С тех пор как тебе исполнилось пять, я видела это в твоих глазах. В том, как ты смотрела на меня, как меня осуждала. Ты никогда не ценила того, что я для тебя делала, жертв, которые я приносила.

– Это неправда! – глухо пробормотала я. – Я никогда тебя не ненавидела, мам. Я просто тебя боялась.

Руби покачала головой.

– Ты как римляне из Библии, – сказала она. – Даешь мне уксус, когда я погибаю от жажды, распинаешь меня ради собственного эгоизма.

Я слышала, как миссис Хеймонд что-то произнесла себе под нос – что-то подозрительно похожее на «Да бога ради!». Но я была слишком сконцентрирована на Руби, чтобы обращать внимание. Я чувствовала приближение панической атаки: грудь сдавило, зрение помутилось.

Но Руби еще не закончила.

– Когда будешь готова извиниться, по-настоящему извиниться, может быть, мы еще сможем стать семьей, – сказала она мне. – Но до тех пор не вздумай обращаться ко мне, к Кевину или Чеду, или к другим детям. Потому что ответа ты не получишь.

Миссис Хеймонд шагнула вперед и сказала негромко, но твердо:

– Руби, думаю, вам пора отдать Шари ее документы, чтобы мы могли уехать.

На секунду я подумала, что Руби возразит, сорвется в очередную нотацию. Но что-то в глазах миссис Хеймонд, в решительно сжатых челюстях заставило ее остановиться.

Руби сунула мне бумаги, нечаянно коснувшись моей руки.

– Вот, – отрезала она холодно и отчужденно.

Я прижала документы к груди.

– И последнее, – сказала Руби. – Я видела твои сториз. Ты можешь пообещать больше не обсуждать это в соцсетях?

Я аккуратно убрала бумаги себе в сумку, прежде чем ответить.

– Нет.

Это был последний раз, когда я общалась с матерью.

Миссис Хеймонд отвела меня к машине, осторожно поддерживая рукой, потому что у меня подкашивались ноги.

Когда я упала на пассажирское сиденье, во мне словно прорвало плотину. Я затряслась всем телом, хватая ртом воздух. Миссис Хеймонд не сказала ни слова, просто завела мотор и поехала вперед, так сжимая руль, что костяшки пальцев у нее побелели. Дома, деревья, почтовые ящики – все смазалось перед глазами в одно пятно.

От меня отказались. Исключили из семьи. Боль была неописуемой, потеря – такой невыносимой, что ее можно было сравнить с ампутацией: как будто у меня отрезали часть души.

Миссис Хеймонд нашла мою руку и пожала. Ее ладонь была теплой, а прикосновение – успокаивающим. Она не пыталась заполнить молчание словами утешения или пустыми уговорами. Не пыталась приуменьшить чудовищность того, что произошло у нее на глазах. Она просто держала меня за руку в молчаливом обещании, что будет рядом, и ее пальцы крепко сжимали мои.