За несколько дней до Рождества взрослые собрали нас в гостиной. Руби и Джоди хотели обратиться к старшим детям; младшим они велели отойти в угол.

– Мы должны кое о чем вас предупредить, – начала Руби спокойным тоном, от чего все мы сразу заволновались. – Ваши младшие братья и сестры не получат подарков в этом году.

– Мы отучаем их от эгоистичности и избалованности, – добавила Джоди с праведной уверенностью на лице. Мой отец, их молчаливый сторонник, покивал головой.

Я посмотрела на младших. На их лицах были растерянность и разочарование. Рождество должно быть волшебным временем, настоящим праздником для малышей. Такое наказание казалось мне жестоким и несправедливым.

– Кроме того, – продолжала Джоди набирающим силу голосом, – они должны спрашивать разрешения, прежде чем заговорить с вами. Если они перебивают, вы должны делать им замечание. Это не обсуждается. Мы должны выступить единым фронтом, если хотим скорректировать их поведение.

– Если они ничего не получат, то и нам не надо, – заявила я, дрожа от гнева. – Не будем же мы разворачивать подарки, пока они смотрят на нас с пустыми руками.

Джоди прищурилась.

– Шари, твой дискомфорт – наглядное доказательство того, что их действия влияют на тебя, – сказала она осуждающе.

– Именно так, – ответила я твердо.

– Ты хочешь, чтобы твои братья и сестры были избалованными? Ты понимаешь, какие страдания такое воспитание принесет им в дальнейшей жизни?

Как обычно, Джоди старалась внушить мне чувство вины.

Несколько дней спустя, на утро Рождества, 8 + 1 Пассажир собрались под елкой, чтобы распаковать подарки. В этом году их было заметно меньше обычного. И все мы знали почему.

– Ну а теперь открывайте подарки: тем самым вы сделаете младшим детям подарок гораздо более ценный. Преподадите урок, который будет служить им долгие годы, – объявила Руби.

Как старшая сестра я отчаянно хотела защитить младших. Но стоя там, перед Руби и Джоди, объединившимися в их взрослой власти, я чувствовала себя крошечной букашкой. Бессильной и бесполезной.

Мы открыли рождественские подарки; двое младших детей смотрели на нас молча, с широко распахнутыми глазами. Когда клочья оберточной бумаги легли на пол, Джоди сладким голосом обратилась к ним:

– Уберите здесь.

Пока младшие безмолвно собирали обрывки, Джоди с довольным лицом читала им нотации.

– Детям не положено волшебное детство, – повторяла она ядовито. – Вы не можете рассчитывать на любовь и подарки. У многих людей нет совсем ничего.

У меня внутри закипал праведный гнев, жадно искавший выхода. Как я такое допустила? Я же должна быть их опорой, их ангелом-хранителем! Вместо этого я оказалась молчаливой наблюдательницей – не лучше моего бессловесного, вечно кивающего отца.

Голос Вдовы из Наву раздавался у меня в голове: «Сожги тут все дотла, Шари!» Я и сама этого хотела. Я всегда чувствовала себя так, будто у меня на груди приколот невидимый значок «Защитница», и старалась ему соответствовать. Но как я могла быть для младших островком безопасности, если сама тонула в том же море?

Вскоре после Нового года я вернулась в колледж, увозя с собой чувство вины выжившего. Разбирая вещи в комнате общежития, я осознала, что бросила своих братьев и сестер в условиях эмоционального апокалипсиса. Я уцепилась за спасательный круг, а те, кто во мне так нуждался, остались одни в бурных водах.

С неделю я мучилась угрызениями совести, пока сообщение от Кевина не возвестило о появлении спасительной земли на горизонте: «Джоди стало лучше. Она переезжает обратно в Айвинс».

Поколебавшись секунду, я напечатала ответ: «Как мама к этому относится?»

«Грустит, что Джоди уезжает, хочет, чтобы она осталась. Но Джоди говорит, что готова вернуться домой».

Я представила реакцию Руби: внешне она изображает верную подругу, лишь бы не показать, как отчаянно нуждается в присутствии Джоди. Та стала для нее отравленным источником уверенности в себе, кривым зеркалом ее самооценки. Теперь, когда между ними лягут четыре часа езды через пустыню, что заполнит дыру у нее внутри?

По спине побежали мурашки, когда я поняла, что наиболее вероятный ответ – мы. Ее дети. Она будет выливать на нас свои чувства, как делала всегда. Судя по тому, как она вела себя в Рождество, напитавшись поддержкой Джоди, я представляла, насколько хуже все может стать. Я волновалась за младших детей, еще не способных давать ей отпор.

Тем не менее во мне теплилась искра надежды. Может быть, эта сепарация запустит изменения, нужда в которых давно назрела? Если Кевин согласится присматривать за младшими детьми, Руби, возможно, станет проводить больше времени в Айвинсе с Джоди, дав нам всем дышать?

В этом случае отъезд Джоди – самое лучшее, что могло с нами произойти. Я стану чаще заглядывать домой, буду проводить время с братьями и сестрами, не задыхаясь от присутствия Руби. И, если повезет, смогу избавиться от Дерека.

В физическом плане отношения между нами зашли очень далеко. Он говорил, что готовит меня к браку. Показывает мне, что я должна буду делать, чтобы угодить будущему мужу.

«Ни в коем случае не до конца», – настаивал он, как будто это оправдывало его действия. Но он заставлял меня делать все остальное, что, по его словам, должна делать жена, если хочет, чтобы ее муж был доволен.

– Твой муж будет очень разочарован в вашу брачную ночь, если тебе не понравится, когда он вот так тебя потрогает, – говорил он. – Видишь, как ты вздрагиваешь, когда я это делаю? Ты же не хочешь так же вести себя с мужем, правда?

– Нет, ты прав, – отвечала я, убеждая себя, что это нечто вроде терапии, которая должна помочь мне справиться с внутренними проблемами и стать хорошей женой.

Я старалась делать вид, что ничего особенного не происходит. Держала свои чувства под спудом, загоняла их глубоко внутрь. Но медленно, постепенно мой мир начинал меркнуть. Депрессия снова навалилась на меня, и внезапно стало на все наплевать – кроме разве что домашних заданий и заботы о том, чтобы Дерек остался мной доволен.

«Как проходит день?»

«Чем сегодня занимаешься?»

«С кем ты сейчас?»

«Ау?»

«Скучаю по тебе».

Он буквально засыпал меня сообщениями – каждые пятнадцать минут, как по часам.

– Я хочу быть уверен, что ты в безопасности, Шари, – сказал он как-то раз. – Давай ты будешь делиться со мной геолокацией – просто на всякий случай. Я же знаю, что ты совсем одна.

Я не была одна. У меня были друзья, Кевин практически каждый день находился в кампусе. Но я так нуждалась в отеческом внимании, в знаках того, что хоть кому-то есть до меня дело, что согласилась делиться с ним геолокацией своего айфона. Очень скоро Дерек превратился в Большого Брата. Теперь он отслеживал каждый мой шаг и набрасывался с упреками за любое отклонение от обычных маршрутов. Вечеринка? Забудь об этом. Парни? Ни в коем случае. Мгновение спокойствия? И думать не смей.

Он взял со мной новый тон, полный желания и страсти. Читая его сообщения, я с трудом подавляла тошноту. Они заставили меня столкнуться с реальностью: стало ясно, что именно во мне его интересует. Но даже тогда я придумывала оправдания и пребывала в отрицании. Я не могла отказаться от него. С одной стороны, повышенное внимание Дерека доставляло мне дискомфорт. С другой, это была единственная форма поддержки, которой я располагала в своем смятенном мире. Это противоречие разрывало меня на части, парализуя и лишая способности действовать.

«Он единственная защита, которая у меня есть, – повторяла я словно мантру, хотя часть меня кричала, что эта “защита” дается мне страшной ценой. – Без него я останусь совсем одна». Правда витала где-то на грани осознания, слишком ужасная, чтобы ее принять. Оборвать связи с Дереком означало столкнуться с миром, где у меня нет ни одного союзника. Поэтому я продолжала разрываться между отвращением и отчаянной нуждой, не в силах освободиться.

Чем сильнее Дерек на меня влиял, тем больше я закрывалась от других. Я стала замкнутой, нелюдимой. Перестала ходить в столовую, боясь наткнуться на кого-нибудь, кто станет задавать вопросы, на которые я не смогу ответить. Отдалилась от соседок, вышла из всех студенческих клубов, свела свою социальную жизнь к нулю. Под глазами у меня залегли темные круги, и я превратилась в призрака былой девушки, бледную тень с пустыми зрачками, вздрагивавшую от каждого звонка телефона.

Иногда я уже заносила пальцы над экраном, зная, что должна сказать…

«Дерек, мне очень жаль, но так больше продолжаться не может. Я не твоя кукла. Не твой питомец, не игрушка, не вещь. Я человек и принадлежу только себе».

А потом я удаляла сообщение, слово за словом. Легче было молчать и таиться, чем сказать то, что его расстроит.