Был один из идеальных дней начала лета – тех, что ощущаются как пощечина в лицо, когда твоя жизнь разваливается на части.

– Шари, думаю, тебе нужна терапия, – сказал принимающий исповедь священник, увидев, какими пустыми глазами я таращусь в пространство.

– О да, – ответила я, – я уже ходила раньше, и мне нравилось. Но Руби мне не позволит. Я на семейной медицинской страховке. Она не разрешит.

– Ничего, церковь позаботится об этом, – сказал он. – Мы покроем все расходы, без вопросов.

Верная данному слову, церковь вмешалась и оплатила мне терапию и лекарства, не вовлекая семью. Это сняло большой груз с моих плеч.

И вот я сидела в массивном плюшевом кресле в кабинете моего нового терапевта – ее звали Дана, и пока что она мне нравилась.

– Итак, Шари, – начала Дана мягко, – каковы твои надежды на терапию? У тебя есть конкретные жалобы?

Я потеребила нитку, торчащую из подлокотника, стараясь не встречаться с Даной взглядом.

– Ну… дома дела так себе.

Мне хотелось открыться побольше с учетом того, какой осторожной я была в прошлый раз, с доктором Уинтерс.

Дана наклонилась вперед и кивнула.

– Что ты имеешь в виду, Шари? Что происходит?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить колотящееся сердце.

– Дело в моей маме. Она очень властная. Контролирующая. И мне кажется, она не очень меня любит.

Дана кивнула, что-то отметив в блокноте.

– Ты можешь привести пример, когда в последний раз чувствовала это при общении с матерью?

Я сухо усмехнулась, качая головой.

– С чего бы начать? – слова полились потоком, который я не могла остановить.

Я рассказала ей про фортепиано, про перевод из школы, про необходимость постоянно находиться под камерами, даже усталой и больной. Рассказала про Джоди, ее переезд и отчуждение отца. Рассказала, что наш дом давно перестал быть семейным очагом.

Взгляд Даны стал ласковей, и она отложила ручку.

– Похоже, тебе пришлось непросто, Шари. С таким в одиночку не справишься.

У меня на глаза набежали слезы, и я их сморгнула.

– Я просто… не знаю, сколько еще смогу терпеть.

– Шари, я хочу, чтобы ты понимала: то, как твоя мама себя ведет, как она обращается с тобой и твоими братьями и сестрами… это не норма. Это эмоциональное насилие.

Насилие?

Я представила, как засмеялась бы Руби, будь она здесь. Не драматизируй, Шари! Но ведь это говорила не я, а Дана. Настоящий доктор. И я знала, что она права. Я давно уже это понимала.

– Спасибо, – прошептала я. – Она всегда мне внушала, что я чересчур чувствительная и что я эгоистка. Мой прошлый терапевт подумал, что я все сочиняю.

Дана задрала одну бровь.

– Это тебе мама сказала?

Я кивнула.

– Ты сильная девушка, Шари. И тот факт, что ты здесь, что ты обратилась за помощью и поддержкой… это свидетельство твоей силы.

Я чувствовала себя так, будто пробуждаюсь от долгого тяжелого сна. Туман рассеивался, и за ним проступала ослепительно сверкающая правда: это была не я. Всегда была не я. Дисфункция, хаос – все это была Руби. Только она.

В безопасности кабинета Даны, окруженная мягким светом и успокаивающим ароматом ромашкового чая, я, наконец-то, подошла к правде. Часть меня хотела выложить все до конца, рассказать о сложностях наших отношений с Дереком. Но пока что не могла.

Когда Дана осторожно спросила меня о личной жизни – есть ли у меня кто-нибудь? – мое сердце привычно сжалось. Ладони вспотели, и я завозилась в плюшевом кресле, внезапно показавшемся слишком громоздким.

– Ну, – начала я почти шепотом, – есть один друг. Он старше меня, но это не совсем те отношения. Он для меня, скорее, отцовская фигура…

Слова не выражали моих истинных мыслей; полуправда не могла передать всех тонкостей моих чувств к Дереку.

Дана наклонила голову, умными глазами заглядывая мне в лицо. Я почти слышала, как у нее в голове крутятся шестеренки, обрабатывая те немногие намеки, которые я невольно ей дала.

– Отцовская фигура? – повторила она, слегка приподняв брови. – Можешь рассказать мне об этом?

Я принужденно улыбнулась, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

– Нечего рассказывать, – сказала я чуть громче, чем хотела. – Он просто человек, с которым я могу поговорить. Он понимает, через что я прохожу со своей семьей.

Говоря это, я понимала, насколько справедливы мои слова, хотя они и не выражают всей правды.

Я практически чувствовала скепсис Даны и невысказанные вопросы, повисшие между нами. Но, к ее чести, давить она не стала. Вместо этого Дана вернула наш разговор на привычную территорию – стратегии справляться с поведением моей матери и событиями в семье.

Когда сессия подошла к концу и пришло время покидать убежище ее кабинета, меня переполняли одновременно облегчение и чувство вины. Облегчение от того, что я смогла сохранить свою тайну, и вина, что не была честна с единственным человеком, пытавшимся мне помочь.

Но я не была готова посмотреть правде в глаза, увидеть ее в ярком свете терапии, понять, что действительно со мной происходит.

Возможно, когда-нибудь я смогу. Тогда я не была в этом уверена.