В июне 2022 года, когда я закончила первый курс колледжа, семья Франке собралась для ежегодной фотосессии – это был последний раз, когда мы оказались вместе как семья.

Когда мы приехали на небольшую полянку с видом на долину, выглядела она сногсшибательно, вся усыпанная полевыми цветами. Свет был золотисто-желтым, как сливочное масло, – просто мечта фотографа. Съемка должна была пройти идеально.

Руби обвела полянку глазами, острыми и оценивающими. Ее взгляд упал на Дуайта, нашего трехлетнего кавапу, и губы Руби скривились с отвращением. Дуайт сидел у ног Кевина, высунув язык и колотя хвостом по земле. Похоже, он тоже почувствовал невысказанный гнев, повисший в воздухе, и занервничал.

– Я не хочу, чтобы он был на моих фото, – заявила Руби. – Он не часть семьи, это просто собака.

Меня охватило возмущение. Дуайт был членом семьи, источником любви и утешения в доме, полностью лишенным того и другого. Как вообще она могла такое сказать?

Все дети воспротивились: мы хотели, чтобы Дуайт тоже снимался. Может, дело было в жаре, а может, в любопытном взгляде фотографа или в стремлении Руби сохранить хотя бы иллюзию единства, но она уступила. Дуайту предстояло принять участие в съемке.

Мы встали в кадр, как велел фотограф. Дуайт расположился посередине нашей напряженной, неловкой группы. Пока щелкала камера, я чувствовала себя полностью оторванной от реальности – как будто наблюдала всю сцену, вылетев из своего тела.

Улыбка Руби была застывшей и резкой, глаза – злобными. Кевин казался закрытым и отчужденным. Остальные выглядели так, будто на них надели маски – улыбки слишком широкие, глаза слишком блестящие. Когда фотограф попытался настоять, чтобы Руби и Кевин поцеловались, Руби отказалась наотрез и отвернулась от него, как от постороннего.

В результате получились самые странные фото из всего нашего семейного архива. Никакой фотошоп не мог это исправить. Даже Дуайт выглядел напряженным, как будто ощущал нервозность, исходившую от остальных. Пес чувствовал, что наш корабль тонет.

В машине по дороге домой я поймала взгляд Чеда в зеркале заднего вида. Кажется, мы оба ощущали, что почва вот-вот уйдет у нас из-под ног, а тщательно выстроенное здание семейной жизни обрушится нам на головы.

Вскоре после съемки Кевин и Руби стали готовиться к нашей ежегодной летней вылазке в горы Уосатч, в часе езды на машине. Это должен был стать семейный выезд, но в этом году они решили оставить Чеда и двух младших детей дома, объявив, что они слишком «эгоистичны», чтобы отправиться с нами. Естественно, это же семейная поездка – зачем везти туда целую половину семьи?

Они пригласили меня, но я отказалась из-за учебы. Потом Кевин написал в семейный групповой чат, – включив меня, Руби и Чеда, – и спросил, не соглашусь ли я присмотреть за младшими, пока их не будет. Я с радостью согласилась, но спросила, не оплатят ли они бензин, раз мне каждый день придется ездить в кампус и обратно с ограниченным бюджетом. Кевин согласился.

Пока они были в горах, Кевин пригласил нас с Чедом проведать их. Я подумала, что это будет очень милый жест.

«Мы с удовольствием придем, – написала я в ответ. – Кстати, вы еще не передумали оплачивать бензин?»

Ответ Кевина был быстрым и холодным: «Нет, Шари. У тебя достаточно денег на бензин, и мы предложили угостить вас обедом. Если кто-то приглашает тебя присоединиться к их мероприятию, дерзко и невежливо просить деньги на поездку».

Резкая перемена в его тоне ошеломила меня. Только что я была ответственным взрослым, которому поручали младших детей, и вдруг превратилась в неблагодарного ребенка, которого отчитывают за «дерзость».

Я растерялась.

«Ладно, – написала я, – просто, когда ты пару месяцев назад просил меня присмотреть за детьми, ты согласился оплачивать топливо».

«Шари, надеюсь, ты видишь разницу между двумя этими просьбами. А она принципиальная. Прошу, не делай из денег своего Бога. Погоня за деньгами уничтожит все добрые отношения в твоей жизни. Это ко всем относится».

Что?

Кевин никогда – никогда! – не разговаривал со мной так. Его слова звучали в точности как речь Руби. Она просвечивала в каждом слове – ее фирменная напористая риторика и критицизм, усвоенный в «СоЕдинении». Но услышать такое заявление от отца стало для меня ножом в сердце.

«Может, это просто случайность», – подумала я, хотя и сильно в этом сомневалась. Потому что альтернатива – мысль, что отец для меня полностью потерян, что человек, которого я любила, уничтожен и переделан по образу и подобию Руби, – была слишком невыносима, чтобы смириться с ней.

Я попыталась исправить положение.

«Хороший совет. Я стараюсь не выходить за рамки бюджета, поэтому все понимаю. Но я буду рада потратиться на бензин, чтобы побыть с братьями и сестрами и укрепить семейные связи».

И тут вмешалась Руби.

«Шари, я очень беспокоюсь за тебя. Ты что, не поняла, что папа не дает тебе совета? Он дает обратную связь на твои сообщения. Мы делаем это, потому что любим тебя. Вместо того чтобы отвергать эту обратную связь, ты бы лучше оценила ее по достоинству и задалась вопросом, почему неправильно поняла отца».

«ОК», – ответила я, не зная, что еще тут сказать.

Мои пальцы зависли над телефоном. Мне хотелось написать нечто, что пробьется к отцу. Но после нескольких мучительных минут я так и не написала ни слова.

Кто ты, Кевин, и что ты сделал с моим папой?

У Кевина было теперь не больше свободы, чем у мокрой макаронины в урагане. Каждую его мысль, каждый поступок диктовали самопровозглашенные хозяева, Руби и Джоди. Фундамент для этого был заложен много лет назад, семена сомнения и покорности посеяны глубоко в почву. Как и у меня. С той только разницей, что я сумела вырваться. Годы влияния Руби ослабили дух Кевина, и он оказался легкой добычей. Спелым фруктом, который сам падает в руки.

Со свойственной ей педантичностью Джоди довершила работу, истребив остатки независимости Кевина, слой за слоем содрав с него все лучшие качества, пока не осталась лишь покорная кукла, дожидающаяся ее распоряжений.

И вот теперь Джоди готовилась к финальному шагу. Полному устранению Кевина.