Лето закончилось, началась осень, а я открыла новую главу своей жизни: второй год колледжа. Вместо относительной безопасности общежития передо мной замаячила пугающая перспектива жизни вне кампуса. Я переехала в новое жилье с двумя соседками, тоже студентками, с которыми познакомилась в колледже; в тесной квартирке с двумя спальнями мы были зажаты как сардины в банке.
Стресс от переезда в сочетании с семейной драмой сделал меня еще более уязвимой. И уж точно я не была готова к шоку, ожидавшему нас в новой ванной. То, что я изначально приняла за мыльный налет на плитке, оказалось черной плесенью, карабкавшейся по стенам подобно инопланетному захватчику, от чего моя тревожность взлетела до небес.
В панике я решилась на немыслимое: позвонила Руби. Слушая гудки, я понимала, в каком должна быть отчаянии, если обращаюсь к ней за помощью.
– Мам, – выпалила я срывающимся голосом, – я не могу здесь жить. Я умру от черной плесени!
Слова лились из меня потоком: отчасти мольба о помощи, отчасти детское преувеличение, вызванное стрессом и страхом.
Не знаю, чего я ожидала. Утешения, вероятно. Может, даже, что она решит приехать и помочь разобраться с проблемой. Вместо этого я получила Руби в чистом виде: никакого сочувствия, только список рекомендаций по уборке, произнесенный ее характерным деловитым тоном.
– Теперь, когда тебе восемнадцать, – заключила она голосом, полностью лишенным материнской теплоты, – ты должна сама о себе заботиться.
И я пыталась, насколько могла, делать это с двумя соседками, каждая из которых тоже боролась с собственными демонами в нашей тесной сырой квартире.
Одной из соседок было двадцать шесть, и она ужасно переживала, что застряла в колледже, который давным-давно переросла. Другая – ходячий столп веры – соблюдала мормонские принципы так непреложно, что даже я, не чуждая консервативных ценностей, поражалась, когда она хваталась за пульт и перематывала сцены с поцелуями в фильмах.
Мы были печальным маленьким сестринством – все очень разные, – но я находила утешение в том, что хотя бы жила не одна.
Я поделилась с соседками фрагментами моей истории: например, они знали, что мы с Руби не разговариваем. Но в полном объеме моя семейная драма оставалась для них закрытой книгой; мне слишком тяжело было рассказывать о ней.
Они не знали о сообщениях отцу, остававшихся без ответа: каждое было отчаянной мольбой подать хотя бы знак, что я ему небезразлична, что я для него не умерла.
Дерек? Этот секрет я хранила еще сильнее. Я так и представляла себе, как их глаза распахнутся, а губы скривятся в плохо скрываемом неодобрении, если они узнают. Сказать им – или кому угодно – означало навлечь на себя осуждение, к которому я не была готова.
Я не могла найти слова, даже чтобы объяснить соседкам, что происходит с Чедом, который, как я вызнала благодаря кое-каким детективным приемам при участии сочувствующих соседей, вовсе не жил с Кевином, вопреки тому, что мне сказали. На самом деле он оказался сам по себе и играл в самостоятельную жизнь с несколькими соседями в жилищном комплексе в Прово, практически за углом от того места, где я жила.
Когда я об этом узнала, у меня словно закоротило мозг. Меня поглощало желание немедленно его отыскать, поговорить с ним. Если он живет один, означает ли это, что и его Кевин с Руби изгнали из дома? И, самое главное, все ли у него хорошо?
Я ломала голову, пытаясь сообразить, кто может обладать скрытой информацией и знать настоящий адрес Чеда. Мне вспомнилось, что у одного нашего соседа было много недвижимости в Прово, и что-то подсказало мне, что он мог помочь Чеду найти жилье.
Я написала ему сообщение. «Вы, случайно, не в курсе, где живет Чед? – писала я. – Если да, то не могли бы вы, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, сказать мне? Это срочно!»
Он ответил высокомерной отповедью: «Могу подтвердить, что он живет в моем объекте недвижимости, – писал сосед раздражающе выспренним тоном, – но, боюсь, я не имею права назвать вам номер квартиры. Вы должны понимать: соображения конфиденциальности».
И тут, откуда ни возьмись, сообщение с неизвестного номера.
«Корпус 6, квартира 38».
По сей день я понятия не имею, кто его прислал.
Я бросилась на кухню и стала набивать пакет любимыми вкусностями Чеда: чипсами «Доритос», печеньем «Орео» и теми странными сырными крекерами, которые он поедал целыми пригоршнями. В кучу упаковок я сунула письмо, в котором изливала свое сердце: я писала о моей любви к нему, о страхах насчет распада семьи и давала обещание всегда быть рядом как старшая сестра и друг. Собрав эту гуманитарную помощь, я прыгнула в машину и помчалась к нему домой.
Я специально подгадала так, чтобы Чеда не было дома, в надежде оставить посылку и письмо, не потревожив брата. План состоял в том, чтобы дать ему время все обдумать и вступить в контакт на его собственных условиях.
Но когда я постучала в двери квартиры 38, один из соседей Чеда открыл мне, и я увидела брата, стоявшего на кухне. У меня дрогнуло сердце при виде родного лица – той самой улыбки, которая освещала столько моих дней, тех глаз, которые хитро блестели во время наших общих проделок. Наши взгляды встретились, он в изумлении уставился на меня и медленно подошел к двери.
– Шари? – спросил Чед негромко. – Что ты тут делаешь? Как ты меня нашла?
Я судорожно сглотнула, внезапно почувствовав себя нежеланным гостем.
– Мы можем поговорить? Пожалуйста? – сказала я, и мой голос задрожал.
Мне казалось, он сейчас захлопнет дверь у меня перед носом, велев убираться ко всем чертям. Вместо этого Чед отошел в сторону и выжидающе посмотрел на меня.
– Я соскучилась, Чед, – у меня из глаз покатились слезы.
– Что в пакете? – спросил он равнодушно.
– Вкусняхи! – воскликнула я с напускным восторгом. – Для той бездонной пропасти, которую ты называешь желудком. Вот, держи.
Он покачал головой, отстраняя пакет.
– Не надо, Шари. Зачем ты пришла?
Я чувствовала напряжение, исходившее от него, подозрительность и гнев, скрывавшиеся за тщательно контролируемым фасадом. «Какую ложь они ему сказали, чтобы отвратить от меня?» – думала я, и сердце болезненно сжималось у меня в груди.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. Потом слова, которые я держала в себе так долго, полились наружу:
– Я здесь, потому что наша семья распадается! Потому что наша мать – абьюзер, Чед!
Его глаза широко распахнулись; какая-то искра – согласия? отрицания? – пробежала по лицу.
– Шари, да ладно…
Я продолжала, пытаясь заставить Чеда понять.
– Уход папы – так они изолировали его, изолировали всех нас… Ты должен понимать, где-то в глубине души, что все это неправильно.
Чед скрестил руки на груди и крепко сжал челюсти. Жест был такой знакомый, так напоминал нашу мать, что у меня защемило сердце.
– Тут нет ничего неправильного. Просто некоторым из нас надо поработать над своей ответственностью.
Я протянула к нему руку, но ладонь зависла в сантиметре от его плеча.
– Чед, пожалуйста! Выслушай меня.
Он отдернулся от меня как от прокаженной; его глаза засверкали от гнева и чего-то, сильно напоминающего страх.
– Я пытаюсь тебя защитить! – прошептала я. – Как ты не видишь: мама и Джоди опасны!
Чед рассмеялся.
– Защитить? Я в полном порядке, Шари. Работаю на двух работах, оплачиваю счета.
Он окинул меня холодным, критическим взглядом.
– Ты лучше о себе позаботься.
– Почему ты на ее стороне после всего, что она с тобой сделала?
– Она наша мать, Шари.
Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Чед поднял руку, останавливая меня.
– Тебе лучше уйти, – сказал он веско, спокойным тоном.
С этими словами мой брат развернулся и скрылся в недрах квартиры, захлопнув за собой дверь.
Я осталась стоять у порога, прижимая к груди пакет с едой и пытаясь собраться с мыслями. Я чувствовала себя полностью опустошенной; надежда, которая переполняла меня пару часов назад, развеялась в прах. Несмотря на радость от встречи с Чедом, холод в его глазах казался убийственным. Мне стало ясно, что вся семья отвернулась от меня. Мне хотелось кричать, колотить в дверь кулаками, пока не пойдет кровь, лишь бы заставить его слушать. Я тяжело дышала – каждый вдох давался с трудом в подступающей панике. Надо было выбираться оттуда. Я срочно должна была прилечь.
По пути обратно домой у меня зажужжал телефон: пришло длинное сообщение от Руби. Наверное, Чед сообщил ей, что я его выследила. Она переворачивала все мои действия, преподносила мою попытку защитить Чеда как злонамеренное вторжение. Кажется, то, что я назвала ее абьюзером, задело Руби за живое.
Шари.
Ты уже долгое время меня разочаровываешь. Я понимаю, почему ты не хочешь со мой говорить… тебе мешает собственное двуличие! Мне ясно, что ты не заинтересована в том, чтобы быть частью семьи, и предпочитаешь держаться в стороне, пытаясь вредить другим ее членам.
Я очень сожалею о твоем выборе. Я уважаю твое право отказаться от нас. Это означает, что ты не хочешь быть со мной и семьей в целом. Нельзя отстраняться от семьи и от меня эмоционально, рассказывать выдумки о своей матери… а потом пользоваться семейной и финансовой поддержкой, которую я предоставляю.
Мне стало известно, что ты назвала меня абьюзером. Ничего себе, Шари, вот это слово! Мне больно, что ты употребляешь его, зная, какой ущерб причиняет твоя ложь.
Как любящая мать я даю тебе возможность посмотреть в глаза реальности. Ты больше не будешь использовать меня или других членов семьи. Но если ты согласишься признать свою неправоту, свою агрессию и обман, я открыта для разговора с тобой.
Я буду поминать тебя в своих молитвах. Ты – заблудшая душа, и даже не знаешь, кто твой настоящий враг. Высокомерие помешало тебе внять моим предупреждениям.
С любовью,
Руби
Я швырнула телефон на кровать; слова Руби так и горели на экране. Дрожащими руками я стала выдвигать ящики комода, хватать одежду и совать в спортивную сумку. Я больше не могла оставаться здесь, зная, что Чед совсем близко и в то же время так далеко. А Руби… ее слова эхом отдавались у меня в голове, исходя жестокостью, которая только усилилась, если такое было вообще возможно.
Забрасывая сумку на плечо, я случайно увидела себя в зеркале. Девушка там казалась потерянной, опустошенной. Я едва ее узнавала. Тяжело дыша, я отвела взгляд.
– Поживу пока у знакомых, – предупредила я соседок.
Прежде чем они успели спросить почему, дверь за мной захлопнулась.