Я с криком пытаюсь вывернуться, но, пусть Чарра еще так молода, хватка у нее крепка, как железо.

– Не будь ребенком, – журит она меня.

Уже заляпанной кровью тряпицей она вытирает мои разбитые губы и распухший нос.

На табурете у кровати сидит Линас с язвительной и понимающей улыбкой. Костяшки его пальцев ободраны, но, не считая этого, он вышел из драки без единой царапины. Почему у меня всегда получалось по-другому – понятия не имею.

– Сломан? – спрашиваю я, скашивая глаза на нос.

Она щелкает мне пальцами по носу. Я вскрикиваю и откидываю голову назад, хватаясь за лицо руками.

– Поделом тебе, – говорит она и притворно хмурится. – Разве я просила меня спасать?

– Нет, но…

– Никаких «но». Я всю жизнь провела на улице. – Она обводит взглядом крохотную комнатку, где нет ничего, кроме соломенного тюфяка, табурета и колченогого стола – под одну ножку подсунута сложенная тряпка. – Ну, до недавнего времени.

В комнате едва хватает места для нас троих, но глаза Чарры сверкают от гордости. Это ее комната, купленная на собственные деньги.

Я осторожно ощупываю нос, морщась от боли.

– Ты прекрасно знаешь, что я могу в два счета справиться с жалкими старикашками. – Я невольно улыбаюсь, глядя, как она светится от триумфа при виде моего помятого лица и затравленного выражения. Но мои разбитые губы напоминают, что за два последних года эта дикарка сильно изменилась. Я и не осознавал, что именно Чарра сковала наше трио. – Мы оба знаем, что я дерусь грязно. Предлагаю сделку: если мне когда-либо потребуется твоя помощь, я о ней попрошу. Годится?

Я киваю:

– Да, извини.

– О чем ты только думал, вот так набрасываясь? – Она улыбается, ударяя меня кулаком в плечо. – Придурок. Типы вроде него всегда обращаются с женщинами как с дерьмом. – Она качает головой. – Ты и неделю не продержался бы, будь ты женщиной.

Я ухмыляюсь:

– Как будто ты когда-нибудь увидишь меня в платье! А что касается того, о чем я думал… – Я пожимаю плечами. – Ты же меня знаешь, я всегда сначала ввязываюсь в драку, а потом уже смотрю, что к чему.

По правде говоря, я очень тревожусь, что со мной что-то не так. Со времен Ковки у меня не в порядке с головой – вечно надо воткнуть язвительный комментарий в самый неподходящий момент, уколоть побольнее. Боюсь, когда-нибудь меня убьют. За последние несколько месяцев я участвовал в большем количестве драк, чем за два года. Если буду продолжать в том же духе, то окажусь в какой-нибудь сточной канаве, где так и окоченею, с ножом в спине.

Линас улыбается и качает головой в ответ на мои глупости, но он тоже уже не тот. После Ковки он превратился в тень себя прежнего, и дело не только в том, что, как оказалось, он недостаточно Одарен, чтобы стать магом. Он просто живет, словно марионетка, танцующая на нитях привычки. Что-то в его душе треснуло и разлетелось на мелкие кусочки.

В кои-то веки мне повезло. По непонятным причинам архимаг Визант проявляет ко мне личный интерес, выслушивает все мои страхи и говорит, что волноваться не о чем, все снова наладится, надо только подождать. Однако становится гораздо хуже. Чарра не понимает, через что мы прошли, а мы с Линасом знаем, что изменились. Никто не помнит подробностей Ковки, но все выходящие из ритуальной палаты Одаренные выглядят одинаково: кожа блестит от пота, горло пересохло от крика, голова раскалывается от боли и безудержных рыданий. Я вышел оттуда магом, других Ковка перемалывает, как Линаса. А некоторым выйти не суждено.

Линас встает и широко зевает:

– Я пойду. Надо заняться счетами.

Он машет на прощанье и уходит.

Чарра хмурится:

– В последнее время он просто одержим цифрами. Раньше он не интересовался счетами и монетами, но в этом месяце с головой погрузился в счетные книги, а все пальцы у него заляпаны чернилами.

– Он сказал, что подумывает открыть собственное дело, – отвечаю я. – У него куча идей. Он все разглагольствует о налогах и тарифах и спрашивает, что я насчет этого думаю, хотя я ни хрена в этом не смыслю.

– Надеюсь, он здоров, – задумчиво произносит она.

Я тщательно исследую свои порезы и ссадины пальцами, которые кажутся ножами.

– Ты же о нем позаботишься? Думаю, сейчас не помешает за ним присмотреть.

Она изучает меня темными глазами:

– Конечно. Что с ним сделали эти сволочи маги?

Похоже, до нее еще не дошло, что теперь я тоже один из этих сволочей.

Я вздрагиваю:

– Ничего хорошего. Но теперь все закончилось. Ему просто нужно время прийти в себя. Нужно на чем-то сосредоточиться.

И мы могли бы надеяться…

Она молча смотрит на дверь. Нет нужды говорить. Как и я, Чарра тоже тревожится за Линаса. Не знаю, может, он так погрузился в свои задумки, потому что решил двигаться дальше после того, как были уничтожены его надежды и мечты, а может, это необычный эффект Ковки. В любом случае надеюсь, это поможет ему исцелиться.

Собравшись с духом, я поднимаю жалкое измученное тело с тюфяка.

– Я лучше пойду к себе, а не то меня снова заставят мыть полы в нужнике. – Я с трудом подавляю саморазрушительный порыв остаться. – До свидания, Чарра.

Она печально улыбается, и на ее лице вдруг появляются морщины, а в волосах седина.

– Не могу сказать, что рада знакомству с тобой, Бродяга.

* * *

Внезапно накатившая паника разбила сон вдребезги. Я открыл глаза и увидел размытое серое пятно света. Сердце бешено колотилось, все тело болело. Я резко сел, и мышцы возмущенно заныли. На лодыжках и запястьях звякнули цепи. В носу запеклась кровь, и на мгновение я снова оказался в том сне, с разбитой губой и распухшим носом. Но нет, то было давным-давно, возвращение домой разбередило старые воспоминания. На соломе, где лежала моя голова, тоже осталась кровь.

Санктор встал со стула у подножия кровати и постучал в дверь, сообщая, что я проснулся.

У меня осталось мало времени, и пора было наконец сделать что-то как надо. Харальт должен умереть, мне следовало заняться этим много лет назад. Я стиснул зубы и подумал о Лайле. Я должен позаботиться о ее безопасности, прежде чем наступит расплата, но ничего не выйдет, пока я здесь заперт. Надо проявить смекалку, выбить ублюдков из колеи, дать им по яйцам и сделать ноги, пока сволочи блюют. Наверное, придется совершить какую-нибудь страшную глупость, но это несложно, я преуспел в этом высоком искусстве.

Снова пришли стражи и влили мне в глотку густой соленый бульон. После этого мне на удивление полегчало только из-за того, что удалось поспать несколько часов и поесть, а это странно. Тело должно быть совершенно искалечено, мышцы стать твердыми, словно вяленый окорок – в точности как левое бедро, которое оставалось таковым благодаря Расчленителю внутри. Каким образом нож вошел в него, не разорвав на куски? Он что, превратился в жидкость? Память меня подводила. В таком возрасте я не мог излечиваться настолько быстро – это подвластно только старейшим магам. Неужели это из-за того, что я на мгновение отдался на волю Червя? От таких мыслей сон как рукой сняло, и накатила дрожь страха.

Хватит прятать голову в песок. Накопившиеся за долгие годы сотни мелких деталей привели к неизбежному выводу: в последние десять лет что-то у меня внутри фундаментально трансформировалось. Червь магии проник глубоко в плоть, изменил меня, и в день смерти бога процесс ускорился.

Моя мощь росла, Дар становился все сильнее. Мне все проще было забраться в чужой разум. Я не должен был с такой легкостью вломиться в мозг крепких и туповатых стражей перед складом Линаса и все же вскрыл их, как яичную скорлупу. Я исцелялся быстрее, чем следовало бы, и с годами все меньше пьянел от спиртного и алхимии. Любой маг жил в постоянном страхе перед изменениями – все мы видели искореженные тела, гнойные раны и завывающих безумцев, когда кто-то применил больше магии, чем позволяет Дар. Даже если этому магу каким-то образом удавалось удержаться на краю, он всегда становился другим. Я в ужасе думал о том, что потеряю над собой контроль.

Мои размышления прервала открывающаяся дверь. Я поднял взгляд, ожидая увидеть Киллиан. Но при виде морщинистого лица Шадеи у меня кровь застыла в жилах. Какой бы ужас я ни испытывал от изменений собственного тела, они не шли ни в какое сравнение с ее изменениями.

– Оставьте нас, – приказала она.

Стражи и санктор поспешили прочь и закрыли за собой дверь. Садиться она не стала и разглядывала меня с той же страстью, с какой осматривают вскрытый труп на столе. Это не предвещало ничего хорошего. Когда в ее серых глазах появилось презрение, я задрожал. Будь у старой карги желание, она разорвала бы меня на части с той же легкостью, с какой сопливый ребенок отрывает лапки паукам, а возможно, даже с большим любопытством. Я не сомневался, что расскажу ей все. Люди говорят, что унесут секрет в могилу, но они не имеют представления о настоящих пытках. Все рано или поздно ломаются, и того немногого, что я знал о наклонностях Шадеи, было более чем достаточно для ночных кошмаров.

– Чему обязан визитом? – спросил я, наконец обретя дар речи.

– Попридержи язык, мальчишка, – рявкнула она. – Ты будешь обращаться ко мне с должным уважением.

Это было не требование, а констатация факта. И поскольку слова исходили от Шадеи, я не посмел возразить. Даже если бы я не был в цепях, мне не пришло бы в голову наброситься на нее.

Она недовольно поморщилась:

– Когда-то я возлагала на тебя кое-какие надежды, несмотря на твое происхождение. Ты проявлял склонность к нестандартному мышлению и активной позиции, которых так не хватало клике традиционалистов. Интересно, что привело к нынешнему положению дел – природа твоего злосчастного Дара, гнусный характер или низменное воспитание? Кем мы могли бы тебя сделать, если бы нюхачи обнаружили тебя на несколько лет раньше?

Я сжал челюсти, подавив желание ответить. Вместо этого я пожал плечами, зазвенев цепями.

Она посмотрела мне в глаза:

– Однако мне известно, что в прошлом Арканум часто назначал тебя помощником архимага Византа, и я догадываюсь, какие задания он тебе давал.

Я нервно сглотнул. За годы я выполнил много малоприятных, но необходимых заданий Византа в Доках – из тех, которые лучше не вносить в записи Арканума. Что именно ей известно?

– Конечно, никаких доказательств не было и нет, – продолжила она. – Но я знакома с архимагом Византом гораздо дольше, чем ты живешь на свете, маг Эдрин Бродяга. Я знаю его и знаю тебя и поэтому не собираюсь судить о твоих действиях, пока не проведу тщательного расследования всех твоих недавних заявлений.

– Ты задержала эту сволочь Харальта? – взревел я. – От него за версту несет кровавым колдовством.

– Я лично его проверила, – ответила она. – Он чист. Ни один маг не способен сделать то, о чем ты говоришь, не оставив следов.

Я вытаращился на нее с открытым ртом.

– Что?! Не может такого быть! Он кровавый колдун и повелевает демонами. Проверь его еще раз!

– Ты либо лжешь, либо ошибаешься, маг Бродяга.

– Ни то, ни другое, – сказал я, пытаясь освободиться от цепей. – То, что затаилось у него внутри, тебя одурачило. Я же говорил, ему помогает вероломный бог, я чувствую! Харальт должен умереть, и немедленно.

Я подумывал, не использовать ли свои способности, чтобы убедить ее, но быстро отбросил глупую мысль. Даже если она не обнаружит, как я открыл свой поврежденный Дар (а вряд ли знаток вроде нее этого не заметит), она гораздо старше меня, и мне не хотелось рисковать жизнью, проникая в ее разум.

Она медленно покачала головой:

– Какой бред. Все боги Сетариса пропали, а маг Харальт Грасске не обладает ни силой, ни умением, чтобы одурачить такого старого мага, как я, однако на время дальнейшего расследования его поместили в Орден магов. Мы все едины в том, что в Костнице с вами что-то произошло. Канцлеру Киллиан удалось убедить Внутренний круг расследовать эти странные явления. И ты пойдешь с нами.

У меня так свело живот, что чуть не вырвало. Костница вызывала у меня животный ужас. Надо сохранять спокойствие и вести себя разумно, а потом воспользоваться первой же возможностью удрать и воткнуть Расчленитель в черное сердце Харальта. Он десять лет пытался меня убить, и теперь мой черед вернуть все сторицей.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала Шадея.

В камеру проковылял Старый Гертан, стуча тростью по камням. Он кивнул Шадее и подошел ко мне, изучая унылым взглядом. Повернувшись спиной к Шадее, он хитро подмигнул мне. Приятно было узнать, что не все меня ненавидят.

– Не прикасаться к его коже во время лечения, – приказала Шадея. – От него можно ожидать чего угодно, нельзя рисковать без присутствия санктора.

– В таком случае я не смогу полноценно его лечить, – ответил Старый Гертан. – Ты это понимаешь?

Шадея кивнула:

– Подлечи его до такой степени, чтобы мог ходить, но не бегать. Не хочу, чтобы он улизнул. Есть у него дурная привычка сбегать.

Она не спускала с меня глаз. Похоже, она готова пойти только на самый небольшой и выверенный риск, и ни капли больше.

Старый Гертан аккуратно снял с моих ран повязки и поворчал над моим воспаленным и распухшим левым бедром. Я охнул и прикусил губу. Не было нужды притворяться, что мне больно, я лишь немного преувеличил. Возможно, так меня подлечат чуть лучше.

– Так-так, – сказал он, протягивая над моими ногами руку как у скелета. – Сделаю, что смогу.

Произнося последние слова, он заглянул мне в глаза, но Шадея решила, что это сказано для нее.

С кончиков пальцев по ногам поднялась волна тепла, смывая боль и замещая ее усталостью после ускоренного исцеления. Старый Гертан отвернулся от Шадеи, чтобы она не увидела в его глазах потрясение, когда он обнаружил, что я не настолько плох, как предполагалось. Разорванные мышцы снова срастались, и я морщился от уколов нестерпимой боли. И наконец, покалывание добралось до раны на вспоротой ноге. Внутри зашевелился Расчленитель, и я вскрикнул, уже совсем не притворяясь.

– Что это за рана? – спросил Старый Гертан, держа ладонь над моей ногой. – Она не затягивается.

Я уже собирался рассказать, но тут боль в бедре запульсировала еще сильнее. В каждой мышце ноги что-то дергалось, и я не сдержал крик. «Придурок, – прошелестел голос Расчленителя у меня в голове. – Я не потерплю, чтобы меня заперли в клетку невежественные дети». Я стиснул зубы, чтобы заглушить крик. Расчленитель оказался более разговорчивым, чем я думал. «Нет. Более живым, – поправил меня он, и я ощутил, как он показывает язык сквозь острые металлические зубы. – Кровь Бродяги созрела. Но кровь твоего бога войны была намного сильнее. Сытнее. Она пробуждает». Сквозь боль меня словно резануло холодом. Хранящаяся в голове тайна звякнула цепями, и в ответ Расчленитель лишь издевательски рассмеялся.

Каким-то образом Расчленитель спрятался у меня внутри. По идее, это невозможно – он там даже не поместился бы. Я невольно вздрогнул, вспомнив слова нашего неписаного договора: моя кровь – твоя кровь. Моя плоть – твоя плоть… Теперь эти слова звучали ужасающе буквально, он слился с моей плотью, становится моей частью… если уже не стал. Это не просто связанный с духом предмет, а нечто гораздо более зловещее. Пока он ворочался внутри, кровь вытекала из раны, пропитывая штаны и постель.

Старый Гертан заворчал, снова пытаясь исцелить порез Расчленителя.

– Я не смогу вылечить его, не прикоснувшись. Рана выглядит странно. Никогда не видел ничего подобного.

В глазах Шадеи вспыхнуло любопытство.

– Ладно. Лечи остальное, как считаешь нужным, а ногу пока что перебинтуй.

Шадея никогда ничего не забывала и с удовольствием исследует еще одну загадку, покончив с текущей задачей.

Магия исцеления миновала место, где скрывался Расчленитель, и безумная боль уменьшилась до раздражающей. Я обмяк и стонал, пока Старый Гертан кропотливо исцелял остальное. Шадея утратила интерес и уставилась в стену, погрузившись в свои мысли, ее глаза дергались туда-сюда, будто она по памяти читает текст.

Старый Гертан наклонился надо мной, провел руками над шеей и зашептал в ухо:

– Расслабься. Я постараюсь при первой же возможности вызволить отсюда Чарру. А тебе могу дать шанс, но не более.

– Что ты сказал? – вскинулась Шадея.

– Просто бормочу себе под нос по-стариковски, – отозвался он.

Из-за сильной боли я не мог ответить, но готов был расцеловать дряхлого старого перечника. Закончив, маг всем телом навалился на посох. Я был физически истощен, но чувствовал себя исцеленным, и в гораздо большей степени, чем хотелось бы Шадее. Через некоторое время об остальном позаботится мой Дар, и с этим уже никто ничего не поделает. Я закашлялся, морщась от преувеличенной боли.

– Спасибо, – сказал я.

Старый Гертан выглядел разбитым, и я понимал, сколько сил он потратил, чтобы исцелить меня и избавить от тяжкой ноши.

Он хмыкнул, демонстративно не глядя на меня, и повернулся к Шадее с таким выражением лица, будто только что наступил на кучу лошадиного навоза. Я не из тех, кто истово молится, но если бы существовал великий дух или бог, не вызывающий отвращения, вознес бы ему благодарность.

– Готово, – сказал он и ушел, ничего больше не добавив.

Как только он покинул камеру, вошла Киллиан в небесно-голубой мантии, так густо расшитой защитными металлическими знаками, что при каждом шаге она позвякивала. За ней стоял санктор, и я заметил тени других людей в коридоре. Они здесь для того, чтобы силой оттащить меня обратно в Костницу, хоть на поводке с ошейником, как злобного пса, если понадобится.

Когда стражники сняли с меня цепи и начали одевать в чистую одежду и новые сапоги, я решил, что пора снова вспомнить навыки мошенника и выжать из этой ситуации все, что можно. Я застонал, преувеличивая боль, которую они мне причиняют, попытался идти, но не сумел и рухнул обратно на кровать, корчась от боли.

– Хватит притворяться, мальчишка, – сказала Шадея. – Ты вполне способен ходить.

Киллиан сурово покосилась на меня и перевела взгляд на санктора.

– Не отходи от него, Мартен. Он скользкий как угорь, а у нас много вопросов, на которые нужны ответы.

Она взглядом предупредила меня, чтобы вел себя прилично. Даже если я сделаю, что они хотят, думаю, кто-нибудь позаботится о том, чтобы я недолго прожил в заточении. Выглядеть все будет как самоубийство – очередной проклятый тиран решил покончить со своей несчастной жизнью. Как ни прискорбно для всех этих утонченных магов, но я найду способ их разочаровать.

Меня заставили вытянуть руки перед собой, и Киллиан застегнула на моих запястьях наручники.

– Ого! – сказал я. – Прямо при всем честном народе? Как это непристойно. Ты могла бы просто спросить, Киллиан, я не против, чтобы командовала ты.

На ее лице не отразились никакие эмоции, но она отдернула руку и начала поправлять прическу. Вряд ли кто-то еще настолько хочет умереть, что отважится так разговаривать с членом Внутреннего круга. Шадея выглядела еще более злобной, чем обычно.

Мартен ткнул меня между лопатками.

– Не смей так с ней разговаривать, шелудивый пес.

Я заметил, что он надел перчатки.

Я шагнул вперед, но обернулся к нему с ухмылкой. Уж слишком пылко он защищал Киллиан. Судя по тому, как он сердито зыркал на меня, он знал, что когда-то мы с Киллиан были любовниками. А в ярости люди действуют необдуманно, этим можно воспользоваться.

– Шелудивый пес? Ничего остроумнее ты придумать не в состоянии? Почему бы тебе просто не помочиться, чтобы пометить территорию?

Он покраснел и подался вперед, но, прежде чем успел что-то прорычать, Киллиан щелкнула пальцами.

– Держи себя в руках, Мартен, не пляши под его дудку – ему всегда прекрасно удавалось выводить людей из себя.

В дверь вбежали два стража в перчатках, схватили меня под руки и выволокли в коридор, где ждали еще два мага – молодые люди с сердитым и взвинченным видом, за версту выдающим пиромантов. Старых пиромантов мне встречать не доводилось. Как правило, они быстро сгорают.

– Есть у кого-то еще пожелания, прежде чем мы начнем? – спросила Киллиан.

Я чуть не попросил выпить чего-нибудь покрепче и последний ужин, просто чтобы позлить ее, уж такой я человек, люблю раздражать серьезных людей, меня это забавляет.

– Как насчет кляпа? – спросил Мартен.

Киллиан, похоже, всерьез об этом задумалась.

Даже если сейчас я им необходим, это не значит, что они постесняются причинить мне боль. Я должен сохранять хладнокровие, держать рот на замке и постараться выпутаться из трясины, в которую сам себя загнал.

А пока я съежился под пронизывающим взглядом Шадеи, звякнула кольчуга и заскрипела кожа – кто-то подошел ко мне справа.

Я обернулся. Эва вздрогнула, прекрасные зеленые глаза распахнулись от потрясения. Она надела доспехи для боя в туннелях – металлические перчатки с шипами на пальцах, на бедре висел тяжелый нож. Длинными мечами в Костнице сражаться не получится. Я нервно сглотнул. Почему именно она? Если Шадея или Киллиан узнают, что мы болтали в хранилище, ничего хорошего ожидать не приходится, а она этого не заслужила.

– Ну привет, красотка, – сказал я, нацепив приторную ухмылку. – Ты мой телохранитель? Тогда тебе лучше держаться поближе. Как тебя зовут, прелесть моя?

Она в замешательстве уставилась на меня. Я повернулся и подмигнул Шадее:

– Ты меня балуешь.

На Шадею это не произвело впечатления.

– Осторожней, мальчишка, сболтнешь еще одну гнусную фразочку, и я закрою тебе рот. Я даю Эвангелине разрешение сломать тебе пальцы, если будешь ей досаждать. Для ходьбы они тебе все равно не нужны. – Покрытой старческими пятнами рукой она крепко схватила меня за яйца. Я затих и не шевелился. – Или, может, я просто оторву тебе кое-что. Будешь меня злить – и кончится тем, что у меня на столе для препарирования окажется еще один редкий экспонат.

Она облизала растрескавшиеся губы в предвкушении.

Эва опомнилась и включилась в игру. Врать она не умела, но, к счастью, все внимание было приковано к нам с Шадеей.

– Так ты и есть Эдрин Бродяга? – спросила она, хмурясь от подлинного гнева, сверкающего в ее глазах. – Я думала, ты покрупнее, судя по тому, как тебя описывали. Ты похож на лживого мошенника.

– Ну, не говори потом, что тебя не предупреждали, – ответил я.

Если она и думала признаться, то упустила свой шанс. Наш общий секрет пока в безопасности. Эва обладала отвагой и умела найти верные слова. Мне это нравилось. Жаль только, что все не вовремя. У меня зародилась нехорошая мысль использовать это позже как возможный рычаг – в конце концов, ей было что терять, в отличие от меня.

– Хватит уже тянуть время, Эдрин, – сказала Киллиан. – Пора спускаться.

Стражи поволокли меня вперед, и я ничего не мог с этим поделать.