Как высокопоставленный член «СоЕдинения», Кевин был обязан еженедельно проходить сеансы покаяния с Джоди, и каждый такой звонок безжалостно уродовал его психику, лишая последних крупиц достоинства. Точно так же когда-то было со мной.

Один невинный инцидент из моего детства стал главным оружием против него в арсенале Джоди. Мне было пять лет, и Руби приготовила на ужин пасту Альфредо. Я терпеть не могла это блюдо и весь ужин просидела под кухонным столом, отказываясь есть.

В конце ужина Кевин сунул мне под стол тарелку с мороженым. Как будто мы были секретными агентами, выполняющими общую миссию. Это была мелочь, но для меня она очень много значила. Мой папа, мой герой, позаботился о том, чтобы я не легла спать голодной.

То воспоминание всегда вызывало у меня улыбку. Пока он не рассказал о нем Джоди.

Теперь та миска с мороженым стала уликой на суде против Кевина и его характера.

– Ты понимаешь, какой эгоизм проявил в тот момент? – сказала ему Джоди. – Дал ей мороженое, подорвав материнский авторитет Руби.

Она приводила и еще доказательства: его «похотливость», когда он заметил красивую женщину в спортивном клубе (что важно: не заговорил с ней, просто заметил), или непростительное преступление – разговор с женщиной-коллегой на работе. Давнишний его добрый жест по отношению ко мне превратился в глазах Джоди в «экстремальное отклонение».

Джоди во всем видела секс: во всех контактах, взглядах, случайно промелькнувших мыслях. В ее голове мир являлся котлом похоти и извращений, кипящим морем желания, Содомом и Гоморрой двадцать первого века, где лишь ее искаженная версия «Правды» могла послужить спасением.

Часть меня жалела ее – нетерпимую, глубоко травмированную женщину, оказавшуюся в среде, где она была вынуждена скрываться. Она была замужем за мужчинами, которым завидовала, – Джоди пыталась вершить правосудие единственным доступным ей путем: уничтожать доноров спермы и освобождать их жертв.

Под пятой извращенного матриархата, установленного Джоди, самые невинные помыслы Кевина обращались против него. С безжалостной дотошностью Джоди расковыривала его тайные страхи и сомнения и предъявляла ему с единственной целью – забрать себе Руби, прекрасно зная, что Кевин в его угнетенном состоянии больше не способен бороться.

Обвинения приняли еще более угрожающую окраску, когда Джоди обратила счастье, которое он ощущал, обнимая своих дочерей, в нечто богохульное и непристойное. Она внушала ему сомнения и ненависть к самому себе, заставляла заново переоценивать любые контакты, каждое проявление отцовской любви.

– Теперь ты видишь, как это было ужасно – когда ты обнимал своих дочерей? Ты наслаждался этим, правда? – спрашивала она.

Могу только представить, какой страх и отвращение переполняли Кевина в такие моменты. Стыд, ужас, тошнотворные предположения, что он мог представлять опасность для собственных детей!

Естественно, все это была полная чушь. Но такие обвинения сексуального характера являлись излюбленной тактикой Джоди, ее ядерным оружием в психологической войне. Она неоднократно использовала их, чтобы разрушать семьи, сеять зерна сомнения и внушать ложные нарративы об инцестуозных побуждениях, неверности или зависимости от порнографии.

После предъявления обвинения судьба предполагаемого преступника была решена: как скоро ему «предложат уйти», оставалось вопросом времени.

Хеймонды были константой моей жизни со старшей школы, когда мистер Хеймонд, мой учитель, стал первым взрослым, которому я решилась довериться насчет Руби. Летом 2022 года мистер Хеймонд и его жена стали понимать, насколько далеко все зашло у нас дома, и как-то раз мистер Хеймонд вложил мне в руку блестящий новенький ключ.

– Шари, дорогая, – сказал он с теплотой и искренним беспокойством, – ты всегда желанный гость в нашем доме, в любую минуту. Наш дом – твой дом.

Вот почему одним жарким летним днем в июле того же года я оказалась в машине по дороге к ним. Я предпочла остаться на летние каникулы в общежитии, чтобы не возвращаться домой, но в тот день не смогла вытерпеть одиночество в своей комнате. Почти не думая, я поняла, куда хочу поехать.

Хеймонды не были близко знакомы с моими родителями. Когда-то они посещали занятия Джоди, – я еще училась на первом курсе, – но быстро бросили «СоЕдинение», решив, что это «глупость». Тем не менее, тот недолгий контакт позволил им понять, в каком причудливом мире я заперта, не принимая как должное его правила.

Их дочь примерно одного со мной возраста стала мне как сестра. Мы часами смотрели старые фильмы, раз за разом включая «Маленький домик в прериях» или черно-белые мюзиклы с Диной Дурбин из 1940-х.

Их дом, всегда полный смеха и теплоты, стал для меня прибежищем, местом, где я могла дышать полной грудью и быть собой.

Я подошла к дверям Хеймондов, отперла замок, вошла и поняла, что дома никого нет – только собаки. «И правда, они упоминали, что собираются на спектакль», – вспомнила я.

Я плюхнулась на удобный диван в гостиной, собираясь включить телевизор. Пока я искала пульт, у меня зажужжал телефон, и на экране высветилось имя Кевина. Я ответила на звонок.

– Привет, пап.

– Ты одна? – серьезным тоном спросил он.

– Да, а что? – ответила я, и мороз пробежал у меня по позвоночнику.

– Нам с мамой надо с тобой поговорить, – сказал он. Судя по слабому эху, разговор велся по громкой связи, хотя Руби и молчала.

Мысли вихрем закружились у меня в голове – сплошь плохие сценарии. Они узнали про Дерека?

– Шари, я… даже не знаю, как это сказать.

Я крепче сжала телефон; мои ладони вспотели.

– Просто скажи, пап. Пожалуйста.

– Твоя мама предложила мне покинуть наш дом, чтобы поработать над собой, – произнес отец хрипло. – Когда я исправлюсь, то смогу вернуться, и мы снова будем счастливой семьей. Я буду отсутствовать не меньше года.

Меня словно ударили кулаком в живот. Не меньше года?

Кевин тяжело вздохнул.

– Да, я уезжаю и увожу Чеда с собой. Чед тоже эгоист, а эгоистам надо держаться друг друга.

– Я не хочу, чтобы ты закончила как я, Шари, – продолжал он. – Возможно, это станет для тебя хорошим уроком.

«Хорошим уроком? Он сейчас серьезно?» – ошеломленная, думала я.

И тут Кевин бросил новую бомбу: он не будет общаться с остальными детьми. Только со мной.

Все это не имело никакого смысла.

– Что ты об этом думаешь, Шари? – спросил он ровным тоном.

– Я в растерянности, – ответила я. – В полнейшей.

– Понимаю. Но это не конец нашей семьи, а только начало.

Только начало. Его слова эхом отозвались у меня в голове, пустые и бессмысленные.

Когда Хеймонды наконец вернулись домой, то нашли меня на диване, сжавшуюся в комок и сотрясаемую рыданиями, вырывавшимися из самой глубины души. Они не задавали вопросов – просто уложили меня в гостевой спальне и напомнили, что у них я в безопасности.

На следующее утро я проснулась от жужжания телефона – на этот раз от Кевина пришло длинное сообщение.

«Шари, ситуация изменилась, и мы с Чедом просим тебя не контактировать с нами, пока мы не будем готовы и сами не свяжемся с тобой. Пожалуйста, не звони мне и не пиши. Не будь в этом эгоистична и не обижайся. Используй это время, чтобы сблизиться с мамой и остальными детьми».

Я прочла его сообщение раз, другой, третий – каждое слово резало словно бритвой. Меня так и тянуло расколотить телефон о стену. Не будь эгоистична? Не обижайся?

Он отрезал меня этим бледным подобием прощания. Как он мог ожидать, что я не стану задавать вопросов, не потребую объяснения?

Гостевая спальня Хеймондов стала моим спасительным коконом. Часы превращались в дни, а я все лежала там, бродя мыслями по лабиринту догадок и полуоформленных теорий. Но не могла отыскать никакой логики, никакого скрытого смысла. Единственное, что я знала наверняка, – это дело рук Джоди.

Я сегодня ходила к психотерапевту и все рассказала. Что сержусь на отца, потому что он не отстаивает себя и бросает семью. А еще безумно злюсь на маму и Джоди, которые разрушили нашу семью. Мне кажется, часть меня умерла и никогда не воскреснет. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь оправиться и простить их. Не знаю, как помочь моим братьям и сестрам. Не знаю даже, как помочь самой себе.

Неделя прошла в тумане переживаний и растерянности, после чего со мной наконец связалась Руби. Ее сообщение всплыло на телефоне: «Как ты со всем этим справляешься?»

Я была удивлена, что она вообще мне написала – с учетом наших отношений. Часть меня испытала облегчение, что она не обратилась ко мне раньше; мне требовалось время все обдумать. Тем не менее, ее заботливость меня не тронула.

«Мне тяжело. И очень грустно».

Ответ Руби был как ведро ледяной воды.

«Да, это было нелегко. Надеюсь, мы все воспользуемся возможностью, чтобы поучиться смирению, особенно ты».

Смирению? Она серьезно?

Я не удостоила ее сообщение ответа. Отбросив телефон в сторону, я зарылась лицом в подушку и рыдала, пока не охрипла.

Несколько дней спустя Руби предложила встретиться за ланчем, чтобы «обсудить ситуацию».

«Что тут обсуждать? – с горечью подумала я. – Ты выгнала папу, потому что сходишь с ума по Джоди. А нам, остальным, остается лишь собирать осколки».

Собравшись с духом, я отклонила приглашение.

«Как возможно, что ты не хочешь встретиться со мной?» – написала Руби.

«У меня сейчас сложный период. Могу только переписываться, и все».

«Но переписка оставляет много возможностей для недопонимания».

Я не стала отвечать, не в силах продолжать этот разговор.

В следующие недели я много размышляла о роли Кевина во всем этом. Он был неидеальным. За прошедшие годы он тоже наделал ошибок, поддерживая Руби в ее токсичном поведении и безучастно наблюдая, как она проходит по нам паровым катком. Он был ее верным слугой, исполнял любые ее желания и требования, даже самые немыслимые. Но его нельзя было называть эгоистичным. Собственно, альтруизм являлся его главной слабостью: он отдавал и отдавал, не думая о себе. Теперь он добровольно отправился в ссылку, оборвав все контакты с нами, его детьми, чтобы угодить жене и защитить нас от злобного монстра, которого Джоди в нем усмотрела.

Он говорил, что это временно: год он потратит на личностный рост, чтобы потом вернуться к семье. Но я знала, что Руби никогда не примет его назад, сколько бы времени ни прошло. Это был билет в один конец. Это было навсегда.

По сей день я считаю чудом, что он пережил ужас своей ссылки и не покончил с собой. С тех самых пор меня преследует страшная мысль: возможно, Джоди и Руби этого и хотели. Может, они надеялись, что он просто… исчезнет. Навсегда.