Улицы просто вымерли. Не притихли, а именно вымерли. Всюду валялись обескровленные и выпотрошенные тушки кошек, собак, кур и свиней, кучи перьев и костей отмечали места, где бог сбивал с неба птиц. На земле валялись даже крошечные иссохшие трупики мух и жуков. Натэр не оставил после себя ничего живого. Я услышал вопль и поплелся назад тем же путем, который прошел с кристаллом, в смутной надежде найти выживших под обломками разрушенных зданий. Улица была усыпана разрозненными останками воинов Скаллгрима – тут обрывки волос и скальпа, там палец, и везде куски разбитых доспехов и обломки оказавшегося бесполезным оружия.

Направившись на звуки, я обнаружил, что Харальт еще жив – если можно так назвать его состояние. Его тело, холмик искореженной плоти, булькало и хрипело, разум превратился в выжженные руины. Когда я приблизился, Харальт жалобно замяукал, звуки исходили из раны в остатках его горла. Мага окружали три оборванных и измазанных кровью скаллгримца, явно из отставших счастливчиков, которым повезло прибыть слишком поздно и не успеть насладиться вниманием Натэра. Они тыкали холмик оружием. Я без колебаний завладел их разумом, и они встали неподвижно, ожидая приказов.

Ничего не говоря, я приблизился к останкам Харальта. Единственный уцелевший глаз молил меня покончить с агонией. Я понимал, что должен передать его Аркануму, но не мог допустить, чтобы он остался жить, даже в вечном страдании. Я чуть было не остановился, подумав, что это слишком быстрый конец за то, что он сделал. Но в случившемся не было настоящей вины Харальта – он был заражен, его контролировали Натэр и тот паразит, скаррабус. Пусть он причинил лично мне много зла, но никто не заслуживает такого. Я поднял брошенный топор скаллгримца и рубанул раз, другой и еще десяток – чтоб наверняка.

Смерть Харальта не была легкой и быстрой. Когда он наконец испустил последний вздох, я не ощутил удовлетворения, как ожидал, учитывая нашу с ним историю. Я испытывал только опустошенность.

В оцепенении я потащился к руинам склада Линаса и шлепнулся на кучу обломков. Три лишенных воли раба следовали за мной. Я молча уставился в пространство. Я думал. Скорбел. Страдал. Казалось, прошли часы. Наконец, услышав приближающиеся шаги, я поднял взгляд.

Сквозь дым и пыль ко мне шли Крандус и Киллиан. Она все еще выглядела полумертвой, но немного окрепла с тех пор, как я в последний раз ее видел.

Три раба-скалллгримца сомкнулись вокруг меня. Каким видит меня архимаг? Враги в качестве охраны, оборванный и помятый, весь в крови бога, засохшей и свежей, и с морем бурлящей внутри украденной силы. Плащ свисает клочьями с плеч, как будто из окровавленной кожи. В придачу где-то в разгар хаоса я потерял правый сапог, а вместе с ним мизинец ноги, осталась только неровная культя. Боли от этого я даже не чувствовал – так, безделица. Когда в твою дверь стучится неотвратимая смерть, потерянный палец – наименьшая из проблем.

Они остановились в десяти шагах от меня, энергия между ними напряженно вибрировала, как готовая вырваться на свободу буря. Одним взмахом руки я велел рабам отступить и с трудом встал.

– Маг Эдрин Бродяга, – утомленно произнес Крандус. – Арканум считает, что твоя сила была использована против населения Сетариса, – он холодно покосился на моих рабов-скаллгримцев. – Подчиняясь закону, я обязан обвинить тебя в древнем преступлении – тирании. Как и в прежние времена, мы не можем оставить в живых мага-поработителя. Признаешь ли ты свою вину?

Я поднял руку и отбросил с лица липкие от засохшей крови волосы. Внутри море магии искушало раненого зверя, который хотел наброситься, хотел нести смерть и разруху врагам. Я слышал вкрадчивый шепот – слова победы и уверенности в собственной силе: я взял трех воинов, а мог бы больше, стоит лишь захотеть. Так трудно было собрать волю в кулак и отогнать подстрекательства. Ведь именно это и сгубило Артху – бог стал прислушиваться к развращающим призывам Червя и действовать, подчиняясь инстинктам, а не здравому смыслу. В конце концов он съехал чересчур далеко по этому скользкому склону и не сумел опять подняться наверх. Он низко пал, а я отказываюсь падать, как он, – тогда пострадает слишком много невинных.

Я потрогал пальцем расшатанный зуб и вправил его на место, в лунку. Пустяки в сравнении с болью в спине. Потом я откашлялся и сплюнул комок кровавой мокроты.

– Да будут боги мне свидетелями, я не тиран, если для вас это слово означает использование силы для порабощения людей, а не ради самозащиты. Что, по-вашему, мне было делать? Дать скаллгримцам порвать меня на куски? – Я кивнул в сторону Киллиан. – Позволить убить канцлера Киллиан?

Мы молча смотрели друг на друга, архимаг внимательно меня изучал. Божественное семя горячо стучало мне в грудь. Моя рука поползла к нему. Оставалось лишь принять его и вознестись, после этого им придется иметь дело с богом-тираном. Ха, вот бы тогда взглянуть на их лица. Червь магии подталкивал меня забрать силу себе, но я устал от этого мира, от боли и смерти, и не в восторге от вечной жизни. Ну, допустим, я бог, а рядом со мной прячется скользкий мерзавец Визант, и убить его нельзя. Натэр говорил о бесконечном долге, и, несмотря ни на что, я не думаю, что он лгал. Мои отношения с долгом не складывались и в лучшие времена. Нет, быть богом – это не для меня. Моя рука бессильно повисла.

Не успел Крандус ответить, как небо вдруг потемнело. Надвинулась машущая крыльями и хрипло кричащая тьма, и стая корвунов слетела на руины, десятки острых как бритвы когтей и железных клювов оказались между мной и Арканумом. Сил тревожиться не осталось. Я усмехнулся – такая она, моя удача, выжить в схватке с Магаш-Морой и Похитителем жизни лишь для того, чтобы меня насмерть заклевали проклятые птицы. Однако они смотрели не на меня – должно быть, вкус моего мяса пришолся не по нраву, – но хлопали крыльями и злобно каркали в сторону Крандуса.

Я взглянул налево, потом направо и пожал плечами:

– Ну, похоже, не все здесь против меня.

Архимаг пристально смотрел не на меня, а на птиц. Его губы дрогнули в улыбке.

– Похоже, что так.

А я думал, он не из тех, кто придает значение суеверным предзнаменованиям. Он с некоторым сомнением кивнул в сторону птиц:

– Мне кажется, это все проясняет. Согласна, канцлер?

Киллиан обмякла:

– Согласна.

– Тогда законность соблюдена, – сказал Крандус. – Маг Эдрин Бродяга признан невиновным.

Я растерялся. И это все? Предъявлено обвинение в тирании, а эти двое отмели его как пустяк?

Киллиан поймала мой взгляд:

– Закон военного времени, Эдрин. Двух членов Внутреннего круга достаточно для вынесения вердикта, обычно правильного.

Все до единого корвуны города с карканьем взмыли в небо и закружили над нашими головами огромной кричащей стаей. Впервые за всю документированную историю огромные птицы рискнули покинуть стены Сетариса. Сквозь дым они понеслись над портом и заливом, преследуя уцелевшие корабли Скаллгрима с волчьими головами, удирающие обратно в море. Это было не просто убийство – настоящая кровавая резня корвунов. Из окон, с крыш, разрушенных улиц и поваленных стен люди смотрели, как корабли окутывает черная смерть. Когда птицы снова взлетели, на палубах не осталось ничего живого.

Крандус бросил взгляд на останки Магаш-Моры, гору мяса, созданную из тел сотен тысяч горожан, и наконец протянул мне руку. Мгновение я смотрел на него, потом пожал ему руку, плоть к плоти. Он, похоже, больше не боялся прикосновений тирана. Я не ожидал от него такого доверия. Архимаг развернулся и двинулся в трудный и долгий путь к Старому городу, чтобы восстановить власть и порядок. Киллиан торопливо обняла меня, прежде чем тоже уйти, и я подумал, что мои прошлые злодеяния и нанесенные мной обиды теперь прощены. Я так понимаю, что спас этот город. Чего еще можно желать?

Возможно, боги, где бы их ни держали, в конце концов вняли мольбе и заступились за меня. И Арканум не так плох, но наделен чересчур большой властью и изрядно заносчив. Они там иногда забывают, каково это – быть простым человеком, как, впрочем, и я.

Люди уже возвращались в квартал и растерянно смотрели на руины своих домов, так что я решил скрыться, заползти в какую-нибудь нору. Я измучен, разбит, и мне нужно побыть одному. Я свернулся клубком в уголке разрушенного дома и провалился в блаженный сон без сновидений, а рабы меня сторожили.

* * *

Я проснулся в какофонии болей и попробовал, привалившись к стенке, облегчить напряжение в поврежденной спине и ребрах. Я находился недалеко от дымящихся руин «Трона и очага», где всего пару дней назад снимал комнату, а казалось, это было давным-давно. В другой жизни. Обгорелые камни еще хранили тепло после вчерашнего ночного пожара. Туман утра и морось погасили огни поменьше, но в десятках мест по всему Нижнему городу еще поднимались вверх столбы черного дыма.

Я был просто развалиной, изможденный, разбитый и обессилевший. Правая рука зудела – я царапал черные точки, но железные осколки Расчленителя вонзились слишком глубоко, их не вытащить. Каждый вдох отдавался болью, и когда кто-то опустился на землю у стены рядом со мной, я едва нашел силы повернуть голову.

Она умирала, и лицо покрывали струпья. Но улыбка Чарры была прекрасна. Я не смог найти слов, достаточно славных и добрых, чтобы описать свои чувства, – я наконец дома, с ней рядом. Ведь, в сущности, Чарра и была моим домом. Моим домом всегда были люди, не место. Она подавила кашель, а потом стерла с губ кровь платком. Мы сидели молча, глядя на людей, снующих по улицам, растерянных и перемазанных сажей. Одни разгребали руины своих домов, надеясь собрать обломки, хоть что-то от прежней жизни, а другие рыдали, обнимая мертвецов, или, оцепенев от шока, сидели и смотрели вдаль. Некоторые вскрикивали от радости и бежали обнять родных и друзей. Большинство напрасно ожидали возвращения близких, зная, что даже тел, скорее всего, не увидят. Большая часть трупов смешана воедино в вонючей туше Магаш-Моры.

– Не могу найти слов, – сказала Чарра.

Я не ответил, да в этом и не было особого смысла. Я даже не мог встретиться с ее взглядом. Она умрет, и совсем скоро.

Чарра вздохнула:

– Не все в жизни хорошо кончается, Бродяга. Я сделала все возможное, чтобы выкарабкаться, но мой путь подходит к концу. По крайней мере, у меня была Лайла и несколько хороших друзей. Я почти ни о чем не жалею.

Несмотря на достигнутый результат, мне казалось, что все сделанное было бессмысленным. Теперь, когда смертный приговор больше не висел над моей головой, я был в ужасе от огромной и пустой пропасти жизни впереди. Теперь я понимал, почему старшие маги держались в стороне от нормальных людей – их век так недолог, они душераздирающе хрупкие.

Я расстегнул драный плащ, чтобы показать семя бога, спрятанное во внутреннем кармане.

– А ты не хочешь стать богом?

– Богом? – она подняла бровь. – Ты шутишь.

Я был совершенно серьезен, и миг спустя Чарра это поняла. Она протянула руку к сияющему кристаллу, но палец замер на волоске от него.

– Плохая идея дать мне столько силы, – сказала она. – Из меня получился бы жуткий бог.

Я опять запахнул плащ. Я был разочарован, но именно этого и ожидал. Она была лучше многих.

– Из меня тоже, но это твой последний шанс. С неодаренными такое может сработать.

Чарра сжала мне руку:

– Спасибо, но нет. – Она подняла взгляд вверх, на башни богов, по-прежнему тусклые и безжизненные. – Ты знаешь, что с ними случилось?

Я покачал головой:

– Натэр и те твари, скаррабусы, объединились и сделали с ними что-то ужасное, но мне кажется, что, будь они все мертвы, нам пришлось бы еще хуже.

Неподалеку остановилась повозка, и вокруг столпились раненые. Старый, весь в морщинах костоправ и кучка его помощников вылезли из повозки и начали раздавать бинты и примочки и промывать раны кислым вином. Они взялись за иголки и нитки и зашивали раны. Люди распределяли воду и хлеб, и никто не просил их оплатить.

– Я так долго пробыл вдалеке, – сказал я. – Столько всего пропустил, и тебе теперь не могу помочь. – Я ударил кулаком по земле. – Линас мертв, и все было зря, если и ты тоже умрешь.

Все те годы, что я пробыл вдали, меня поддерживало одно – уверенность, что я их оберегаю. А для чего мне жить теперь?

Она покачала головой:

– Мы можем сделать только то, что в наших силах. Ты не бог, Бродяга, а судя по твоим словам, и богам пришлось несладко. Оглянись. Все, кого ты видишь перед собой, все эти люди живы. Значит, все не зря. Это сделал Линас. И ты. Вот что важно. А кого волнует, что там думают самодовольные свиньи из Арканума? Лайла спасена, в ней продолжат жить частички Линаса и меня. Он назвал бы свою жертву выгодной сделкой.

И она права. Чарра всегда права.

Мне попалась на глаза девушка с винно-красным родимым пятном, она накладывала шину и перевязывала сломанную руку раненого. Я узнал ее, вспомнил, как бросил ей горстку серебра у таверны. Она все еще выглядела полуголодной, но платье на ней было новое, хоть теперь и заляпанное кровью. Девушка с решительным видом помогала раненым, руки ловко накладывали повязки. Один помощник лекаря подошел к ней и заговорил. Она чуть покраснела и застенчиво улыбнулась. Язык тела выдавал этих двоих – оба чувствовали невысказанное влечение. «Молодец девчонка, – подумал я, – у нее отличная профессия и, возможно, есть возлюбленный. В скором времени целители будут очень нужны». Я чуть приосанился.

Чарра грустно улыбнулась:

– Как-то мелко плакать о своей смерти посреди всего этого. Давай лучше устроим прощальную вечеринку. Если сделать это до, а не после, я хоть получу удовольствие. Почему все веселье должно доставаться другим?

Она хлопнула меня по спине, и я взвизгнул от боли.

– Да, я умираю, – продолжила она. – Какое только дерьмо ни случается в жизни. – Она обняла меня за плечи и притянула к себе. – Ты спас Лайлу, и я никогда не смогу тебя за это отблагодарить. А теперь прекращай строить из себя унылого уродливого придурка и обними меня.

Да помогут мне боги, так я и сделал. И когда дал волю всем сдерживаемым чувствам, из глаз хлынули горячие слезы.

Внутри у меня что-то изменилось – вся эта украденная магия, несущаяся сквозь тело, и кровь богов, пропитавшая кожу, и действие кристаллического ядра, и повреждения, причиненные мной самим… Я испытывал странное оцепенение при мысли о массах неведомых мертвецов и надеялся, что это лишь потрясение, но без особой веры. Я мог лишь держаться за свою любовь к Чарре и Линасу, за остатки человечности. Пусть Линас мертв, но это не значит, что его больше нет.

Я отстранился от Чарры и смущенно поморщился:

– Самобичевание никому не поможет.

– Хорошо, что ты цел, дурачина, – отозвалась она. – Получу я наконец достойные проводы?

Она грустно усмехнулась и опять закашлялась кровью.

Мое сердце сжалось. Я не смог спасти Чарру, но сделал что-то хорошее. И очень кстати оказался рядом, чтобы помочь Лайле, хотя вряд ли наемный убийца нуждался в чьей-нибудь помощи. Некоторое время мы сидели молча, погрузившись в раздумья.

В мою голову проникало больше чужих мыслей, чем когда-либо раньше. Я не мог не улавливать настрой окружающих. Это не был пылкий гнев, быстро вспыхивающий и быстро гаснущий. Ярость, твердую и холодную, словно камень, не унять, пока не начнут гореть иноземные города и раздробленные кости наших врагов не обратятся в пыль.

Нападение на нас было их смертельной ошибкой. Я видел это на каждом лице, в каждом взгляде, где ошеломление и боль от потерь уже постепенно сменялись яростью. До ужасов вчерашнего дня мы жили в привычной апатии, погрязнув во внутренних распрях. Мы были разделенным городом, терзающим собственные внутренности. Если бы враг дождался благоприятного времени и захватил Альянс вольных городов по частям, прежде чем переключаться на нас… Но нет, они пробудили змея от долгой спячки, и теперь его не усыпить. Мы стали городом, объединенным яростью и потерями.

Арканум и благородные дома считали, что правят Сетарисом железной рукой, но на самом деле они тоже подчинялись воле толпы. Магия и защитные чары, камень и сталь – все будет сметено, если они посмеют пойти против общей воли жителей Сетариса, а люди требовали войны.

Когда-то Сетарис был могучей империей, сурово крушил бесчисленные армии, безжалостно отправлял целые народы на свалку истории. Скоро мы проучим племена Скаллгрима, они пожалеют, что пробудили темного Левиафана от апатичной дремоты. Потом научатся страху и их поработители, скаррабусы. Теперь мы знаем, что они существуют, и будем на них охотиться, жестоко и неотступно. Но все это подождет.

К нам подошла Лайла, встревоженная и усталая:

– Ты все же нашла его?

Чарра раскрыла объятия, и Лайла бросилась к ней, опустившись на колени в грязь рядом с нами.

Мое иссохшее сердце содрогнулось в порыве чистейшей радости.

– Ну давайте, дамы, рассказывайте…

Бровь Чарры вопросительно изогнулась.

– Что рассказывать?

– Про последние десять лет, – сказал я. – Расскажите мне все. Лайла, я так хотел быть здесь, с вами, видеть, как ты растешь.

Мы проговорили не один час, совсем как в старые времена. Линас ушел, но его дочь осталась здесь, в безопасности, и рассказывала мне бесхитростные истории о любимом отце. Пролетели часы, дневной свет угас, и прохлада ночи затуманила наше дыхание.

Наконец, Лайла помогла нам, старым развалинам, встать, и, пока мы ковыляли, я поклялся себе приложить все силы к тому, чтобы последние дни Чарры были как можно прекраснее. Нам предстояло потерять ту, кого любим, ту, у которой должно было впереди быть еще много лет. Но даже с проклятой магией я мог предложить ей лишь отсутствие боли и общество старого друга.

Мы проходили сквозь толпы бездомных, раненых и убитых горем. Мой жребий был все же лучше. Они изначально имели больше, чем я, и больше потеряли.

Чарра снова закашлялась:

– Мне не помешало бы выпить чего-нибудь крепкого.

– Я куплю, – сказал я.

Она невесело усмехнулась – что еще можно сделать в таких обстоятельствах.

– Похоже, все иногда случается в первый раз. Я не думала дожить до того дня, когда Эдрин Бродяга купит мне выпивку. Стой, паршивец, держу пари, ты надеешься вытащить бесхозный эль из руин!

Пока мы беззаботно болтали, моя тревога о будущем только усиливалась. Я не из тех, кого считают порядочным человеком, а скоро в этом мире меня вообще мало что будет беспокоить по-настоящему. Я боялся той глубины тьмы, в которую погружусь. Ведь, кроме Лайлы, ради чего стоит жить, когда Чарры не станет?

Поскольку боги по-прежнему неизвестно где, а Арканум понес потери, скаллгримцы и их поработители скаррабусы, наверное, сочли свои планы успешно осуществленными, хотя бы отчасти. Они считали нас побежденными. Они были слепы и ошибались. Скоро им предстоит удовольствие от встречи с разъяренным тираном, которому почти нечего терять. Я десять проклятых лет бежал от всего. Хватит! Настало время остановиться и вступить в бой. Если Натэр говорил правду про великий союз миров, тогда эти твари – лишь одна из многих пробудившихся древних сил. Но никто из них никогда не встречал подобного мне. Я был омыт кровью богов, и моя сила росла.

У меня в затылке пульсировали от удовольствия остатки Расчленителя. А в сознании мелькали образы красных рек.

Грядет большая война.