Прошла целая вечность, прежде чем в комнату вошли трое: два мускулистых стража в кольчугах и коже и усталый юноша в пыльной дорожной одежде и с котомкой на плече. Я его не узнал, но, судя по кислой мине, он точно знал, кто я такой.

Меня охватило странное смятение. Дар казался расплывчатым и далеким. По измученному телу пробежала дрожь невольного страха – это санктор, маг-убийца. Я был не в том состоянии, чтобы прибегнуть к магии, но они считали меня достаточно опасным, чтобы не дать мне и шанса.

– Проклятый тиран, – простонал санктор, схватившись за голову. – Теперь, когда ты очнулся, тобой займусь я.

Прежде чем снять цепи с моих лодыжек, двое стражей осторожно надели толстые кожаные перчатки. Похоже, в Аркануме все еще считали, что я могу использовать свою силу только при контакте с кожей. Поскольку все тираны до меня умерли молодыми, в Аркануме знали только то, что я уже рассказал. Глупцы. Неужели они не в курсе, что я лжец?

– Меня уже обвиняли в том, что я вызываю головную боль, – сказал я. – Но это никогда не происходило так быстро. Это рекорд даже для меня.

Санктор посмотрел на меня с таким видом, будто с радостью пырнет меня ножом в лицо. К счастью, все это было мне знакомо. Я пытался затянуть его в разговор, но он находил голые стены более интересными.

Стражи подняли меня на ноги, превратившиеся в твердую массу сведенных судорогой мышц. Я стиснул зубы, не обращая внимания на боль. Это чужая боль. Из-за онемевшего левого бедра мне было трудно ходить – его словно проткнули железным прутом. Меня переодели в простую серую рубаху и штаны скромнее некуда, и кровь протекла сквозь повязку.

Меня почти несли по пустынному, отделанному деревянными панелями коридору с охраной у каждой двери, а санктор шел в трех шагах позади. Интересно, он держится на расстоянии по привычке или тоже боится моего прикосновения? Ах, если бы только… Как я мог бы порезвиться, взяв санктора под контроль! Тогда было бы так просто заставить Внутренний круг плясать под мою дудку; отключить им Дар и лишить сознания, властвовать над ними, пока они оглушены. Через месяц я управлял бы всей верхушкой Арканума. Через полгода – всем городом. Всеми, кто имел значение: нижний город кишел крестьянами как паразитами, и их было слишком много, чтобы захватить всех. Тогда у меня будет сила, способная все изменить. Останется единственная проблема… Мои мысли оборвались. Крестьяне – паразиты? Нет, я не мог так думать. Я заглянул в глубины собственного разума и внимательно его изучил. Червь магии смотрел прямо на меня, огромный и коварный, как никогда.

Если бы я не был таким, как есть, то вряд ли заметил бы, как помутились мысли. Невозможно понять, насколько сильно магия изменила тело и разум. Я в ужасе содрогнулся, борясь с рвотными позывами. Когда маг поддается Червю, не возникает ничего нового, все гораздо коварнее – уже существующее искажается и становится мерзостью. Эти мысли, как ни противно сознавать, не что иное, как мрачный шепот моего же разума.

Я споткнулся и упал бы, если бы меня крепко не держали стражи. Я всегда ненавидел старших магов, таких холодных и замкнутых, но теперь до меня, наконец дошло. Маги могли жить долго, очень долго, сменялись целые поколения обычных людей, а мы оставались прежними. Было слишком больно смотреть, как люди увядают и умирают. Естественно, жизнь мага значила гораздо больше, чем краткая вспышка простого смертного, и неизбежно предполагалось, что чем дольше живешь, тем больше знаешь. Вполне логично стремиться держать в своих руках бразды правления ради общего блага.

По позвоночнику пробежал холодок паранойи. Все чувства обострились, – возможно, старые изменения в сознании, вызванные магией, реагировали на новые. Я не знал, что происходит у меня внутри, буравя тело, как невидимые черви, пожирая старую и выделяя новую плоть. Прежде чем я успел еще больше погрузиться в эти кошмарные мысли, стражи остановились перед дверью и втащили меня в небольшую комнату, где стояли стол со стулом, а на кровати лежала Чарра.

Выглядела она не лучше, чем я себя чувствовал. Ее лицо, руки и шею расчерчивали красные царапины, а кожа приобрела странный серый оттенок. Ее губы растянулись в широкую улыбку облегчения, и она села.

Стражи бросили меня на стул, один страж вышел, а санктор со вторым топтались у двери, наблюдая за мной. Еще невозможно было понять, полностью ли я пришел в себя после того, что с собой сотворил. Я продержался достаточно долго, чтобы предотвратить самые худшие последствия, но именно так я и думал бы, если сошел с ума.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, отодвинув свои тревоги на потом.

Она гортанно закашлялась и покосилась на стражей.

– Главным образом я просто в смятении. Мне ничего не рассказали.

Я нахмурился. Как типично для Арканума обращаться со смертными как с малыми детьми. Приходилось постоянно напоминать себе, что я другой, что для меня обычные люди – не просто дурачки и объект манипуляций, от которого с легкостью можно избавиться. Однако именно так я себя и вел: стоило мне только ступить на землю Сетариса, как я пережевал и выплюнул юного воришку, укравшего мой плащ. Потому что так мне было удобно. Не говоря уже о страже, чей мозг я поджарил, или о докере, пытавшемся отобрать у меня карточный выигрыш. Чарра назвала меня холодным, но, раз мне до сих пор не по себе от содеянного, не все еще потеряно. Я шел по тонкому льду.

Когда я рассказывал о корнях, обвивавших ее во сне, и о статуе, Чарра смотрела на меня, вытаращив глаза от потрясения. Она дрожала, но не проронила ни слова, пока я не закончил. Я решил не говорить о том, что сделали с телом Линаса. Она уже достаточно настрадалась, хватит с нее ужасов.

Вместо этого я рассказал о кровавом колдуне и твари в озере, опустив некоторые подробности о своих подлинных возможностях, поскольку нас подслушивали. Киллиан плохо бы это восприняла, и в нынешнем положении мне не хотелось сердить ее еще больше. На полпути к концу истории санктор вдруг откашлялся. Громко и демонстративно. Я его проигнорировал. Он явно не желал, чтобы жители Доков прознали о том, как ведет дела Арканум.

– …так вот, этот кровавый колдун оказался магом…

Санктор снова покашлял.

Я снова не обратил на него внимания.

– …и, судя по голосу, он из Старого города.

В мое раненое плечо вцепилась рука. Я зажмурился от боли. Это не стражи, они слишком тупы и понятия не имеют, о чем нельзя говорить. Значит, санктор. Его ничем не защищенные пальцы легли на мою шею. Так-так…

– Немедленно прекрати обсуждать эту тему, – взревел он. – Или тебя снова закуют в кандалы.

Я посмотрел на руку, лежащую у меня на плече. А потом медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. Мои губы дрогнули в издевательской усмешке, и я открыл Дар, не показывая мучительной боли. Санктор отдернул руку, отпрянул и уставился на ладонь, словно она отравлена. Похоже, он лихорадочно искал в своих мыслях следы вмешательства. Хорошо. Чем больше подозрительности, тем лучше. Порой суеверный страх перед тиранами бывает очень кстати. Я по-прежнему чувствовал магию, таящуюся за Даром, но невидимые тиски сжимали ее и не давали ею воспользоваться. Хотя меня даже в какой-то мере утешало, что магия мне неподвластна, как бы сильно я ни нуждался сейчас в осознании собственного превосходства.

Я облизал губы. В голове гудело, а прилив энергии иссяк, но я не мог больше умалчивать о своих страхах.

– Киллиан… Она сказала кое-что. Болезнь, – произнес я надтреснутым голосом. – И они не смогут тебя исцелить.

Чарра нахмурилась:

– Понятия не имею, о чем она. Я здорова, нет причин волноваться.

– Лгунья.

Она съежилась и отвернулась, разглядывая штукатурку на стене.

– Ты любишь прямые ответы, так вот он: я умираю. Меня предала собственная плоть. Она убивает сама себя, и доктора в белых рясах сказали, что болезнь распространяется по всему телу. – Она поднесла руку к губам и снова закашлялась, а потом уставилась на запачканные кровью пальцы. Она посмотрела на мое испуганное лицо и понизила голос до шепота: – Прости, что не сказала. Когда-то у меня была похожая хворь, и я поправилась. Но не в этот раз.

Мой мир рухнул. Сделка оказалась бессмысленной – мерзавцы, с которыми я ее заключил десять лет назад, не вылечили Чарру, а лишь приостановили развитие болезни.

– Мне так жаль, Чарра. Наверняка ведь можно что-то сделать. Я заставлю Арканум помочь.

Она покачала головой:

– Больше уже ничем не помочь, дружище. Магия не все на свете способна исправить.

С помощью магии целители ускоряли способность организма залечивать раны и бороться с заражением, однако если тело пожирает само себя, любая попытка магического исцеления лишь ускорит конец. Но я не мог с этим смириться.

– Ты ошибаешься, – взревел я. У меня тряслись руки. Я не целитель, но ведь должно быть какое-то средство! – Наверняка есть другой путь. Мы отправимся к Зимородкам, попробуем еще что-нибудь. Они…

– Они пытались, но ничего не вышло, – прервала меня она. – Я с этим смирилась. Можно поступать в жизни только правильно, но все равно случится самое страшное. Иногда беды валятся на голову просто потому, что так легли карты, вот и со мной так.

Я сгорбился, перебирая в уме возможные варианты: боги, великие духи, демоны, древние эшаррские тексты с запретными знаниями, даже кровавое колдовство; я должен найти способ ее вылечить. Я потерял Линаса, но не могу потерять и Чарру. Если бы только я был сильнее. Если бы у меня было больше власти, я… Нет, этот путь вел обратно к ложным соблазнам Червя. Возможность получить и перевести древние тексты я отмел как неосуществимую. Соглашение с великими духами или демонами внешних царств? Рискованно. Незаконно. И, что еще важнее, я не имел ни малейшего представления, с чего начать, а значит, это стоит в одном ряду с кровавым колдовством. Оставались боги, но четверо из них пропали, а один предал Сетарис. Если бы я занялся их поисками, то оставил бы Чарру на милость Арканума и растущего под землей существа.

Я сглотнул комок в горле и сделал глубокий вдох:

– Сколько тебе осталось?

– Может, несколько месяцев. – С удивительным спокойствием она пожала плечами. – Или недель.

Времени совсем нет. Я уставился в пол невидящим взглядом. Какой смысл продолжать, если она все равно умрет у меня на руках, что бы я ни сделал, как бы ни боролся?

Чарра хлопнула меня по щеке. Санктор в ужасе вытаращил глаза, а стражники в смятении дернулись, не понимая, что происходит, но остановить ее не пытались.

– Не вздумай погружаться в уныние, – рявкнула Чарра.

– Чарра, я…

– Только не сейчас… – Она кусала губы, буравя меня взглядом. – Я смирилась с тем, что умираю, и ты тоже должен, ты ведь обещал о ней позаботиться.

Я и впрямь обещал, но в то время Лайла была еще ребенком, и с тех пор прошла целая вечность. Похоже, мне трудно о ком-либо заботиться – не знаю, то ли меня изменила магия, то ли алхимия, которой меня напоили, а может, я просто холодный подлец, слишком сильно потрепанный жизнью. Только где-то глубоко внутри еще теплились угольки жизни и любви, и я с мрачной решимостью сжимал их, надеясь распалить. Уж больно страшно осознавать, во что я превращусь, если они окончательно угаснут.

Дверь со скрипом отворилась, и вошла Киллиан с видом умудренного опытом бойца, размышляющего о предстоящем сражении. Она посмотрела на санктора, еще не опомнившегося после нашего мимолетного соприкосновения, и поджала губы.

– Твое время вышло, Эдрин, – сказала она. – Теперь мы сами позаботимся о твоей подруге, пока она не придет в себя настолько, что сможет уйти.

Это был вежливый способ заявить, что Чарра останется заложницей, а я должен вести себя как надо. Киллиан была умелым политическим игроком.

Чарра схватила меня за рукав:

– Обещай!

Как я мог отказать?

– Даю слово.

С ее губ сорвался вздох облегчения.

– Делай то, что должен.

Она пыталась сказать, чтобы я не принимал ее в расчет и любой ценой позаботился о ее дочери.

Меня охватило странное чувство, которое я узнал не сразу, – стыд. Прошло много времени с тех пор, когда я в последний раз встречался со стыдом. За годы я много раз испытывал сожаления, но только не стыд.

Как я прекрасно знал, у Арканума есть способы выяснить, что Лайла родилась с магической кровью Линаса, они могут и понять, что мы это скрывали, вопреки законам Сетариса, что бы ни было написано в фальшивых документах. В качестве назидательного примера Арканум уничтожит все, что принадлежит Чарре, выследит Лайлу и отправит ее на костер. Она уже слишком взрослая, чтобы пройти через Ковку, и с ней расправятся как с бешеным псом. И я ничего не смогу с этим поделать.

Маг может сражаться с другим магом, но мы верны Сетарису и Аркануму в целом, и закон о магорожденных непреклонен: если правда о Лайле выплывет наружу, даже у меня не поднимется рука помешать исполнить закон.

Я крепко обнял Чарру, как будто в последний раз. Зрение затуманилось от слез.

– Прощай, дорогой друг.

Все произошло так быстро, и я сомневался, что ей позволят еще раз со мной увидеться. Я запечатлел ее лицо в памяти, чтобы помнить до конца своих дней.

Она закашлялась, стараясь не расплакаться:

– Не могу сказать, что рада знакомству с тобой, Бродяга.

– Злая ты, – сказал я с улыбкой, едва сдерживая слезы.

Киллиан с прищуром посмотрела на нас, не понимая, что за волны расходятся под поверхностью слов.

Я встал на подкашивающиеся и саднящие ноги и отмахнулся от помощи стражей. Приветствуя боль, я похромал прочь.

Пока меня провожали обратно в камеру, я заметил человека, которого уж точно не хотел видеть, – моего мучителя Харальта. Но я пребывал в таком глубочайшем отчаянии, что даже не мог заставить себя вспомнить все старые обиды. Когда стражи провели меня мимо него, я промолчал.

– Стойте, – сказал Харальт.

Стражи остановились. Киллиан нетерпеливо постукивала ногой, но молчала.

Я обернулся к нему.

– Эдрин Бродяга, – сказал он почти без ненависти и совершенно не удивившись, увидев меня здесь.

– У меня нет настроения для болтовни, – отозвался я. Сил боднуть его головой тоже не было. – Оставь меня в покое.

– Я должен извиниться перед тобой, маг, – сказал он.

Я злобно вытаращился на него.

– За то, как я себя вел, – продолжил он. – Это было неблагородно. Надеюсь, ты меня простишь.

Он протянул руку.

Я шлепнул по ней, отбрасывая в сторону. На моем пальце выступила яркая капля крови от пореза.

– Прости, – сказал Харальт, поднимая руку, чтобы показать истертый перстень-печатку на пальце. Сделанная из оникса и золота эмблема семьи Грасске потрескалась и погнулась. – Я так и не сумел с ним расстаться, даже после… Ну, в общем, в прошлом я был глуп и мелочен. И ты первым мне это показал. Мне стыдно, что вел себя так низко. Я многое изменил бы, если б только мог.

– Я…

– Я могу сослаться лишь на то, что меня воспитали невежественным снобом. Но произошедшие события многому меня научили и позволили встать на новый путь.

За десять лет человек может здорово измениться, но ужас, который вызывал у меня Харальт, трудно забыть: я вообще из тех, кто долго лелеет обиды и поджидает в темном переулке, чтобы сломать обидчику колено молотком. По крайней мере, я был таким до встречи с Линасом, но без него быстро возвращался к прежнему. Я отказывался верить, что Харальт изменился. Я обмяк, ухватившись за стражей, и не знал, что сказать. В конце концов я только кивнул, так и не найдя ответа. Многие годы я придумывал самую изощренную месть, а теперь просто устал от всего этого. Какой смысл? Киллиан потеряла терпение и снова двинулась вперед, а стражи поволокли меня следом.

– Что с ним произошло?

Неужели Эва была права насчет перемен в его характере? Я не мог в это поверить.

– Когда-то считалось, что он станет наследником благородной дамы Илеи, – ответила Киллиан. – Но его вышвырнули. Он больше не наследник благородного дома Грасске. Это место занял его двоюродный брат. Все считают, что было принято мудрое решение.

Я не мог с этим не согласиться. Страшно даже представить Харальта, получившего всю власть и влияние благородного дома.

Харальт побежал за нами вдогонку:

– Да, забыл сказать… что за редкое удовольствие снова тебя видеть. Прошло так много времени, мой малыш Эдрин. – Он хихикнул, наклонившись так близко, что мы едва не соприкоснулись. – Надеюсь, мы еще встретимся, и очень скоро.

Его интонации… Эти скользкие тона Старого города… И те самые слова того самого кровавого колдуна!

Пока никто не видел, он произнес одними губами:

– Я содрал кожу с твоего дружка.

А потом со зловещей радостью заулыбался.

Я с ревом набросился на него, пытаясь разорвать горло одними зубами, но меня оттащили стражи.

– Он же чудовище! Харальт – мерзкий кровавый колдун и заодно со Скаллгримом! Я выпотрошу тебя, ах ты…

Меня стукнули об стену, вышибив из легких весь воздух.

Харальт покачнулся и шлепнулся на задницу. С написанным на лице потрясением он переводил взгляд с меня на Киллиан.

– Он обезумел. Я лишь пытался быть вежливым.

Лжец-лжец-лжец-лжец!

Я потерял ориентацию. Кусался, царапался, извивался, чтобы освободиться. Убить! Давай, Расчлени…

Я получил удар по голове и обмяк, перед глазами все поплыло. К губам прижали пропитанную вонючей алхимией тряпку, все погрузилось в туман и стало страшно далеким.

* * *

Проснулся я на кровати, обмотанным в цепи. Можно было и не утруждаться – после того как магия прошлась по мне, словно лесной пожар, я превратился в развалину. Я даже не спас Чарру, лишь отсрочил ее смерть. Меня сокрушили истощение, отчаяние и всепожирающая ярость.

У подножия кровати устроился в кресле санктор, неся караул.

– Отдохни немного, – сказала Киллиан. – Тебе понадобятся силы. Ради твоего же блага надеюсь, что ты сказал мне правду. – Она пожевала губу. – И ради твоего же блага надеюсь, что ты ошибся.

Пытаясь сосредоточиться, я зажмурил глаза, которые словно засыпали песком. Я убью тебя, Харальт! Даже если это будет последнее, что сделаю в жизни. Но тут опустилась темнота, усталость затянула меня в уютное и желанное небытие.