В том же месяце, когда я пошла в новую школу (сентябрь 2017 года), Руби совершила грандиозный прорыв: количество ее подписчиков превысило миллион после двух с половиной лет с момента запуска канала. Я помню тот день, потому что лежала в постели больная – то ли с ангиной, то ли с мононуклеозом, – когда услышала через закрытую дверь знакомый «блогерский голос» Руби.

– Шари, дорогая? – позвала она меня тоном слаще сахарина. – Тебя вырвало? Горло при этом болело?

– Да, – простонала я. В горле саднило, будто я наелась битого стекла. Я знала, что она снимает, – поняла по ее тону. «Забудь про куриный суп и теплый компресс, мам, – подумала я. – Что мне сейчас нужно, так это камера, чтобы снять, как меня выворачивает в ведро».

Я услышала, как Руби щебечет, обращаясь к зрителям в полном восторге:

– Доброе утро, пассажиры! Сегодня замечательный день. Сумасшедший день. Во-первых, мы приближаемся к миллиону подписчиков. Во-вторых, Шари себя не очень хорошо чувствует. Я сейчас повезу ее к врачу, чтобы проверить, не ангина ли это.

Она снимала весь день, пока мы ездили по делам, и ее глаза вечно бегали между дорогой и телефоном, где количество подписчиков стремительно подходило к заветному числу: 998 тысяч, 999 тысяч… Когда дошло до миллиона, она съехала на обочину, переполненная эмоциями, и торжествующе обратилась к зрителям:

– Потрясающе! Достигнуть миллиона, занимаясь самыми обычными вещами. Вот в чем материнская сила! – у Руби в голове покупка сыра для Чеда, отправка моей посылки, сопровождение меня к врачу были ее суперспособностями. Повседневные дела построили для нее империю. Миллион подписчиков, набранных в поездках за покупками.

Видео застало меня в отделении «Скорой помощи». Слабую и измученную. Я попыталась улыбнуться в камеру. Годы подготовки научили меня всегда улыбаться, всегда поддакивать Руби, как бы отвратительно я себя ни чувствовала: в тот момент, кажется, у меня была температура под 39. Но в кои-то веки Руби требовалась не улыбка.

– Ты не должна улыбаться, когда находишься в больнице, Шари! – скомандовала Руби голосом одновременно игривым и угрожающим. – Ты должна выглядеть так, будто лежишь на смертном одре.

Я сразу же послушалась, изображая смерть с налетом театральности, которую, я знала, Руби одобрит. Любой каприз, только попросите.

И, кстати, у меня оказалась не ангина, а мононуклеоз, болезнь поцелуев. Не то чтобы я много целовалась, если уж быть честной. На самом деле – не целовалась вообще, хотя у меня было что-то вроде романа. С одним парнем по имени Марк, с которым я познакомилась незадолго до перевода в новую школу. Наши отношения, если их можно так назвать, были образчиком подростковой неловкости и осложнений, связанных с взрослением у всех на виду.

Мы с Марком начали переглядываться в восьмом классе, сразу после того, как с Джейком все осложнилось. Что-то в том поцелуе с Джейком… как будто повернуло во мне выключатель. От «никогда-преникогда» я вдруг резко перешла к стадии «боже, это прикольно».

Тот период я для себя называла «свиданиями без обязательств». О глубокой эмоциональной связи или начале новых отношений речь не шла: это было время исследований и открытий, как самой себя, так и целого нового мира поцелуев, который ранее был для меня недоступен. Это было весело – узнать, что мальчишки на вкус все-таки не похожи на лягушек.

За то время я поцеловалась с четырьмя или пятью мальчиками. Что-то вроде «поцелуйного марафона», который для меня, выросшей в религиозной среде, был маленьким личным бунтом против жестких правил, так долго управлявших моей жизнью.

Церковь СПД учит, что наши физические тела – дар Господа, требующий уважительного и благодарного отношения, и целомудрие долгое время считалось главной ценностью нашей веры, а основным принципом было то, что в сексуальные отношения могут вступить только женатые мужчина и женщина. Нельзя даже лечь сверху на кого-то, не являющегося твоим супругом или супругой, и мы обязаны избегать «страстных поцелуев» до брака.

Упс!

Однако через некоторое время я стала замечать разницу между физической и эмоциональной близостью. Те свидания были веселыми и забавными, но в них отсутствовала глубокая эмоциональная связь, которую я испытывала с Джейком. А ведь именно к ней я стремилась. Мне нужен был кто-то, кто мне по-настоящему понравится. Тот, кто захочет не только поцелуев. Я хотела настоящей привязанности – когда вы в один момент тянетесь за последним куском пиццы.

Тут-то на сцене и появился Марк. Он очень мне нравился. И он вообще не интересовался поцелуями, что помогало мне усмирить чувство вины за мой маленький поцелуйный забег.

Мы с Марком постоянно ходили на свидания, хотя никогда не сказали бы вслух, что встречаемся. Да и называть его моим бойфрендом было бы преувеличением. Он никогда не держал меня за руку и был ужасно неловким, когда доходило до объятий, не говоря уж о поцелуе. Это была, скорее, подростковая дружба, нежели роман, и мы походили на двух неловких пингвинов, ковыляющих бок о бок, иногда сталкиваясь, но пока не сообразивших, как привалиться друг к другу, чтобы стало теплее. Конечно, это не мешало Руби капитализировать наши отношения ради просмотров.

«Возлюбленный Шари» или «Бойфренд Шари» были названиями-кликбейтами, хоть и не соответствовали правилам нашей семьи насчет запрета на парней до шестнадцати лет.

В любом случае, наш подростковый платонический роман был ужасно милым, как я понимаю сейчас, оглядываясь назад. Что-то вроде ромкома, только без романтики и с двойной дозой комедии.

Лыжи всегда были в нашей семье любимым зимним видом спорта. Чед зимой регулярно ездил кататься: он гонял по свежевыпавшему снегу с легкостью человека, родившегося с лыжами на ногах. Кевин, тоже с детства знакомый с этим спортом, чувствовал себя на горном склоне не хуже моего брата. А что же я? Мне хотелось отличаться от остальных, и я выбрала сноуборд.

Как правило, мы ездили в Сноубэзин, мой любимый городок из впечатляющего разнообразия лыжных курортов в Юте. До него было около часа езды – достаточно близко, чтобы прокатиться без ночевки, и достаточно далеко, чтобы походить на настоящее путешествие. Рано утром мы все забирались в автомобиль, томясь от предвкушения, пока он вез нас вверх по горным дорогам.

Это не были традиционные зимние каникулы с уютными шале и потрескивающим огнем в камине. Наши поездки были в духе «проснись и пой, накатайся от души и к ужину будь дома». Но в них все равно было нечто особенное – дух приключений и свободы, обычно отсутствующий в наших четко структурированных жизнях.

Помню, как впервые встала на сноуборд на вершине настоящей трассы. Мир оттуда выглядел совсем другим: огромным, белым, полным возможностей. Пока я шатко сползала вниз по склону, падая и поднимаясь, я чувствовала себя независимой. Да, я больше времени провела в горизонтальном, чем в вертикальном положении. Чед и Кевин проносились мимо меня, осыпая снегом и непрошеными советами вроде «Просто поднимайся!», как будто я сама хотела валяться перевернутой черепашкой. Но мне было все равно: этот спорт я выбрала сама и занималась не тем, чем остальные члены семьи.

Я решила, что хочу снять видео, вдохновленное этим чувством, для моего канала. Оно называлось «Шари участвует в Олимпиаде» – пародия на Олимпийские игры у нас на заднем дворе.

Я здорово повеселилась, пока его снимала. На земле лежало немного снега, но видна была трава – никакой «зимней сказки», скорее «последние дни снеговика». Кевин помог мне со съемками; ролик начинается с вопроса, который я задаю ему:

– Мы можем сегодня поехать покататься на сноуборде?

Кевин отвечает:

– О, я не думаю.

Тогда я говорю:

– Ладно, у меня есть идея, – дальше я надеваю амуницию для сноуборда и выхожу на улицу, где камера показывает мою импровизированную олимпийскую полосу препятствий с хаф-пайпом[9], который я сделала из обломка дренажной трубы.

Я прыгаю на него на сноуборде, и труба рассыпается на осколки. Вот тебе и прочность! Еще я прыгаю на трамплин – с тем же смехотворным результатом. Представьте себе кота на пого-стике[10], только еще сильней раскачивающегося. К концу на мне было больше синяков, чем на сливах в оброненном пакете, – но, черт подери, это шоу-бизнес!

Я с удовольствием смонтировала то видео, добавив внизу баннер «Шари Франке из Юты. Никогда раньше не соревновалась». В конце я прифотошопила себе на грудь золотую медаль. Ролик был дурацкий и плохо снятый, из тех, от которых преподаватели киноинститутов просыпаются в холодном поту. Большого количества просмотров он не набрал, но мне было плевать. Мне понравилось просто дурачиться и быть собой. Это видео стало моим «опус магнум», моим «Гражданином Кейном».

К тому моменту я уже неплохо освоила видеоблогинг. Я смотрела много обучающих роликов на YouTube и превратилась в маленького Спилберга сельских пустошей. Мое орудие труда? Камера Canon G7 X, священный Грааль блогеров того времени. Для съемок я либо ставила ее на штатив, либо держала сама – в зависимости от того, хотелось ли мне сделать ролик профессиональнее или придать ощущение, будто его снимали во время землетрясения.

Для видео с вопросами и ответами я садилась на диван. Хотя у меня было правильное освещение, я еще не очень умела им пользоваться. В рубрике «Вопросы и ответы» я касалась тем вроде учебы в школе и моей повседневной жизни. Мой канал был разноплановым – вроде канала Дисней, но с худшим освещением и неловкими паузами. Количество моих подписчиков росло, из чего я делала вывод, что людям нравятся мои ролики. Даже дурацкие.

Утром моего пятнадцатого дня рождения Руби подарила мне новый штатив – идеальный подарок для создателя контента. Конечно, она сняла распаковку. Теперь, когда аудитория «8 Пассажиров» приближалась к двум миллионам, никакой праздник или личное событие не могли остаться не запечатленными для видео.

– Ух ты, мам, классно! – восклицала я, сочетая искреннюю благодарность с актерской игрой. – Большое тебе спасибо!

– Пожалуйста! – Руби широко улыбнулась, обращаясь в камеру. – А теперь: зачем Шари новое оборудование?

– Потому что у меня есть канал! – выпалила я поспешно. Я запустила его какое-то время назад и хотела набирать подписчиков естественным образом, но тогда мы решили об этом не упоминать.

Улыбка застыла у Руби на лице.

– Да, у нее уже почти сто тысяч подписчиков, так что обратите на нее внимание! Она добилась этого сама. Я ни разу ее не прорекламировала, ни в одной из социальных сетей.

– Значит, я могу дать ссылку на «8 Пассажиров» у себя в профиле? – спросила я, чувствуя себя Оливером Твистом, просящим больше каши.

– Да! – воскликнула Руби. – С днем рождения, Шари! – вот так неожиданно исполнилась моя мечта.

Я знала, что реклама принесет новую волну подписчиков, а ссылка на «8 Пассажиров» сулила мне целое цунами трафика. Я как будто сама преодолела важный порог: заслужила одобрение матери, хотя и утвердилась в глазах подписчиков как маленькая копия Руби, а не самостоятельный человек.

Когда Руби запостила видео, мои показатели ожидаемо взлетели – теперь я зарабатывала по несколько тысяч долларов в месяц. В валюте тинейджеров это приблизительно… миллион фраппучино! К сожалению, у меня пока не было к ним доступа: мама завела счет на свое имя, потому что я была еще несовершеннолетней.

– Кстати, – заметила она вскользь как-то раз, спустя несколько месяцев после того, как я начала зарабатывать, – я беру у тебя десять процентов за управление счетом.

Я кивнула, не совсем поняв этот принцип «материнского налогообложения».

– Что ты имеешь в виду?

– Ты правда думаешь, что запустила бы канал на YouTube, тем более успешный, без моей помощи? Ты моя должница, Шари! Бизнес есть бизнес.

У меня сжалось сердце. С одной стороны, мама была права: ее влияние определенно способствовало появлению канала. С другой, она вроде как наживалась на моем тяжком труде. Но, как обычно, что я могла поделать? Ничего.

Я сегодня говорила с нашим учителем, мистером Хеймондом. Я спросила его, как улучшить отношения с родителями. Он знает, что я не могу искренне разговаривать с ними. Он сказал, что мне надо попробовать объяснить маме, что я хочу более откровенных отношений. Он был добр и проявил понимание, и он правда слушал, что я говорила. Теперь я завидую детям мистера Хеймонда, потому что хотела бы иметь такого отца.

Как-то после уроков я задержалась в классе мистера Хеймонда. Что-то в его спокойствии внушало мне ощущение безопасности. Я сама не заметила, как жалобы полились из моей груди: целый поток давно скрываемой боли и разочарования в жизни с Руби. Я говорила, какой злой и холодной она бывает и как реальность разительно отличается от того, что она показывает миру. Я никогда ни с кем не была настолько честна относительно своих чувств к матери – даже с моим прежним психотерапевтом.

Пока я говорила, выражение лица мистера Хеймонда менялось с вежливого интереса на удивление, а потом – на глубокую озабоченность.

– Шари, – сказал мистер Хеймонд негромко, когда я остановилась перевести дух, – я понятия не имел! Это должно быть для тебя невероятно трудно.

Эти простые слова, это признание моих чувств как будто отперли какой-то замок у меня внутри. Мистер Хеймонд терпеливо слушал, как я изливаю ему душу, ободряюще кивал, и его брови сочувственно хмурились. Он не пытался предлагать поспешные решения и не отрицал моих чувств. Он просто… слушал.

Когда я выходила в тот день из класса, мне было легко, как не бывало уже давно. Мир не изменился – мне предстояло вернуться домой к тем же проблемам и той же тщательно отрежиссированной жизни. Но что-то во мне стало другим. Теперь у меня был союзник, доверенный взрослый, который знал правду про Руби и видел меня – реальную меня, а не ту версию, которая привыкла таить свои чувства.

Чед же становился еще более закрытым, а его клоунское поведение и непослушание вызывали в школе жесткую реакцию. Правила там были строгими, а ему всегда было нелегко держать себя в рамках. Интересно, насколько разными мы росли: если я старалась держать все внутри, Чед был словно бутылка кока-колы, в которую бросили «Ментос», – всегда готовый взорваться. Он походил на природную стихию, постоянно нарушал границы и испытывал терпение взрослых.

Как-то раз на уроке, вероятно, заскучав, Чед решил, что будет очень забавно кинуть в его приятеля через весь класс зернышко попкорна. Классический приемчик Чеда. Вот только прицелился он неточно, и попкорн попал в учительницу. Бум! Первое предупреждение. После трех предупреждений ученика отстраняли от занятий, а потом исключали. На этом минном поле, не терпящем малейших отступлений, Чед прыгал в классики среди противопехотных мин.

Хватило еще пары проступков – каждый более сумасшедший, чем предыдущий, – чтобы Чед оказался по ту сторону школьных ворот с бумагами об исключении в руке. Лица моих родителей, когда они узнали новость… я никогда их не забуду. Смесь ярости, разочарования и глубокой усталости сделала их как будто старше на десяток лет.

Но на этом история не закончилась. В августе 2018 года Чед едва не сорвал наши грандиозные семейные каникулы-коллаборацию – тщательно спланированную поездку в парк «Юниверсал студиос», наш самый большой контракт на тот момент.

Наше расписание было составлено с точностью военной операции, и каждый эпизод съемок был распланирован до доли секунды.

Я живо помню, как мы сидели в машине, когда Руби сказала, что у нее есть план:

– Мы разведем ужасную грязь, чтобы показать, как хорошо работают Wet Ones.

Мы постарались на славу: мармеладные мишки на окнах, повсюду слайм, шоколад у всех на лицах. Все, чтобы продемонстрировать эффективность Wet Ones – средств для уборки от популярного бренда.

Все шло прекрасно. Пока не вмешался Чед.

Парк специально для нас открыли очень рано, что само по себе почти невероятно; так мы могли снять прогулку по пустой территории. Но пока Руби выполняла условия контракта, снимая заставку перед знаменитым земным шаром, Чед вел себя, по ее выражению, «как полное дерьмо», изображая гаргулью, страдающую запором, и портя ее тщательно выстроенный контент-план. Картинный семейный ролик, о котором мечтала Руби, превращался в видео-розыгрыш, поэтому она приказала Чеду сидеть в номере отеля, пока мы будем наслаждаться парком.

Чед, вечно бунтовавший, не собирался подчиняться ее запрету. Он выбрался из номера, сел в такси, каким-то образом убедил охранника пропустить его на территорию и отлично провел время.

Когда мы вернулись в отель, его в номере не было. Какое-то время мы понятия не имели, где он. Это стало для моих родителей последней каплей. В глазах Руби и Кевина Чед превратился чуть ли не в малолетнего правонарушителя, сломанного робота, и его требовалось срочно перепрограммировать.

Они уже раньше думали отправить Чеда в Военную академию Вест-Поинт и таскали по психиатрам, добиваясь диагноза – какого-нибудь официально подтвержденного ярлыка, чтобы оправдывать его хулиганство. К их разочарованию, большинство врачей говорили, что Чед – на тот момент четырнадцатилетний – слишком юн, чтобы делать заключение о патологии. Не говоря уже о том, что обычно у этих специалистов он вел себя паинькой. Чед прекрасно умел манипулировать людьми – взросление под камерой оказалось идеальным способом научиться пускать другим пыль в глаза.

Оглядываясь назад, могу сказать, что родителям, видимо, надо было просто дать Чеду время и пространство, в которых он нуждался, чтобы расти. Подростки любят кривляться – это их свойство по определению. Но нет, Руби и Кевин не могли остановиться на таком простом решении. Они удвоили усилия, решительнее, чем когда-либо, настроенные найти Чедо-заклинателя, кого-нибудь достаточно агрессивного, чтобы пробиться сквозь его защиту. Они считали своей миссией отыскать того, кто взломает его код и перепрограммирует Чеда по их усмотрению, – и так в нашей жизни появилось чудовище.

Чудовище, маскирующееся под профессионального психолога, вооруженное натянутой улыбкой и разумом, полным психологических военных тактик.

Чудовище, которое разглядело тьму у моей матери внутри и стало подпитывать и взращивать ее, пока она не перекрыла весь свет.

Чудовище по имени Джоди Хильдебрандт.