Конец зимы 1583 г. П-ов Ямал

Самое большое удивление Митаюки-нэ испытала, когда увидела, что казаки закладывают бревнами и засыпают щебнем ворота нового острога. Однако вскоре выяснилось, что ворота все-таки будут – но не вровень с землей, а на высоте вторых чумов. Или, как говорят русские – «второго жилья». Весь двор до этого уровня русские застелили бревнами, а первоначальный превратился в просторные помещения для хранения припасов. Юной шаманке пришлось выучить новое слово: «подклеть».

Не меньшее изумление у нее вызвало и то, какое сокровище казаки принялись таскать в получившееся хранилище в первую очередь: морской лед, ломаемый на близких пока еще белых полях!

Так девушка сир-тя впервые в жизни услышала название «ледник».

Теперь в острог можно было попасть только с насыпи по жердяному настилу, на ночь убираемому во двор; над толстыми, монументальными бревенчато-галечными стенами выросли три башни, частично восстановленные из бревен, отбуксированных от старого острога; рядом с крепостью стояла воскресшая церковь, стены срубов были частью законопачены, частью зашиты кожами – и ватажники, наконец, начали отходить от строительного зуда.

– Дозволь слово молвить, атаман, – как-то вечером, во время обычного для казаков общего ужина, поднял руку Кондрат Чугреев. – Неспокойно у меня на душе как-то. Мы здесь крепко сидим, а золото наше невесть где без присмотра валяется. Бери кто хочешь. Не пора ли сюда перевезти?

– Это у тебя в кошеле неспокойно, а не на душе! – моментально ответил Семенко Волк, и казаки расхохотались.

– А в твоем спокойно? – набычился бородач.

– Да нет, все верно, – согласился Иван Егоров, обнимая свою Настю. – Так перевези, никто не против. Где идол закопан, вам всем ведомо.

– Так это… – зачесал в затылке Кондрат. – А на чем? Ношва этакую тяжесть не вынесет!

– Так ведь ты перевезти брался, ты и ответь!

Средь казаков опять пробежал смешок, но уже не столь бодрый.

Кормчий почесал в затылке, сказал:

– Струг делать надобно! В нашем деле лодчонкой не обойтись.

– Кто умеет? – громко спросил атаман.

Ответом ему была хмурая тишина. Одно дело – сколотить ношву, больше похожую на большой сундук без крышки. И совсем другое – сшить из досок десятисаженный корабль с хитро изогнутыми бортами, с днищем, острым носом и плавной кормой.

– Коли влажный тес брать, то он гнется и форму новую по месту принимает, – неуверенно высказался Костька Сиверов. – Я видел, как у нас липу для лотков гнули.

– Влажный гнется, сухой набухает, проолифенный ведет… – резко отозвался молодой и горячий Ондрейко Усов. – У опытных мастеров и то доски порой так гуляют, что щели в палец толщиной. Такие, что никакой паклей не забьешь. А коли без опыта делать, так из оных щелей вообще вся обшивка окажется! Вспомни, каковые челноки у мастеров получаются, и какие мы вырубили! У них борт в палец и в одиночку перенести можно, а мы чурбак неподъемный состряпали, лишь бы на воде держался. Так то долбленка! А тут струг…

– А коли из кож его сшить попробовать, да-а?.. – послышался неуверенный голос. – У нас много таких каяков делали, больших, да-а.

Ватажники с интересом повернулись к остяку, и Маюни приободрился:

– Коли из прутьев каркас сплести, опосля шкурами обтянуть, сшить их хорошо, да стыки живицей с дегтем промазать, то не течет лодка, да-а. Легкая выходит, один унести могу. А сама десять воинов везет! Да-а…

– Ага, из прутьев! – презрительно хмыкнул Кондрат Чугреев. – На дно наступишь – провалится. Идола тяжелого положишь – пополам сломается.

– Обождите, други! – приподнялся Ондрейко и нервно почесал в затылке. – А что, коли нам умения наши соединить? Мы ведь все половину жизни в стругах провели, каждую доску, каждую лавку, каждый изгиб киля и носа наизусть помним, каждую сшивку каркаса боками намяли. Нешто не сможем из теса каркас сей повторить да досками влажными обшить? А то, что руки корявые и с дырками струг получится, так поверху шкурами по Маюниному рецепту обтянем. Тут вам и крепко все выйдет, и протекать не станет! Что скажете?

– Мысль добрая, – согласился Кондрат Чугреев и посмотрел на атамана.

– Должно получиться, – кивнул Силантий Андреев, тоже поворачивая голову к воеводе.

– Разумно, – хмыкнул Михейко Ослоп.

– Добре, – почесал в затылке Василий Яросев.

– Попытаться стоит, клянусь святой Бригитой!

Под общими взглядами Иван Егоров пожал плечами:

– Коли ты придумал, Ондрейко, тебе и исполнять. Выбери охотников, да отправляйтесь. Где лес прямослойный брать, вам ведомо. Токмо осторожнее там! Дикари здешние с каждой встречей все умнее и опасливее становятся. Не попадитесь!

Как это всегда умеют делать казаки, собрались «корабельщики» мигом и ухитрились отчалить уже через час, растворившись в ночи. Только Кольша Огнев уже в темноте пригнал обратно опустевшую ношву.

Спустя десять дней охотники вернулись на плотах из отборной древесины, с удивлением поведав:

– Нет больше на тамошней луговине дикарского лагеря! Бросили. Вестимо, надоело гибнуть раз за разом на одном и том же месте.

– Это славно, други мои! – пуще всех обрадовался отец Амвросий. – Уходят язычники с земель, христианство отведавших! Теряется власть бесовская над реками и лесами. Ныне, выходит, сей край мира колдовского наш, никто, кроме христиан, в нем не живет?

– Не живет, – согласился Ондрейко. – Наши земли стали к северу от реки. Отвоевали.

– Так надо пользоваться, закреплять волю свою!

– Надо, – согласился кормчий. – Токмо как?

Вопрос повис в воздухе, поскольку на отвоеванных землях никто, кроме самих казаков, вроде как и не жил…

* * *

Пока новоявленные корабельщики начали изучать неведомое ремесло, безотказный Маюни опять отправился в путь, на этот раз с отрядом Ганса Штраубе. В два захода казаки перевезли на берег фальконет с небольшим припасом, трое новеньких саней с широкими полозьями, кулек соленого мяса и вдоль берега двинулись в путь, впрягшись в упряжку из широких ремней.

Впрочем, пустые сани легко скользили по крупногалечному пляжу и всего за пару часов казаки добрались до уже знакомого стойбища, где немец с видимым удовольствием приказал разбирать каркасы и возить драгоценную слоновую кость на берег, дабы потом забрать лодкой.

– Тебе же, остяк, поручение особое, – обратился он к пареньку. – Ты ведь охотник? Мы ныне как раз на охоту и вышли. Надобно нам товлынгов выследить, хотя бы пяток. Людям на мясо, стругам на обшивку. Мыслю, фальконет их голову пробьет, не прочнее бревен они будут? Избы, знамо, навылет ядро прошивает и далее летит… Но пуще того нужны нам стойбища менквов здешних с такими вот хижинами, – немец указал на «дом из слоновой кости». – Справишься?

– Земля большая, да-а… – неуверенно ответил Маюни.

– Ты не бойся, одного в дикие края не пошлю. Вот, Силантий и десяток его с тобой пойдут. Ты выслеживай, они охранять станут.

– Как же мне позвать вас, коли и вправду выслежу? То далеко может случиться, да-а…

– Как обычно, – пожал плечами немец. – Костерок запалите и сырую траву в пламя бросьте. Дым пойдет, по нему и определим.

Ганс Штраубе вернулся к разоряемому стойбищу, оставив паренька чесать рукой в затылке.

– Ну, сказывай, проводник, – кивнул ему Силантий Андреев. – Куда пойдем?

– Туда! – наугад ткнул рукой в тундру Маюни и пошел туда, куда глаза глядят. – Да-а…

Казаки – Силантий, Ухтымка, Матвей и Кудеяр, переглянувшись, отправились следом.

Первые пару верст остяк брел безо всякого смысла, просто поглядывая по сторонам. Однако через час ему на глаза попался ручей, и проводник круто свернул, ускорив шаг.

– Заметил чего, друже? – устремились следом казаки.

Маюни, не отвечая, дошел до протоки, присел, зачерпнул воды, попил, посмотрел направление потока.

– Чего молчишь? – остановился рядом десятник.

– Вода нужна всем, – ответил охотник. – И менквам, и товлынгам, и волчатникам, да-а. Хочешь найти зверя – ищи водопой. У моря стойбище есть, там искать нечего. Пошли наверх.

Наконец-то ощутив азарт, остяк устремился вдоль берега, примерно через час остановился, присел среди камней, принюхиваясь.

– Чего тут такое, Маюни? – спросил Кудеяр.

– А ты разве не видишь? Вон, мох содран и трава ощипана, да-а. Но это, похоже, олени. Они рядом с менквами пить не станут, да-а… – Следопыт пошел дальше, то ускоряя, то замедляя шаг, перепрыгнул пару ручейков, пригнулся возле еще одного пляжика, опустился на колено, потрогал ладонью воду: – Да-а…

– Чего «да-а», остяк? – на этот раз возмутился Матвей. – Что «да-а»? Ты сказывай. Не понятно же ничего.

– Вот, видишь царапину на дне? Везде тина, а тут полоска? Не пил тут кто-то, черпал, да-а… – Паренек ухватил ладонями воду, сделал несколько глотков. – Глубоко черпал, небрежно, да-а…

Паренек поднялся, огляделся, облизнув губы, решительно направился на север, время от времени нагибаясь ниже и снова выпрямляясь. Теперь казаки и сами стали замечать то свороченный с камушка кусок мха, то смятую траву, то сдернутый ком земли в низине. Внезапно Маюни остановился, принюхался, покрутился, свернул влево, несколько раз прыгнул с камня на камень, замер над выемкой меж валунами:

– Силантий! Иди сюда, десятник. Посмотри, да-а.

Казаки приблизились, встали кружком.

– Ух ты, говно! – высказал общее недоумение молодой казак. – К нему звал?

– Человеческое! – ткнул пальцем вниз остяк. – Менквы крупные кучи наваливают, и с запахом тухлым, да-а. А это едкое!

– Может, пойдем отсюда, Маюни? – попросил Силантий Андреев.

– Вы не понимаете, да-а? – укорил казаков охотник. – Здесь были сир-тя!

– От проклятье! – Воины невольно потянулись к оружию. – И чего им было нужно?

Остяк молча вернулся к тропе, побежал по ней. Еще час, и они вышли к обширному стойбищу из пяти округлых домов, разбросанных в низине меж пологими взгорками. Здесь было тихо и слегка пахло тухлятиной.

Маюни заметался, нырнул в один дом, в другой, остановился:

– Недавно ушли. Мыслю, дней шесть-семь тому. Пыли мало, да-а. Но есть.

– И что?

– Сир-тя менквов собирают, да-а… С самых дальних кочевий. Тех, куда дракон не летает. Не поленились, пешими пришли.

– И что? – повторил вопрос Кудеяр.

– А супротив кого они, помысли, людоедов сбирают, племяш? – отвесил ему подзатыльник Силантий. – Вестимо, новый замысел у колдунов появился.

Маюни же тем временем набрал сухих колосков, травинок, веточек, какой-то мелкой щепы и хрустящего мха, свалил все это в кучу, высек на трут искру, раздул, запалил бересту, подсунул под самый низ охапки. Когда занялось, надрал травы зеленой, свежей. Бухнул в пламя и махнул рукой:

– Пошли, да-а!

Над брошенным стойбищем поднялся вверх ровный столб густого сизого дыма.

Уловив нить для удачных поисков, юный следопыт бросил старый ручей, живущую на котором семью уже удалось отыскать. Решительно двинулся поперек тундры и через несколько верст обнаружил другую протоку, свернул вдоль ее берега…

– Гляньте, да-а… Здесь товлынги воду пили! Вон, песок как разворошен… И содрано все не малыми кусками, а охапками, да-а, – в этот раз подробно указал на приметы остяк. – Вот токмо есть им тут нечего. Выходит, спугнул кто-то от пастбища, да-а… – Паренек выпрямился, оценивая россыпь следов, решительно указал: – Оттуда пугали, да-а!

Пробежавшись по следам, он быстро свернул с широких повреждений, оставленных на земле товлынгами, на мелкие и узкие, нанесенные менквами, двинулся по ним и к вечеру вышел еще к одному стойбищу. И тоже пустому.

– Огонь с дымом разжигайте, да-а… – сказал Маюни. – Я еще поищу.

Описав вокруг брошенного селения несколько кругов, остяк остановился, позвал казаков и указал на след подошвы, самым краем отпечатавшийся во влажной грязи:

– Сир-тя!

Силантий шумно втянул воздух и решил:

– Завтра возвертаемся. Надобно упредить атамана.

Заночевали казаки прямо в селении людоедов. Поутру развели костерок, завалив сырой травой, – и отправились в обратный путь. По прямой дошли быстро, еще до вечера оказавшись на берегу моря. Казаки запрыгали, привлекая внимание караульных, Маюни же отправился кружить по ближней тундре. А когда от острога наконец-то приплыла ношва, крикнул сотоварищам:

– Воеводу сюда зовите, да-а! Чего покажу!

Атаман Егоров, сильно озабоченный, приплыл уже через полчаса, да не один, а с Силантием, священником, Кондратом и еще несколькими казаками. Маюни поманил их пальцем и повел всех через мхи и траву ко взгорку в сотне саженей от берега. Поднялся наверх, молча указал на большой прямоугольник примятой травы среди обычной поросли.

– Лёжка! – раздраженно сплюнул воевода, поняв все без слов.

Звери не спят правильными фигурами. Они отдыхают, свернувшись или вытянувшись. После них, понятно и следы остаются овальные или вытянутые – по телу. А вот люди, постелившие под себя кошму, покрывало, шкуру, циновку или еще чего – другое дело. Люди подстилки делают как раз такие ровненькие, с аккуратными правильными углами.

– Пожухла она вся без света, да-а, – оценил состояние травы молодой охотник. – Дней пять лежали, не менее. Может, и больше, но не сильно, да-а. Не белая. Ушли недавно, не поднялась. Может статься, я и спугнул, да-а.

Казаки подняли головы, осмотрели тундру.

– Мы за ними, выходит, следим. А они за нами, – высказался Кондрат.

– Хуже… – прикусил губу Егоров. – Нападение готовят чародеи. Это как в прошлый раз. Местные бояре не управились – вожди куда-то к князьям обратились. Те пришли и разнесли нас в полные брызги! Еле ноги унесли… Ныне, выходит, опять все прежним порядком катится. Мы в трех сечах реку отбили – местные отступили и призвали воинов поопытнее… Мы отступили в холод, куда ящерам ходу нет, так чародеи иных ворогов супротив нас собирают, морозов не боящихся… Менквов, выходит, к себе согнали… Давно согнали, Маюни?

– Дней пять, десять, да-а…

– Пять-десять… А нападения все нет и нет… Не нравится мне все это… – И воевода решительно распорядился: – Олекса, беги к немцу, пусть вместе с людьми возвертается. Как бы их не перехватили. Кондрат:,пищали, золото и фальнеты, кроме трех, закопай, дабы при худшем раскладе не разорили. Нам пороха, все едино, от силы на десяток выстрелов хватит. А мы с Маюни до темноты еще погуляем. Может, чего интересного найдем.

Опасность заставила казаков приободриться, снова взяться за улучшение крепости, достраивая стену между западными башнями. Остатки мяса с ледниковых полей они перевезли на ледник в подклеть, сплавали к старому острогу проверить уже подзабытые ловы – и вернулись с полными корзинами рыбы, каковая тоже отправилась вниз, на бывший двор. Вываривать соль временно прекратили, взявшись за пополнение дровяных запасов. Учитывая прошлый опыт, полагаться на пушки, прикрывающие причалы огнем, воины не стали, заволокли незаконченный струг во двор.

– Наступа-а-ают!!! – раздавшийся наконец-то с башни крик сообщил людям, что старались они не напрасно.

Казачки, что находились на острове за стенами, побежали в острог. Мужчины, глянув на море, отправились к берегу и подняли ношвы, унося лодки под прикрытие стен. Отец Амвросий, перекрестившись перед распятием, запер двери церквушки. Афоня с храмовой утварью убежал перед ним. Именно они двое и поднялись последними на насыпь, вошли по настилу в ворота. Казаки торопливо затянули жердиной мост внутрь и захлопнули створки ворот.

Люди поднялись на стены и оттуда увидели плывущие из устья реки три огромные лодки, битком набитые менквами. Но это было не все – на пляже столпилась еще огромная толпа зверолюдей, подошедшая сюда по берегу.

Лодки направились не к острогу, а к самой дальней оконечности острова, куда из фальконета дострелить, конечно, можно, но вот попасть в цель – маловероятно. Видать, новые враги неплохо представляли себе возможности казачьего оружия. Подготовились.

На заливаемом волнами мысу, в безопасном далеке, высадилась первая сотня врагов, после чего лодки пошли к берегу и в три приема перевезли остальных людоедов. Причем последняя ходка оказалась значительно медленнее предыдущих.

Атаман Егоров вскинул зрительную трубу, настроил резкость, долго наблюдал за ворогом, потом тихо ругнулся:

– Поумнели, однако, чародеи! Ни одного не вижу, замаскировались.

– Чего делать станем, воевода?! – громко спросил его Штраубе.

– Ничего, Ганс, ничего. Пороха мало, побережем. Может, для чего важного еще заряды пригодятся. Покамест просто посмотрим. Странное там чего-то… Вроде как три лодки было, а теперь четыре лежат.

Толпа на дальнем конце острова взвыла и понеслась вперед, все четче и четче прорисовываясь в деталях. Как и в прошлый раз – сир-тя гнали зверолюдей на бойню общей массой, и самок и самцов, не делая между ними разницы. Как и в прошлый раз, многие менквы были одеты в грубо состряпанную из шкур одежду. Однако теперь в руках у них имелись тяжелые дубины величиной с человеческую ногу.

– Так вот почему колдуны так задержались с нападением! – догадался Егоров. – Вооружали людоедов и учили их этой штукой пользоваться. Теперь, почитай, не звери это уже, на людей похожие, а настоящие воины, мало отличимые от зверей.

С воем менквы врезались в стену, принялись колотить ее, обтекая со всех сторон, а убедившись в бесполезности своих стараний – полезли наверх, цепляясь за трещины в бревнах и подталкивая друг друга.

Митаюки от такого зрелища испытала неприятный холодок – однако, забравшись на высоту в два-три человеческих роста, зверолюди неизменно срывались, не найдя нужной трещинки, опоры для ноги, соскользнув по влажной древесине, и падали на своих товарищей. Несколько раз после этого между менквами вспыхивали драки – невидимые чародеи плохо удерживали дисциплину. И еще до начала сражения среди врагов уже появились первые потери.

– Пойду-ка я струг дальше шить, – внезапно заявил со скучающим видом Ондрейко Усов. – Это надолго. Кто со мной?

Еще несколько казаков отошли от края стены и двинулись вслед за ним.

Часа через три первый штурм закончился. Сир-тя, поняв, что так просто внутрь влезть не получится, успокоили зверолюдей, и те просто бродили вокруг острога, недовольно порыкивая на собравшихся наверху казаков.

– Может, стрелу пустить? – с надеждой спросил Брязга.

– Их тут сотни три, – покачал головой воевода. – У нас наконечников меньше, чем у сир-тя менквов. – Побереги, может пригодиться, коли чародей себя выдаст. Или их тут несколько?

Примерно полусотня зверолюдей отправилась на дальний конец острова, уныло взяла там одну из лодок, потащила к острогу. Вскоре стало понятно, что это вовсе не лодка, а огромное бревно с корневищем, все мокрое и склизкое. Похоже, лодки волокли его вплавь.

– Нашим опытом пользуются, – пробормотал себе под нос атаман. – Не тащили, а сплавляли.

Менквы остановились, погудели, поднимая бревно на плечо, разбежались, с ходу ударили им в стену. Острог мелко вздрогнул, а бревно выскользнуло из рук людоедов, развернулось и грохнулось оземь, сминая зверолюдей.

– Еще минус пять, – тихо отметил число раненых Егоров. – Однако все равно, умнеют язычники, умнеют. До тарана уже додумались, скоро и пользоваться научатся.

Осаждающие, порычав и подравшись, опять взялись за таран, теперь удерживая в руках, разбежались, ударили. Бревно опять выскользнуло, но теперь просто упало вниз, никого не зацепив. Однако зверолюди его подняли, разбежались, ударили. Уронили. Подняли, разбежались, ударили.

– Так потихоньку и утрамбуют, – кивнул Ганс Штраубе.

Всеобщее спокойствие передалось и юной шаманке. Митаюки даже перешла к тыльной стене, выглянула вниз. Там несколько корабельщиков, насверлив коловоротом дырок в досках и каркасе, теперь пытались привязать тесину к борту с помощью тонкого и гибкого соснового корня. Получалось плохо. Казаки давили, пыхтели и ругались, но доска упрямо не изгибалась.

А снаружи мерно доносилось: бум… бум… бум…

Потеряв интерес к таранщикам, атаман стал рассматривать в зрительную трубу берег, реку и горизонт. Что-то явно искал. А что – поди угадай?

Митаюки простояла на стене еще довольно долго – но в течении войны ничего не изменилось. Замерзнув на ветру, она махнула рукой и отправилась болтать с Тертятко, что с самого утра пыталась сшить торбасы из обрезка старой шкуры товлынга. Скроить сапожки у девушки более-менее получилось, но вот проколоть прочную кожу удавалось с трудом. И для нее это стало куда важнее случившейся вокруг острога битвы.

На следующий день зверолюди с утра опять попытались влезть на стену – но с прежним успехом. Потом стали колотить стену дубинками, а после полудня – принялись ходить вокруг острога с тараном, колотя то тут, то там. Видимо, искали слабые места.

Казаки, оставив на стенах лишь дозорных, занялись во дворе ощипыванием на короткие, но толстые досочки заготовленных для очага чурбаков. Набрав пять-шесть досок, ровно их укладывали, прикрепляли поперек еще две, сшивали ремешками, приделывали рукоять. Получались большие деревянные щиты.

– Зачем они? – спросила мужа юная шаманка.

– Дубинки больно тяжелые, – ответил Серьга. – Саблей или топором не отбить. Нужно чем-то прочным прикрываться.

– Но ведь менквам внутрь не попасть! Они в наши стену хоть до новой зимы стучать могут!

– Стучат они зря, – поднял на нее глаза Матвей. – Да токмо никуда не уходят. Когда у нас кончится еда, нам останется только глупо умереть взаперти.

– Да? – об этом юная шаманка, привыкшая сытно кушать дважды в день, как-то не подумала.

– Да, – согласно кивнул казак и прочнее затянул узлы.

Пока таран выискивал слабое место в стенах, не занятые стуком зверолюди просто бродили вокруг острога, поглядывая на караульных. Воля чародеев не позволяла им отвлекаться или удаляться далеко от крепости. Потихоньку в менквах пропала и злость, и желание драться. Или, точнее – сир-тя устали поддерживать их в своих рабах. Зачем, если добраться до врага никак не получается? И тут…

Со стуком отворились ворота, из них вперед словно выпрыгнул жердяной помост, по нему наружу, с копьями наперевес и прикрываясь щитами, выскочили десять казаков и помчались вниз по насыпи, коля и рубя по дороге встреченных менквов.

Щит скользнул назад, ворота захлопнулись – а зверолюди, рыча, кинулись на неожиданных врагов.

Матвей бежал правым во втором ряду. Перемахнув мост, он тут же с вытянутой руки уколол одного людоеда, другого, третьего. Зверолюди смотрели на них тупо, словно огородные пугала, и если казаки не прорвались сразу, то только потому, что передовым копейщикам приходилось врагов не только убивать, но и расталкивать.

Внезапно все изменилось – стая взревела, кинулась, одновременно взмахнув дубинками. Серьга под этот взмах успел проколоть еще одного людоеда, под оружие другого подставил щит, уколол тушу за ним, ближнего ударил краем щита в оскаленную пасть, тут же спрятался за него от еще одной дубины, уколол… Копье застряло, и падающее тело он перепрыгнул уже с саблей в руках.

– Да сколько же вас, во имя святой Бригиты! – ругался впереди немец, прорубаясь через толпу.

Тяжело дышал Семенко, витиевато ругался Иван Карчига.

Мало того что менквы были впереди, так они догоняли еще и сзади, и Матвею пришлось обернуться. Он подставил щит под удар дубины, проколол зверолюдине грудь, отскочил на шаг, подставил щит под дубину следующего, уколол. Подставил, уколол…

Рядом вскрикнул Карчига, у которого раскололся посередине щит, и попавшая в пролом дубина достала висок. Казак упал, и Матвею пришлось резко пригибаться, уворачиваясь об оружия, летящего уже ему в голову. Снизу он подсек запястье врага, откачнулся от другой дубины, уколол в ответ, подставил щит под третью…

Тресь! И вместо щита в руках осталась россыпь болтающихся на ремешках досок.

Выигрывая миг, Серьга метнул этот мусор в морду менква, вытянул из-за пояса топор, прикрылся от нового удара уже им, опять рубанул запястья, обратным движением перерезал оказавшуюся рядом морду, услышал еще один человеческий вскрик и взмолился:

– Когда же вы кончитесь, господи?!

Откачнулся от дубины, кольнул людоеда в горло, попятился, потом отскочил еще на шаг, резко шарахнулся влево, пропуская удар справа от себя, рубанул в ответ поперек глаз, одновременно отбивая другой выпад топором, тут же хлестнул кончиком клинка по пальцам, отскочил еще на пару шагов…

– Бежим, слава святой Бригите! – заорал немец, давая знать, что передовая линия прорвалась, и Матвей, отпрыгнув еще на шаг, развернулся и помчался что есть мочи за товарищами. Зверолюди неслись следом, отставая на считанные шаги.

– Средняя!!! – в полусотне саженей от лодок предупредил Ганс Штраубе, и Матвей чуть изменил направление бега, запрыгнул в ближнюю лодку, что есть силы замахнулся топором, рубанул днище, еще раз, еще.

С ревом налетели менквы. Наверное, хотели влезть внутрь – но с такой силой врезались в борт, что лодку перевернули, а Серьга от толчка вылетел в другую сторону, в воду, тут же вскочил, убирая саблю и суя топор за пояс. Навалился на борт соседней лодки, помогая священнику, немцу, Михейко и Онисиму спихнуть ее в воду, услыхал плеск сзади, развернулся, выхватывая клинок, рубанул им волосатое тело, вскинувшее двумя руками дубину, кольнул морду рядом, третьего врага полоснул поперек груди, снова навалился на лодку. Она пошла, пошла – Матвей снова обернулся, отмахиваясь саблей. Уловил миг, перевалился через борт, стал лупить остро отточенной саблей по волосатым пальцам, стремящимся лодку удержать.

Ближе к носу немец и священник уже вовсю гребли, и посудина наконец отошла от берега.

С дальней лодки кинулся в воду Семенко Волк. Матвей подхватил со дна весло, протянул ему. Казак ухватился, поволочился следом. Серьга подтянул его, дал возможность ухватиться за борт и тоже начал грести.

– Оторвались! – выдохнул Волк, падая на дно лодки. – Я свою хорошо рубанул, в двух местах. А ты?

– Дыра есть, – уверенно кивнул Матвей.

На стенах острога казаки тоже крестились, облегченно переводя дух.

А ведь поначалу казалось, что затея провалилась! Когда десяток храбрецов вырвались из крепости и сбежали вниз, сбивая первых, растерянных менквов, им нужно было пробиться всего десять шагов. Но уже на полпути людоеды как взбесились, ринулись на воинов отовсюду, толпа стала густеть, и казаки увязли в ней, как оса в меду. Упал сперва один воин, потом второй, споткнулся третий…

Однако воевода вдруг заметил, что среди беснующейся толпы один людоед стоит недвижно, слегка расставив руки. Егоров хлопнул по плечу Брязгу, указал цель. Дважды тренькнула тетива, чародей упал, ярость зверолюдей тут же ослабла – и отряду, перебив самых ближних людоедов, удалось вырваться на открытое место. Почти сразу менквы снова встрепенулись, кинулись в погоню. Видать, ими завладел другой сир-тя, угадать которого не получалось. Но казаки уже успели набрать скорость, первыми домчались до лодок. Двое прыгнули в правую и левую, остальные стали сталкивать среднюю.

Набежали менквы, на несколько мгновений все смешалось – а потом стало видно, что лодка все-таки отплыла, и вроде как с людьми.

– Отлично, – облегченно перекрестился атаман. – Теперь мы почти на равных.

Тем временем казаки в трофейной посудине отдыхали, потихоньку приходя в себя, осматривались. Священник, перебирая предметы на дне, некоторые сразу кидал за борт:

– Фу, мерзость богопротивная!

Некоторые откладывал, а над кувшином застыл в глубоком размышлении:

– Мазь, что ли, какая травяная?

– Дай посмотреть, отче… – Серьга перебрался ближе, понюхал, потом приподнял и наклонил, отпиваясь через край.

– Чего там? – заинтересовались остальные.

– Кисель, – он опустил кувшин, отер усы и броду. – Вкусный, сытный. Попробуйте не пожалеете.

– А вдруг заговорен? – опасливо спросил отец Амвросий.

– Так ведь для себя дикари держали! Себя-то что за смысл травить?

Кувшин пошел по кругу и вскоре опустел. Насытившись, казаки взялись за весла, быстро перегнали лодку к берегу возле устья реки, вытащили.

– Благослови нас, храбрый капеллан, – попросил немец. – Отпусти грехи еще раз, ибо опять мы в кровавой каше по самые уши сидим. Очистим души наши и бросим жребий об очередности караула.

Сторожили казаки, конечно же, на совесть – однако ворога первым заметили не Семенко и Онисим, сидящие в камышах у реки, а Матвей – по острому покалыванию на груди под подаренным женой амулетом. Серьга сразу поднялся, толкнул священника, указал на пять плывущих с верховья лодок:

– Отчитай нас и их, отче. Кажется, пора нам муку за веру христианскую принять.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да приидет Царствие твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе… – сонно зевая, перекрестился отец Амвросий, после чего осенил знамением отдыхающих на траве.

– Чего-то меня в дрему кинуло, – зевнул и Ганс Штраубе. – Кажется, челюсть сейчас вывихну.

– Это чародеи обездвижить вас пытаются, – кивнул на реку Матвей. – Я так мыслю, они все на своем пути в сон погружают, дабы до сотоварищей добраться без опасностей.

– Лодку на воду! – увидев врага, встрепенулся немец. – Скорее, скорее! А ты, отче, чары их развеивай! Ты умеешь, тебе не впервой!

Караул в устье реки, понятно, спал, колдовство свое дело сотворило. Будить их, отчитывать времени не было – казаки столкнули лодку вчетвером, прыгнули в нее, положили топоры рядом, у ног, и стали выгребать навстречу врагу.

Лодок у язычников было куда более, нежели ватажников, однако в каждой сидело всего четыре гребца – меква и один чародей, – посему особого страха ратники не испытывали, думая лишь о том, как приблизиться и вцепиться… А вот сир-тя появление врага не понравилось, все они дружно, как один, привстали, выставили вперед указательные пальцы, что-то забормотали, и даже Серьга ощутил, как руки его стали словно ватными. А уж остальные казаки и вовсе перестали двигаться.

Однако Матвей, терпя боль от амулета и превозмогая слабость, продолжал гнать лодку на перехват, и дикарям это страшно не нравилось. Они перешли на громкий вой, делая малопонятные жесты, некоторые даже встали на ноги. Голова казака закружилась, тело стало наполняться огнем…

– Во Иордане крещающуся тебе, Господи! – неожиданно появился из камышей отец Амвросий, бредя по колено в воде со вскинутым крестом. – Троическое явися поклонение, родителев бо глас свидетельствоваше тебе! Возлюбленного тя тына именуя и дух в виде голубине, извествоваше словесе утверждение! Явлейся, Христе Боже, и мир просвещей!!! – Священник осенил себя размашистым знамением и решительно погрузил крест в воду.

На миг казаку показалось, что вода вокруг креста даже забурлила – и тотчас боль исчезла, дышать стало легко и свободно, а обездвиженные товарищи, громко выругавшись, резко ударили веслами.

Между тем на колдовских лодках творилось невероятное. Менквы, сбросившие с себя чародейское одурение, зарычали, закрутились, бросая весла. На одной лодке они сразу вцепились в колдуна, на другой затеяли драку между собой, из третьей попытались выйти – и она перевернулась. Сир-тя пришлось забыть про врага, восстанавливая власть над зверолюдьми, – этих мгновений казакам вполне хватило, чтобы доплыть до каравана.

– Гуляй, православные! – с веселым кличем Матвей прыгнул на борт передней лодки, держа в одной руке топор, в другой саблю. Менквы, уже снова одуревшие от чародейской воли, повернулись к нему, и тут же один людоед получил укол под подбородок, другой – обухом под колено. От весла казак прикрылся топором, ударил его хозяйку в горло, подрубил ноги соседки, шагнул через сидушки.

Амулет пронзил грудь острой болью – чародей вскинул над головой щит, схватился за палицу. Но Серьга рубанул его из-за головы и пробил топором и щит, и руку под ним, и сам череп колдуна. С облегчением перевел дух, глянул на соседнюю лодку. На ней Ганс Штраубе тоже покончил со своим. На третьей лодке людоеды бодро жрали своего капитана, перевернутую выносило в море течение. Последняя из лодок неосторожно выплыла на мелководье, и ее перехватили очнувшиеся после молитвы караульные – выскочили сзади и всадили сир-тя топор между лопаток. Менквы сразу попрыгали за борт и с воем кинулись к берегу – в холодной воде им явно не понравилось.

Караван перестал существовать.

Три лодки из пяти казаки поймали, отвели к своей стоянки, открыли корзины.

– Так и есть, мясо! – кивнул Ганс Штраубе. – Ну что же, посмотрим, как долго язычники смогут продержать осаду без жратвы.

* * *

Вечером в остроге опять готовили ужин, и запахи жаркого расплывались далеко за стены крепости. От этого аромата людоеды приходили в смятение, начинали бродить туда-сюда, выть и пытаться забраться по бревнам. Местами вспыхивали драки – которые, впрочем, быстро заканчивались. Чародеи все еще удерживали своих рабов в узде.

Посматривая с высоты стен на могучих врагов, воевода Егоров все думал – начнут зверолюди жрать друг друга или нет? И способны ли они пить морскую воду?

В остроге и пищи, и питья хватало. Лед в подклети был лишь чуть-чуть солоноватым, и талую воду вполне можно было употреблять на кухонные нужды и пить. А вот сколько пресной воды смогли привезти с собой осаждающие? Наверняка ведь рассчитывали подвозить ее от столь близкой реки!

Уже на третий день после прорыва казаков на острове вспыхнула жесточайшая драка – менквы мутузили друг друга дубинами без всякой жалости, причем вперемешку, всех подряд, не разделяясь на своих и чужих. На месте побоища осталось никак не меньше полусотни туш, есть которые никто даже не попытался. После этого несколько людоедов спустили на воду одну из лодок, стали торопливо грести. Какую хитрость они придумали, чтобы заделать пробоины, издалека было не видно – однако водой лодка наполнилась только на полпути к реке. Менквы продолжали грести – хотя мучились совершенно напрасно. Их уже заметили сторожащие на берегу казаки и вышли встречать…

До вечера зверолюди, слегка успокоившись, просто бродили под стенами, а в сумерках начали выть, долго и протяжно, словно волки в зимнюю лунную ночь. Около полудня кто-то из них не выдержал, вошел в воду, поплыл к далекому берегу. Потом так же поступил второй, третий – и вскоре в море бросились уже все уцелевшие менквы.

Атаман невольно поежился. Море было холодным, он бы в такой воде и четверти часа не продержался. До берега же было очень, очень далеко. Волны, сумерки, вой ветра, плеск. Отплывая все дальше на глубину, мохнатые головы терялись на фоне темной воды, и дальнейшая судьба осадной армии колдунов сир-тя так и осталась неизвестной.

Поутру казаки распахнули ворота, выбросили на насыпь помост, вышли наружу.

– И вот понимаешь, Митаюки, что воздух и в крепости, и снаружи одинаковый, – глубоко вдохнула шедшая рядом Устинья, – а ведь все равно свежее кажется!

Юная шаманка кивнула, хотя ничего такого и не чувствовала, поспешила на берег, помахала руками казакам на берегу. Те вскорости спустили лодку на воду, переплыли пролив, и девушка смогла наконец-то обнять своего мужа.

Покидав трупы менквов в воду, казаки устроили пирушку, на которой тут же возник вопрос: что делать дальше?

– Коли армию колдовскую разгромили, други, – горячо убеждал всех Кондрат Чугреев, – то земли окрестные, стало быть, беззащитные остались! Надобно изгоном по ним идти, капища все разорять, кресты на их место ставить, язычников в православие крестить! Вон, гляньте на знахарку Матвееву, по-русски балакает, дай бог каждому, не у всякого запорожца так язык подвешен! Она и слово божие переведет! Переведешь?

Юная шаманка не ответила, млея, как кошка, под теплым бочком у своего казака, с куском жареного мяса в одной руке и корцом талой воды в другой.

– Так они давно беззащитные, Кондрат, – согласился Михейко Ослоп и широким жестом разрешил: – Хочешь в той чаще гуляй, а хочешь в этой. Лесов тут много!

– Ну так и пойду! Коли сиднем сидеть, деревни и капища не искать, так точно с пустыми руками останемся!

– На что вам капища? – тихо ответила Митаюки, опустив веки. – У вас все едино струга нету, чтобы идола золотого вывезти.

Вокруг костра мгновенно возникла мертвая тишина. Спустя некоторое время Кондрат рявкнул:

– Да разбуди ты свою бабу, Серьга! Нешто не слышал, что она там пробормотала?! Эй, знахарка! Ты во сне о капищах балакаешь али мне отвечаешь?

– Как я тебе отвечу? – приоткрыла глаза юная шаманка и потерлась щекой о кафтан Серьги. – Ты вольный казак, я при Матвее половинкой. Меня вы ни в дозор не пошлете, ни долю в добыче не отмерите. Что с меня за спрос?

– В какой дозор? – теперь уже спросил воевода.

– Разговорила я шамана из деревни приречной, когда в христианство его окрестили, – ответила Митаюки. – Обмолвился он, что ниже брода по второй притоке до селения большого добраться можно.

– Чего же ты молчала?!

– Да кто из вас бабу слушать станет?

– Матвей! – поднял взгляд на казака Егоров.

– Сперва к сече готовились, опосля я раненый лежал, – напомнил казак. – Не до разговоров было.

– Подожди, друже! – положил руку на плечо атамана Ганс Штраубе. – Клянусь святой Бригитой, но девица нам на что-то намекает, однако не договаривает. Ты, милая, не мудри, ты прямо скажи. Мы тут люди бесхитростные, бабьи уловки не понимаем.

– Я никому, кроме мужа, не доверяю. Ставьте его сотником, пусть он набегом командует. Тогда в дозор пойду, путь в селение разведаю.

– Эко ты загнула! – покачал головой немец. – А сама в сотники не хочешь?

– А чего, Матвей казак справный! – тут же вступился за товарища Силантий Андреев. – Чего ему в сотниках недельку не походить?

– Это верно, справный! – согласились и Семенко Волк, и Михейко, и сам Кондрат Чугреев. – Чего ему в сотниках не походить?

– Умная девочка, – признал Штраубе. – Высоко взлетишь. Но мы ведь, знамо, не против. Матвей Серьга в ватаге старшим на струге уже сидел, и никто на сие не жаловался. Сама ты что ради его должности сотворить собралась?

– Первый раз вы внезапно на город напали, потому отпора и не встретили, – стала спокойно излагать свой план юная шаманка. – Ныне же поселок настороже, вы рядом с ним половину зимы воюете. Вашим лазутчикам о нем ничего не выведать, попадутся. Я же смогу узнать все, никак себя не выдав. Я сир-тя. Маюни с собой возьму, коли не доверяете. Он, если осторожно держаться будет, внимания не привлекая, тоже за сир-тя сойдет. Подступы и посты я выведаю, вернусь, а затем ватагу безопасно проведу. Могу хоть завтра отправиться.

– Экая ты быстрая, святая Бригита! – покачал головой немец. – О таком решении надобно казачий круг испрашивать, всех воинов созывать, бо животами все рисковать станут.

– Коли ватага ваша не моргнув глазом в неведомый город врывалась, супротив ящеров великих и ратей превосходящих билась, нечто она пройти по следу девичьему испугается? – Шаманка покачала головой – Никогда не поверю.

– Ты сама сказала, дитя, что ты из племени сир-тя, – напомнил немец. – А вдруг ты заманиваешь нас в ловушку?

– Коли западня, муку вы с честью примете за веру Христову. Коли нет, золотом обогатитесь. Хоть так, хоть так, все вам на пользу выйдет. Так чего опасаться?

– Ай, молодец девка! – расхохотался Семенко Волк. – И то верно, други! Мы сюда карманы набивать явились, али слово Христово язычникам принесли? Нам ли за живот свой бояться? Любо знахарке, пойдем с ней на город новый!

– Любо знахарке! Не боимся! Примем муку во славу Христову! – отозвались остальные воины. – Любо!

– Меня зовут Митаюки… – недовольно прошипела себе под нос юная шаманка. – Митаюки…

Дикари уже практически покорились ее воле и желаниям, а выучить имени так и не удосужились!

* * *

Совершенно неожиданно в руках ватаги оказалось множество лодок, больших и крепких. Не таких надежных, чтобы выходить в открытое море, чтобы не развалиться при отдаче от выстрела из фальконета или принять на борт полста пудов груза вдобавок к гребцам – но десяток людей они держали уверенно. Посему ватага смогла теперь делать сразу много дел одновременно – и лед в острог возить, ибо подклеть казаки считали еще неполной, и ловы новые организовать, и немца с двумя десятками воинов на север колдовского мира отпустить.

Ганс Штраубе с азартом и настойчивостью планомерно прочесывал тундру широкой казачьей цепью и почти каждый день находил по брошенному людоедскому стойбищу. Стараниями сир-тя людоедов тут не осталось ни одного, а потому разорение их поселков сводилось лишь к сбору бивней – сражаться было не с кем. Слоновую кость казаки перетаскивали на берег, а потом вывозили в острог, быстро наполняя подклети драгоценным «белым золотом».

Тем временем «десяток» Силантия Андреева из пяти человек отправился на двух лодках к старому острогу, и от него вверх по течению, благо путь для них был знакомый. Уже на четвертый день казаки услышали из чащи треск, высадились и пошли на звук, вскоре набредя на пасущихся в березняке троерогов – огромных пятнистых и голокожих зверей с ногами толщиной с торс человека, длинным мясистым хвостом и высоко задранным задом.

Один из ящеров был «двоерогим»: нижний левый бивень оказался сломан под самый корень.

– Ух ты, не иначе острог наш ломал! – предположил один из казаков. – Самый крупный из стаи, почитай… Не зря именно его колдуны выбрали!

– Тише ты, баламут, спугнешь!

– Ага, как же, спугнешь такого, – хмыкнул Ухтымка. – Амбар с ногами. Плевать ему на нас, хоть в самое ухо ори!

Это было верно. Троерог, медленно двигая челюстью, в которой переламывались листва пополам с ветками, чуть повернул голову, расправил и опустил широкий ворот, похожий на пышное немецкое жабо, сглотнул и потянулся за очередной веткой.

– То-то у деревьев тут только на макушках ветки растут, – кивнул Силантий. – Ладно, пошли за фальконетом.

Принеся с лодки уже заряженную пушчонку, казаки, не спеша и ничуть не скрываясь, привязали ее опорный штырь к одной из толстых берез, примерились по цели, высекли огонь и запалили фитиль. Все это время гигантские звери, поглядывая на охотников, спокойно поедали свежую зелень, медленно переступая от дерева к дереву.

– Ну, с Богом! – Матвей взялся за фальконет, навел его в голову самого крупного зверя, поднес к запальному отверстию фитиль…

Ба-бах!!! – от оглушающего грохота заложило уши, пороховым дымом заволокло поляну. А когда белое марево рассеялось, стало видно, что троероги продолжают спокойно жрать траву, недовольно косясь на шумных двуногих.

Кроме одного, разумеется, лежащего с окровавленной головой, полуразвороченной пушечным ядром. Даже когда казаки принялись свежевать свою безразмерную добычу – и при этом троероги не проявили никакого беспокойства.

Работы оказалось на целый день, а груза – так много, что обе лодки осели по самые борта. Хорошо хоть отсюда по реке вниз нужно плыть. Против течения – могли бы и не выгрести.

Свежее мясо в остроге пришлось очень к месту. Но самой важной добычей стала, конечно же, шкура. Женщины старательно отскребли ее от остатков мясных волокон, потом натерли солью. Квасить и дубить не стали – пожалели время. Перевернутый струг густо намазали темным перегнанным маслом, после чего накрыли огромной толстой кожей, разогнали от киля вниз и в стороны складки. Сразу срезали излишки над бортами, перенесли получившиеся куски на нос и на корму, наложили с небольшим нахлестом, чтобы не протекло, – струг оказался все-таки больше ящера, пусть и не намного.

– А на нос рог приделать! – предложил Кудеяр. – Матвей, вон, целых два привез!

– Бивни для дела, – отвесил ему подзатыльник Серьга. – Не лезь, куда не просят!

Закончив работу, края и стыки корабельщики прибили к бортам деревянными клинышками, их тоже замазали сверху смолой. Несколько раз казаки внимательно осмотрели плоды своих рук, выискивая оплошности, выправляя какие-то вовсе неразличимые огрехи, но в конце концов сдались и до утра оставили все остывать и сохнуть.

С рассветом, горя нетерпением, ватажники высыпали из острога, в десятки рук подняли струг, донесли до воды, перевернули на прибрежном пляже и, войдя в волны глубже, чем по колено, аккуратно опустили.

Ондрейко Усов, главный корабельщик, тут же забрался внутрь, пробежал вперед-назад, суя нос под лавки и заглядывая в щели. Потом прошел еще раз, но теперь старательно раскачивая струг с боку на бок.

– Вроде нигде пока не течет… – И он махнул рукой: – Весла несите!

Казаки, помогавшие ему в работе, быстро притащили весла с нескольких лодок, забрались внутрь. Поплыли.

Сперва описали круг вокруг острова, часто останавливаясь – видимо, осматривались. Потом бодро направились к старому острогу, возле которого и застряли на целый день. Зачем – все догадались с легкостью, и вернувшийся струг, просевший под тяжестью огромного золотого идола, встретили приветственными криками.

– Ни единой течи! – крикнул с носа Ондрейко. – Лучше нового!

Юная шаманка прижалась к плечу мужа и сказала:

– Кажется, мне пора собираться на вылазку. Струг есть, добычу вывезти удастся.

– Постой, – обнял Митаюки казак. – Я все мыслю, а ты сдюжишь такое поручение? Ты ведь сказывала, тяжелая ходишь. Тебе ныне уже трудно должно быть бегать, да плавать. Ратное дело и мужику здоровому не всякому по плечу! Многие бабы наши, вон, уже заметно в теле раздались, им и вовсе не побегать.

Шаманка прикусила губу. Она уже и думать забыла, что там еще два месяца тому на берегу высказала, дабы дикарей поглубже пронять. И ведь смотри же ты: запомнили!

– Ну, ты понимаешь, Матвей… – потянула она, лихорадочно придумывая, как выкрутиться. Признаваться в том, что колдуньи рода сир-тя умеют беременеть или оставаться чистыми по своему желанию юная шаманка совсем не хотела. – Мы ведь каждый день, да не один раз друг другом наслаждались. Я уверена была, что уже в положении. Но пока ничего не чувствую. Так что не беспокойся, справлюсь…

Митаюки подтянула его за бороду ближе к себе и ласково поцеловала в губы.