После панической атаки в душе Кевину, наконец, удалось убедить Руби, что мне нужна психотерапия. Я начала ходить на нее раз в неделю, и, хотя мне нравилась терапевт, доктор Уинтерс, я долго избегала правды, боясь произнести имя Руби. Вдруг она прознает, что мы обсуждаем?

– Как ты себя сегодня чувствуешь, Шари? – спрашивала доктор Уинтерс, когда я усаживалась в огромное кресло, чертя пальцами невидимые узоры на подлокотнике.

– Я… вроде бы нормально.

Она слегка наклонялась вперед.

– Просто нормально?

Лицо Руби вставало у меня перед глазами. Я судорожно сглатывала.

– У меня опять проблемы со сном, – признавалась я. Безопасная тема для начала.

– Можешь рассказать подробнее?

Я смотрела на свои руки.

– Понимаете… эта тяжесть… на моей груди. Она все время там.

– А когда ты впервые ее заметила?

– Не знаю. Давно, кажется.

Доктор Уинтерс кивала, что-то записывая в блокнот.

– Шари, помнишь, о чем мы говорили? Здесь ты в безопасности.

– Да, конечно.

Тем не менее я кружила возле своей боли, не затрагивая ее причин. Я говорила о тревожности, о бессонных ночах, о своей потерянности. Но никогда о Руби. Никогда о камерах. Никогда о том, что наш дом превратился в большую соковыжималку. Кабинет доктора Уинтерс, оформленный в успокаивающих бежевых тонах, с приглушенным освещением, казался мне раем. И все равно долгое время я инстинктивно возводила вокруг себя барьеры каждый раз, оказываясь там.

Однако постепенно я начала раскрываться. Слова, которые я никогда не осмеливалась произнести, стали вырываться наружу.

– Иногда я вижу, как мимо проезжают машины, и думаю, что могла бы просто выбежать перед ними… – призналась я однажды.

– Как тебе кажется, ты могла бы рассказать семье об этих своих чувствах? – мягко спросила она.

Я усмехнулась – так горько, что удивилась сама себе.

– Нет. Не думаю.

– Почему?

Я замерла. Снова лицо Руби перед моими глазами… Я покачала головой.

– Просто… не могу.

Одна сессия запомнилась мне особенно. Я, наконец-то, набралась храбрости рассказать доктору Уинтерс то, что долгие годы ото всех таила.

– Мне не нравится играть на фортепиано, – призналась я почти шепотом. – Мама с пяти лет заставляет меня заниматься, и уроки с ней для меня – огромный источник стресса.

С моего согласия терапевт пригласила Руби, которая дожидалась в коридоре, присоединиться к нашей сессии.

– Шари, можешь повторить маме то, что сейчас сказала мне? – мягко предложила она.

Я сделала глубокий вдох, не глядя Руби в лицо.

– Я больше не хочу играть на фортепиано, – сказала я, готовясь получить отпор.

Вместо этого Руби просто сказала:

– Хорошо, Шари. Тебе больше не надо играть. И мы не станем обсуждать это, никогда.

Меня охватила странная смесь облегчения с подозрением. Я одержала колоссальную победу, но мгновенное согласие Руби казалось каким-то равнодушным.

Мы молча доехали до дома, и я сразу поднялась к себе в комнату, где жила с нашей самой младшей сестрой. Она сама начала по вечерам приходить ко мне и проситься поспать вместе, что я находила милым. Потом это вошло в привычку, и я ничего не имела против. Хотя это и означало, что мне надо укладываться очень тихо, ведь сестра ложилась раньше меня.

Мы спали на моей огромной двуспальной кровати, я с одной стороны, а она с другой, и я часто читала ей, чтобы она заснула. Но, честно говоря, я нуждалась в ней больше, чем она во мне. Она была моим снотворным, моим ночным ангелом. Рядом с ней я почему-то чувствовала себя в безопасности. Как будто что-то в ней удерживало демонов на расстоянии.

Обычно она укладывалась гораздо раньше, чем я, но в тот вечер она подоткнула мне одеяло, когда я забралась под него. Я была признательна этому маленькому ангелу-хранителю за ее присутствие. С ней долгие темные ночи не казались такими одинокими.

Я все чаще замыкаюсь в себе. Я ничего не могу с этим поделать, хотя мое молчание сильно волнует маму. Ей кажется, что когда я замолкаю, то плохо про нее думаю. По правде, я замолкаю, потому что бесконечно и бесповоротно ненавижу себя, и так продолжается уже некоторое время. Она не знает, что я сегодня целый час проплакала в постели. Что я испытываю отвращение, глядя в зеркало. Что я изо всех сил стараюсь держаться. Мне помогает одна мысль: мой последний день будет не самым худшим.

Я сделала на камеру счастливое лицо, когда Руби объявила о моем переводе в новую школу подписчикам «8 Пассажиров». Чед, стоявший рядом со мной, явно был недоволен, что старшая сестра будет учиться с ним вместе. Я почти чувствовала волны его возмущения от перспективы, что я вторгнусь на его территорию. К тому времени он в совершенстве овладел техникой пассивно-агрессивного закатывания глаз и мастерски ее использовал.

Решительно настроенная начать с чистого листа, хоть сердце у меня и болело по привычной школе, я придумала стратегию: с головой погрузиться в занятия, читать хорошие книги и искать утешения в сфере идей. Это был защитный механизм, способ построить стены вокруг моего сердца с помощью знаний и отличной учебы.

– Какой у тебя первый урок? – спросил меня Чед, уже двенадцатилетний, когда мы вдвоем шли по школьному коридору.

– Английский, – ответила я. – Мы сегодня начинаем «Властелина колец».

В его глазах блеснула искра интереса, но он сразу же пренебрежительно усмехнулся.

– Фигня! – бросил Чед, правда, беззлобно.

Со стороны мы казались очень разными: я была полностью сосредоточена на учебе, а Чед, перспективный спортсмен, уже сделал себе имя на футбольном поле, поставив несколько рекордов в стометровых рывках. В будущем ему светила спортивная стипендия. Полная противоположность замкнутой, погруженной в книги старшей сестры, тонущей в депрессии. Тем не менее между нами всегда была связь – общее понимание абсурда, царившего у нас дома.

Чед покосился на группку спортсменов, толкавшихся у водяного фонтанчика. Их задиристый смех эхом отдавался от бетонных стен. Чед с приятелями были школьными клоунами: носились по коридорам как Наруто – герой аниме, – вытянув руки за собой, словно их преследовали призраки предков. Я вечно разрывалась между неловкостью и ворчливым восхищением способностью Чеда быть таким беззаботным.

– Увидимся позже, сестренка, – сказал он, помахав рукой приятелям, прежде чем нырнуть в толпу.

Я смотрела, как он уходит, чуть заметно улыбаясь брату вслед. Увидимся на той стороне, Чед. И будь осторожней при переходе.

Я вошла в кабинет английского и села на место вместе со звонком. Учитель раздал нам потрепанные экземпляры «Братства кольца». У меня по спине побежал холодок предвкушения. Я видела фильмы, но книгу не читала. В мире Толкина было нечто привлекавшее меня, даже когда я была ребенком.

Склонившись над страницами, я впервые за долгое время ощутила прилив восторга. Мир, который создал Толкин, с причудливым переплетением добра и зла, на глубинном уровне очень меня трогал. Бегство в мир, где даже самые мелкие и безобидные существа могли изменять ход истории, было каким-то до странности успокаивающим.

На уроке мы обсуждали, в каких персонажах прослеживается сходство с образом Христа; как хоббиты символизируют чистоту детства, любовь к простым радостям природы, игр, пищи и приятельства; как врожденное добродушие помогает им донести кольцо до цели, не поддавшись его чарам. Мне больше всего нравился Сэм – очаровательный душечка-хоббит, похожий на булку с корицей, такой преданный душой, слишком чистый для этого мира. Я бы очень хотела иметь друга как он.

– Ну, Шари, – сказал учитель, устремив на меня пристальный взгляд. – Что, по-твоему, символизирует кольцо?

– Я думаю… – начала я, и мой голос дрогнул, но потом обрел силу. – Я думаю, оно символизирует двойственность внутри каждого из нас. Нашу способность как на великое добро, так и на великое зло.

– Очень хорошо, Шари. Можешь развить свою мысль?

Класс затих, все глаза были устремлены на меня, новенькую. Слова хлынули потоком:

– Ну просто… кольцо само по себе не доброе и не злое, правда же? Главное, что мы решаем с ним сделать, – я сделала паузу; сердце стремительно колотилось в груди. – Посмотрите, как кольцо портит Голлума… Думаю, это предупреждение. Толкин напоминает, что нельзя позволять эгоизму поглотить тебя, иначе ты забудешь о том, что действительно важно.

Пока я говорила, у меня перед мысленным взором стояла Руби. То, как на нее повлияли социальные сети. Объектив ее айфона, превратившийся в Саурона – гигантское всевидящее око судьбы, охваченное огнем.

Учитель кивнул, задумчиво нахмурив брови.

– Шари, если кольцо символизирует нашу способность к злу, к саморазрушению и уничтожению других, то какова противоположность?

– Любовь, – ответила я, произнеся это слово более веско, чем собиралась. – Доброта. Та связь между Сэмом и Фродо, которая выдерживает все испытания.

Любовь, о которой я мечтаю, но так редко чувствую дома.

Я уставилась в книгу, вся покраснев. Мне было неловко, будто я слишком разоткровенничалась. Но когда я подняла голову, учитель улыбался.

– Да, Шари, я думаю, сам Толкин оценил бы такой комментарий, – сказал он.

Как только в тот день закончились уроки, я помчалась домой: вечером предстояла сессия с доктором Уинтерс, и я хотела успеть по-быстрому поужинать, потому что мне тяжело было раскрывать душу на голодный желудок.

Я до половины опустошила тарелку наскоро приготовленной пасты, когда в кухню вошла Руби, мягко ступая по линолеуму. Она села рядом со мной, и уголки ее губ поплыли вверх в странноватой улыбке.

– Что такое, мам? – спросила я, держа вилку в воздухе.

– Отличные новости, дорогая, – прощебетала Руби голоском сладким, как сироп. – Сегодня я переговорила с доктором Уинтерс, и она считает, что с тобой все в порядке. Она не хочет, чтобы мы понапрасну тратились на бесполезные сеансы. Так что тебе не надо есть так быстро: сегодня терапии не будет.

Я с трудом сглотнула, пытаясь осмыслить ее слова.

– Мам, – заговорила я почти шепотом, – она правда считает, что я в порядке?

Я ведь совсем недавно поделилась с ней мыслями о суициде!

– Да, – сказала Руби. Ее глаза сверкали от эмоций, которые мне не удавалось распознать. – С тобой все хорошо. Ты не встречаешься с Джейком, у тебя нет смартфона – ты в полном порядке.

– Это потому, что я отказалось от пианино, мам? Ты разозлилась из-за того, как это произошло? Поэтому я больше не могу ходить на терапию?

– Вовсе нет. Никакой терапии – распоряжение доктора.

Я ничего не понимала. Мне требовалось больше времени. Я делала успехи, потихоньку приближаясь к тому, что казалось мне выздоровлением.

– Мам, я бы хотела продолжать, если можно, – сказала я, отодвигая тарелку.

Улыбка Руби на секунду покривилась.

– Послушай меня, Шари. Доктор считает, что ты полностью здоровая девочка с – как бы это сказать – чересчур живым воображением.

– Погоди, она сказала, что я все это выдумываю?

– Мамина маленькая королева драмы добивается внимания, – сказала Руби и взлохматила мне волосы. Я поморщилась, но она сделала вид, что не замечает.

Я не поверила ей. Не может быть, чтобы мой терапевт – единственный человек, которому, мне казалось, я могу доверять, – сказала матери, что я надумываю проблемы. Но лгала ли Руби или доктор Уинтерс меня предала – результат был один. Мой маленький эксперимент с терапией закончился. В этой семье единственной безопасной эмоцией было отсутствие эмоций вообще.