Зима 1583 г. П-ов Ямал

– Ну, Силантий, показывай, где твое новое путеводное копье? – с усмешкой спросил подошедший Иван Егоров к жадно отъедающимися с дороги лазутчикам.

– Нету, атаман, у дикаря в брюхе осталось, – ответил десятник, утирая губы. – Придется по памяти сказывать.

– Так сказывай, не томи! – собравшаяся вокруг ватага с интересом качнулась вперед.

– Стало быть, так, – растер ногой песок перед собою Силантий Андреев. – Река наша уходит в лес – коли пешими идти, примерно в дне пути. Еще в одном переходе деревенька местная стоит. Пяток чумов, капище, еще пара домов… Мыслю, людей с полсотни будет. А мужиков и того меньше, разве с десяток. Дальше, почитай, еще переход и река на запад повертает. Там брод. Широкий, удобный. Лодки провести можно, струги токмо волоком. За бродом мы ратное стойбище языческое нашли. Мыслю, оттуда до нас дозор и посылался. Драконы там были, чудища, менквов десятка три, воинов сотня, колдунов много. Ну, мы его, понятно, разорили…

По ватаге пробежал смешок, быстро превратившийся в хохот.

– Чего смеетесь?! – возмутился Маюни, очень желавший похвастаться перед Устиньей своей храбростью. – Верно сказывает десятник, дочиста разорили!

Казаки после его слов засмеялись еще сильнее. Однако Силантий невозмутимо продолжил:

– Мыслю, восстановят дикари сей лагерь. Раз нас там увидели, теперь токмо крепче сделают. И вот что я заметил, атаман… У сир-тя этих на полтора десятка простых копейщиков один чародей приходится, а чародеев вместе разве пять или шесть собирается. Мыслю, таков обычай здешний: больше на зверье полагаться, чем колдуны и заняты, а воины уже их самих обороняют, ну, и на побегушках при вождях. Такая, стало быть, у них армия.

– Хорошо… – задумчиво потер шею воевода.

– Далее по реке через чащу дня три, а опосля еще семь по перелескам. Это если пешими – по воде, знамо, быстрее. Так выходит, река сия краем лишь владения колдовские цепляет, иные протоки доразведывать надобно. Но по реке сей мы в море вышли и до острога добрались. Дикари его развалили, но не разоряли, почти все добро брошенное спасти можно. Мы же с собой инструмент плотницкий и луки прихватили. И соль!

Ватага отозвалась восторженными криками: есть пресную пищу всем уже давно постыло.

– За устьем реки в версте остров большой мы исчислили, – продолжил Силантий. – Коли припечет, на нем отсидеться можно. Вода вокруг холодная, гады не доберутся… Правда, и самим зябко будет, не без этого. Обратно по реке колдуны нас не пустили, потому челнок пришлось на стоянке людоедской оставить. Но он там, мыслю, не пропадет, заберем.

– Ну, Силантий! – Иван Егоров, не сдержавшись, крепко обнял десятника. – Ну, ты голова! Взгляд зоркий, память ясная. Нет лучше тебя иных разведчиков, то я сразу приметил!

– Благодарствую, атаман, за добрые слова, – приложив руку к груди, поклонился казак.

– Дело сделал важное, нужное. Отдыхай… – Воевода кивнул, вышел из-под навеса, горячо растирая шею.

– Что невесел, друже? – шагнул следом немец.

– Весел я, Ганс, весел… Думаю! Мы тут на выселках долго не просидим. Выследят и прихлопнут. Уже почти выследили. Да и нечего нам тут делать, не для того в поход отправлялись – по кустам прятаться. Надобно на реку садиться, на торный путь, острог восстанавливать. Но как против чудищ с одними копьями кидаться? Сомнут!

– Пусть они кидаются, – пожал плечами немец. – Пусть дикари нас найдут, вычислят. Но токмо там, где это не им, а нам удобнее будет. Как полагаешь?

– Мы на окраине, – вскинул голову воевода. – Коли чудища сухопутные, то путь супротив нас им лежит через брод!.. Точно, друже! Так и сделаем! – Обернувшись, он улыбнулся своим воинам: – А не заскучали ли без нас язычники, а, други мои верные? Как мыслите, казаки? Пора о себе напомнить!

– Пора! Давно пора, атаман! Веди нас на дикарей! – обрадовались засидевшиеся без дела воины.

Вместе с ними порадовался грядущему выходу и отец Амвросий. И, может статься, именно из-за этого, отлучившись спустя некоторое время от общего лагеря, он услышал рядом с собой знакомый вкрадчивый голос:

– Слово божье нести язычникам – это разве не твой долг, великий пастырь?

– Сгинь, пропади! – тут же попытался отмахнуться знамением священник, но обнаженная Ирийхасава-нэ, конечно, никуда не исчезла, присев возле его ног.

– Почто гонишь меня, великий пастырь? – Девушка одарила его улыбкой, полной неги и ехидства. – Разве вера твоя не должна удержать тебя от искуса? Отчего прячешь дух свой за заклинания, ровно плоть свою за спины казачьи? Может статься, вера твоя недостаточно сильна? Может, долг свой ты с ленцой исполняешь, великий пастырь, и оттого в вере своей ослаб? Ну же, пастырь. Встреть свое искушение и выстои, не прикоснувшись к девичьей плоти…

Ирийхасава-нэ поднялась, прильнула к нему, прикоснулась крупными красными сосками к рясе, скользнула ими по ткани, дохнула в самое ухо горячими словами:

– Разве не должен ты идти первым, не боясь смерти, неся перед собой распятие и слово о подвиге Иисусовом? Разве не должен ты денно и нощно заботиться о чистоте помыслов и крепости духовной воинов русских? Разве не должен ты освящать воды и пищу, жилища и земли, кои нужны пастве твоей? – Теплые и мягкие руки язычницы скользнули по щекам священника, опустились на шею, проникая под ворот, отчего по всему телу побежали мурашки, а давно восставшая плоть запульсировала, словно сердце: – Так верно ли ведешь ты служение свое, великий пастырь? Отдаешься ему всей душой, али попустительствуешь лени и сомнениям? Ну же, пастырь, все ли думы твои отданы богу, или служение твое недостаточно?

Шаловливые пальчики девицы похотливо пробежали по его плоти, и священник застонал, изгибаясь от вожделения, сгреб проклятую язычницу, швырнул оземь и… И упал сверху, целуя глаза и губы, стискивая грудь. Вонзился в ненавистное лоно, хотя и понимал, что обрекает себе на проклятие, на вечное горение в аду.

А язычница вздрагивала и смеялась, стонала от наслаждения и обнимала за шею, и тоже целовала, приговаривая:

– Ты слаб в служении, пастырь. Так будь же силен в похоти!

Взрыв сладострастия окончательно лишил отца Амвросия рассудка – и возвращался разум медленно, по капле. Он очнулся уже один, обнаженный, опустошенный и ничего не понимающий.

– Я слаб в вере, – покачал головой священник. – Я проклят, я буду гореть в аду! Я слаб душой. Я слаб в служении. Мне не хватает истовости и самоотречения! Семь искусов истерпел Господь в пустыне синайской, и не поддался ни одному. Я же пал перед каждым!

Отец Амвросий поднялся, оправил одеяние, нагрудный крест, несколько раз решительно перекрестился:

– Но я искуплю грех свой, Господь мой милосердный. Не жалея себя, не отвлекаясь от мыслей и дел благочестивых ни на миг, ни в поступках, ни в помыслах! С именем твоим на устах приму любое испытание и пройду его с честью, не боясь ни мук, ни тягот. В том тебе зарок свой даю, Господь мой небесный! Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Осенив себя знамением и низко поклонившись, священник быстрым шагом вернулся к лагерю и решительно потребовал:

– Идите сюда, дети мои во Христе! Новые испытания предначертаны нам завтра, и встретить их надлежит со смирением христианским, с твердой верою и чистою душой! Так давайте помолимся вместе Вседержителю небесному, а потом приобщимся таинству отпущения грехов ради спасения души вашей…

* * *

Казачка Елена появилась ниоткуда – из глубины лагеря, в котором ее сегодня никто ни разу не замечал. Присела рядом с Митаюки, старательно равняющей края второго амулета, негромко сказала:

– Ныне сей пастырь казачий столь яр в вере своей, что пробить его защиту духовную не по силам ни единому шаману нашего народа. Я его так разожгла, что он сам кому хочешь душу испепелит и в гада земного переделает. Пока не успокоится, и сам выстоит, и прочих смертных рядом с собой от сглаза и порчи оборонит. Но ты, милое дитя, все же неподалеку от него держись и присматривай. Ибо от стараний истовых до глупости един шаг. Как бы он самоотверженностью своей все не испортил. Живой он, сама понимаешь, нам куда полезнее будет.

– А ты?

– А мне к святилищам сир-тя лучше не приближаться. Как бы не заметили, – ответила лжеказачка и указала тонким белым пальцем на амулет: – Прекрасная работа. Ты достойный носитель мудрости предков, дитя. Но все же нарисуй крест на оборотной стороне и носи им наружу. Так ты будешь нравиться дикарям намного больше.

Нине-пухуця отстранилась и как-то незаметно исчезла.

Митаюки, обдумав ее слова, дождалась конца молебна, после чего подошла к священнику и смиренно спросила:

– Дозволь глянуть, как правильный крест православный выглядит? Желаю такой же носить!

– Конечно, дитя мое! – обрадовался отец Амвросий, погладил ее по голове и позволил вдосталь налюбоваться своим тяжелым нагрудным крестом.

Именно такой за вечер и выжгла юная шаманка на своем амулете: один крест большой и еще один, маленький, у него внутри. Нарисовать раскаленным камушком на коже человеческую фигурку ей было не по силам.

* * *

День в дальнем приречном селении начался так же, как всегда. С рассветом все жители от мала до велика встретились у деревенского очага вознести молитву солнцам и мудрым предкам, что смогли создать такое чудо, после чего позавтракали. Ведь, как известно, добывать дрова труд тяжелый, и потому разумнее готовить один ужин на всех на общем костре, нежели растаскивать пищу по домам и чумам. Подкрепившись, сир-тя разошлись. Пять девочек отправились в дом девичества познавать женские мудрости, четверо мальчишек пошли в мужской дом, готовиться в воины. Женщины разошлись кто к огороду, кто на реку, кто в лес за пряностями. Четверо взрослых воинов и старый мудрый Телейбе ушли в лес, в заросли березняка у болота. Там постоянно паслись спинокрылы, и каждые двадцать дней шаман выбирал одного, молодого и сочного, забирал его волю и уводил к поселку, где воины забивали и разделывали жертву.

Некрупного спинокрыла хватало обычно дней на пять – мясо успевали частью съесть, а частью засушить еще до того, как оно начинало портиться. Через пять дней воины уходили на притоки за рыбой, опустошая ловы до дна, и еще три дня селение кушало только рыбу. Потом наступала очередь птицы, кореньев и снова – спинокрыла. И так – круг за кругом, по сложившемуся невесть когда, но очень удобному обычаю.

Время от времени в лесу портилась погода, либо шаманы видели дурные знамения, а иногда на сир-тя просто нападала лень – и тогда воины никуда не ходили, занятия в воспитательных домах прекращались, женщины забрасывали огороды. Селение отдыхало, валяясь на лугу под солнцем, распевая песни, вознося молитвы богам, бегая наперегонки, слушая сказки или играя в кости. В эти дни сир-тя запаривали с травами в большой деревянной бадье сушеное мясо, лакомясь этим сытным и ароматным яством. Но когда припасы заканчивались – обыденный круговорот дней, рыбалок и охот возвращался…

Вот и сегодня охотники пригнали к полудню из березняка молодого крепыша размером с чум, забили напротив святилища, не забыв поклониться доброму Нуму за его милость, сняли шкуру, начали срезать мясо, скидывая в ивовые корзины. И тут вдруг…

На тропе от верховьев реки появились странные дикари: первым шел белолицый, в длинной темной малице из неведомой шкуры, с большим сверкающим крестом на груди и развевающимися на ветру, длинными густыми волосами непривычного коричневого оттенка. Дикарь шагал широко, уверенно опираясь на копье с длинным сверкающим наконечником, раздвоенным у основания и украшенным волосяными кисточками. Рядом вышагивал плечистый бородач в еще более странной одежде, запахнутой спереди и опоясанной какой-то длинной палкой. За ними спешили люди обычного вида: мальчишка с бубном в истрепанной малице и девушка, вовсе неотличимая от сир-тя.

Следом, на приличном удалении, были видны еще дикари в изрядном множестве, однако для начала мудрый Телейбе решил остановить ближних и вскинул руки, нашептывая заклинание воли, пеленая незнакомцам руки и ноги. Но… Но ни один из них словно не заметил воздействия.

Телейбе повторил заклинание, усилив его обращением к богам, собрал воедино всю свою волю, выплеснул ее вперед. А когда не помогло – воспользовался охотничьим парализующим заклятием, простым и надежным, хотя и неудобным.

– Я принес вам истинную веру, несчастные! – Подойдя к язычнику, священник сорвал медальон с его шеи и швырнул на землю, впечатав в грязь каблуком. – Покайтесь, нехристи, и возрадуйтесь, ибо только теперь вы сможете спасти свои души!

Разумеется, старый мудрый шаман не понял ни слова. Но остолбенел от ужаса, ибо впервые на его памяти дикарь смог противостоять воле и мудрости сир-тя, не ощутил силы заклятий, коснулся священного оберега посвященных и даже не дрогнул от защитных наговоров! И что теперь? Если власть мудрости над дикостью рухнула… То и весь остальной мир тоже обречен!

Из дома обучения мальчиков выскочил молодой шаман, вскинул обе руки… Маюни громко ударил в бубен, привлекая внимание – и Матвей опустил копье, направив его в горло язычника. Остяк с видимым удовольствием подошел к колдуну сир-тя, сдернул его амулет и тоже втоптал в землю.

Воины селения, не меньше шаманов напуганные происходящим, не знали, что делать, застыв с ножами возле полуразделанной туши – а дикари все выходили и выходили из леса, с копьями в руках, с топорами и длинными ножами на поясах, в странных одеждах, с волосами невероятных цветов. И сир-тя поняли, что, даже если захотят – ничего изменить не смогут. Оставалось только ждать, чем кончится нашествие, и молиться богам о милости.

Испуганные появлением незнакомцев, женщины, зовя детей, кинулись к капищу, к мужчинам, и вскоре все население деревни сгрудилось возле огромной кровавой туши.

– Я принес вам слово божие, язычники! – провозгласил отец Амвросий, сняв нагрудный крест и вскинув его над головой. – Слово о том, кто принял смерть мученическую ради спасения душ ваших! Того, кто в любви своей к людям смертным не пожалел себя, искупил ваши грехи вольно и невольно жизнью своей!

Он запнулся, покосился на Митаюки. Та решительно перекрестилась и стала переводить:

– Боги бледных людей сильнее наших! Поэтому дикари снесут ваше родовое святилище и поставят идол своего бога, которому вы отныне и станете поклоняться и приносить жертвы!

– Приняв истинную веру и отринув богомерзких своих идолов, сиречь бесов и демонов диавола, отца лжи, врага рода человеческого, спасете вы души свои для жизни вечной, для блаженства посмертного, для праведности земной!

– Если вы откажетесь поклониться богу дикарей, они вас всех зарежут, – лаконично перевела юная шаманка. – А согласитесь – все останется по-прежнему.

– Готовы ли вы покаяться, несчастные заблудшие существа?! – грозно вопросил священник. – Или же намерены упорствовать в заблуждениях своих, губя души, подаренные Всевышним людям, что сотворены по образу и подобию его? Примете ли слово Божие – или отринете его, дабы во мраке неверия погибнуть?

– Хотите сохранить жизнь себе и детям – встаньте на колени, и вот так вот перекреститесь, – показала Митаюки.

Сир-тя захваченной деревни один за другим стали опускаться на колени и креститься, преданно глядя на священника.

– Так вы принимаете слово Божие? – с некоторой растерянностью переспросил отец Амвросий.

– Они согласны принять крещение, все хорошо, – подтвердила юная шаманка.

– А верно ли они поняли учение Христово? – усомнился священник, не веря, что миссионерство состоялось столь легко и быстро.

– Кивните все, – приказала Митаюки, улыбнулась и развела руками, обращаясь к отцу Амвросию: – Да, они все поняли и готовы посвятить себя служению богу любви.

– Какие умные дикари… – восхитился священник. – Нужно немедленно истребить это богомерзкое капище и возвести на его месте поклонный крест!

Дом шаманов в это время казаки уже разоряли, стаскивая шкуры и раскидывая черепа, кости и циновки. Вскоре они нашли небольшого золотого идола и торжествующе отнесли его атаману, на хранение. Матвей выковырял из-под ног сорванные медальоны, тоже передал их в общую копилку.

– Серьга! – окликнул его священник. – Подсоби немного. Надобно крест срубить на месте идола низвергнутого.

Захлестнув своим числом дикарскую деревеньку, казаки тут же взялись за работу: валили деревья, отволакивали к берегу, корчевали корни, делали на стволах забракованных стволов длинные глубокие засечки для сбора живицы. Почти сразу появилось огромное количество дров, которые они стаскивали к кострищу. Работать топорами было для них трудом привычным, а потому дело спорилось. Монументальный крест из двух бревен в человеческую голову толщиной священник с Матвеем подняли уже через час, отец Амвросий тут же его освятил и стал объяснять, как правильно молиться распятию, какие слова и какие молитвы, какие жесты что означают. Он очень старался, и если бы переводчицей была не Митаюки – кто-то из сир-тя вполне мог бы стать искренним христианином.

Впрочем, учение пришлось скоро закончить – к поклонному кресту подошли Иван Егоров и его верный немец, оба перекрестились и поклонились новоявленной святыне, после чего атаман обратился к Матвею:

– У нас тут заковыка вышла, Серьга. Мы ведь уже не в первый раз из ратей языческих колдунов по медальонам их ярким золотым выбиваем. Как полагаешь, не может такого случиться, что они, дабы опасности избежать, носить их перестанут?

– Да я бы уж давно их в сумку прятал! – усмехнулся казак и покосился на Митаюки. Та отрицательно покачала головой. Серьга схватился за бороду, слегка дернул и продолжил: – Я бы спрятал, а язычники не станут. У нас, вспомни, князья и бояре тоже для сечи ярко одеваются, красуются. Хотя и ведают, что на таких воинов знатных по первую голову охота идет!

– Уверен ли ты в этом, казак? – переспросил Ганс Штраубе и тоже покосился на девушку.

– Знамо, уверен! – вступилась за мужа юная шаманка. – Нечто непонятно, что в амулете сем сила колдовская вождя каждого, защита от чужих заклинаний и основа своих. И захочет, а не снимет! Без амулета они простолюдинами враз становятся.

– Это славно… – переглянулись воевода с немцем и ушли.

– Зачем ты помогаешь им, несчастная?! – не выдержав, спросил престарелый Телейбе. – Ты же сир-тя! А они дикари!

– Я женщина, а не воин, – повернулась к нему Митаюки. – Я награда, а не добытчик. И раз уж воины сир-тя отдали меня дикарям, – она презрительно дернула губой, – раз они не смогли меня защитить, я останусь женой дикаря. Хорошей женой. Разве ты не знаешь, что из девушек сир-тя получаются самые лучшие в мире жены?

– А что будет с нами, скажи?! – встрепенулась одна из женщин.

– Ничего, – пожала плечами Митаюки. – Казаки любят воевать, но никогда не убивают пленных. Они их даже не охраняют!

Захваченные сир-тя переглянулись, тут же опустили головы долу.

– И, кстати, хватит рассиживаться, нужно костер разводить, тушу разделывать, обед готовить. Сегодня будет очень много усталых голодных едоков.

Полон поднялся, послушно взялся за работу. Воины разделывали тушу, женщины относили корзины с мясом к кострищу, девицы побежали на огород за травами.

И не вернулись.

Встревожившись, за ними отправились матери – и тоже пропали.

Юная шаманка сделала вид, что ничего не заметила. А Матвей, разжигавший огонь, похоже, и вправду не обратил внимания. Священнику тоже было не до того – он истреблял остатки капища, выбрасывая черепа в воду, раскалывая любые изображения и знаки, нанесенные на деревяшки, разрывая циновки и полотнища с надписями. Маюни, понятно, скрылся где-то в направлении Устиньи.

К вечеру от полона в полста человек осталось всего десять сир-тя, самых старших, уже не боящихся ни насилия, ни смерти. Но ни того, ни другого пленники не дождались. У казаков хватало хлопот и без них.

Вытащенные к поселку, на открытое место «прямослойные», без сучков, бревна казаки раскалывали на доски – вгоняли в торец по обух топор, потом вместо него засовывали деревянный клин и гнали сильными ударами на всю длину, отшелушивая доски в два пальца толщиной, словно лучину от полена. За полдня таких досок удалось наколоть четыре десятка. Разметив натянутым шнуром, черненным углем, ровные края, казаки стали отесывать их топорами – в то время как другие чистили сосновые корни и сматывали их в бухточки…

Это было то, что происходило на виду. В глубине же леса, подальше от глаз попавшихся на пути казаков сир-тя, тоже шла работа. Неподалеку от брода казаки совершенно бесшумно ставили шалаши, а в паре верст далее их товарищи, рубя березы, валили их одну поверх другой. Деревья не чистили и не корили – только стесывали на острие макушки и кончики торчащих вперед сучьев и веток. То есть строили самую обычную засеку, но высотой не в полтора человеческих роста, а примерно в три. Что, впрочем, получалось довольно быстро: долго ли ствол у основания подрубить да десяток кончиков заточить?

Ввечеру, выставив дозорных, уставшая ватага провалилась в глубокий сон. Матвей Серьга оказался на этот раз в смене, и Митаюки, как всегда делала в такие дни, устроилась на ночь рядом, не желая бросать мужа одного. Когда лагерь стих, к ним пришел старый местный сир-тя, сел на землю, поджав ноги, с плохо скрываемым злорадством сказал:

– Дети мои, мыслю, уже давно пришли в стан охотников на дикарей и поведали им о вашем приходе. За пару дней великие шаманы соберут самых сильных ящеров окрестных лесов, пригонят сюда и вытопчут вас, словно траву. А тех, кто выживет, отвезут в город семи берез и сожгут в утешение погибших и для устрашения бунтарей.

– Что он говорит? – тут же забеспокоился Серьга.

– Говорит, что через два дня сир-тя на нас нападут.

– Откуда такая доброта? – не поверил казак. – Почему старик решил нас предупредить?

– Так он не предупреждает. Это он нас запугивает.

– А-а, – успокоившись, вернулся к созерцанию сумрачной реки и зарослей Матвей.

– Где находится этот город? – перешла на язык сир-тя Митаюки.

– За бродом на второй протоке… Зачем спрашиваешь?

– Он большой?

– Да. Очень. Много, много сотен жителей. Зачем спрашиваешь?

– После того, как мы разгромим охотников на дикарей, мы захватим этот город, разрушим в нем святилище и научим его жителей любить христианство.

– Ты обезумела, несчастная! Дикарям не по силам совладать с мощью великих шаманов, ведущих битву!

– Почему твои воины не сражались с нами, старик? – склонив набок голову, посмотрела на низложенного шамана Митаюки.

– Вас намного больше. Они бы погибли.

– Вот видишь… Воины сир-тя были готовы отдать всё, лишь бы не умереть. А разве можно победить, страшась смерти? Эти дикари, в отличие от сир-тя, желают умереть со славой. Они постоянно идут за смертью. И смерть бежит от русских, оставляя победы у их ног.

– В тебе кипит обида, – вздохнул бывший шаман. – Обида за то, что воины твоего рода не смогли тебя оборонить, дева. Ты обижена на сир-тя за свой плен. Но твоя обида не спасет ни дикарей, ни тебя, когда начнется битва. Уходи, и ты уцелеешь.

– Ты так ничего и не понял, старик, – покачала головой Митаюки. – Скажи, знаком ли ты с учением Нине-пухуця?

– Этой проклятой всеми служительницы смерти? – Старика аж передернуло. – Не позорь себя поминанием ее гнусного имени!

– Когда-то она сказала мне, что жизнь может быть хуже смерти, – задумчиво вспомнила юная шаманка. – Напророчила, что найти себя получится, только предавшись мукам и позору. И я познала всё. И жизнь хуже смерти, и муку, и позор, и презрение к себе самой. И знаешь, что я увидела по ту сторону?

– Что?

– Свет, старик. Новую мечту, новую жизнь, новый путь. Но теперь я знаю, что жизнь может быть страшнее смерти. Мне больше нечего бояться. Мы все умрем. И лучше сгинуть, добиваясь мечты, чем бессмысленно дряхлеть, ни на что не надеясь. Мы все умрем. Но второй путь не только длиннее, он еще и муторнее.

– Ты собираешься сражаться против своего рода?

– Отныне я принадлежу другому роду, старик. Меня проиграли.

– Погибнет много сир-тя, несчастная! Ты подумала об этом?

– Мы ищем славной смерти, старик, – пожала плечами Митаюки. – Горе тем, кто не готов умирать за свою землю. Горе тем, кто не готов за нее убивать.

– Ты обезумела от страданий, несчастная, – в ужасе покачал головой мудрый Телейбе. – Ты не ведаешь, что творишь!

– Может быть, – согласилась юная шаманка. – Но у меня есть путь, и я не боюсь на нем сгинуть. Еще никогда в жизни у меня на душе не было так легко и спокойно, старик! Мне больше нечего бояться!

Утром работа закипела снова. Часть казаков дотесывала доски, другая – сверлила коловоротами отверстия в коротких заготовках, складывала их в коробки, соединяла, вбивая деревянные штыри. Потом работники стали укладывать доски на короба, сверлить, сшивать сосновым корнем, и уже к вечеру стали видны контуры двух больших, по пять сажен в длину и по сажени в ширину, плоскодонок с тупыми носами и кормой.

– Коряво, но крепко, – оценил работу Ондрейко Усов, почесывая в затылке. – Одно слово: ношвы. Теперь законопатить, просмолить – и лет десять по рекам плавать можно.

За неимением у дикарей пакли казаки ножами ободрали шерсть со всех меховых шкур, что нашли в селении, и забили щели именно ею, сперва щедро вымочив в набравшейся из надрезов живице:

– На первое время сойдет, а потом смолы перегоним!

Из оставшихся дощатых обрезков вытесали весла. Исходя из того же принципа: коряво, зато быстро и крепко. Покончив с работой, воины стали готовиться к стычке, которая, судя по постоянно летающим высоко в небесах драконам с колдунами, должна была случиться вот-вот, со дня на день, если не в ближайшие часы.

Дозорные с луками сидели в шатрах неподалеку от брода с самого первого дня, но теперь к ним присоединились больше половины казаков, занятых ранее изготовлением лодок. Ратную службу все они восприняли как отдых, развалившись где ни попадя, млея в тепле, часто похрапывая. От летающих чародеев отдыхающие прикрылись ветками – большего от них воевода требовать не стал. Иван Егоров надеялся, что, даже учуяв издалека мысли своих врагов – точного их места колдуны определить не смогут. Тем более что немалая часть воинов оставалась в селении, а еще несколько человек рубили в березняке ветки и носили их к засеке, маскируя укрепление, насколько это было возможно.

Хотя, скорее всего, с голубых изрядных высот лес и так выглядел однообразным зеленым пологом, и что творится под кронами, какие деревья лежат, а какие стоят – издалека понять было невозможно.

– Кажись, идут! – послышалось, наконец, долгожданное предупреждение от сидящего высоко в сосновой кроне дозорного. – Там далече кроны качаются, ровно кто-то бочонок через рощу катит!

– Приготовились, други! – хлопнул в ладоши воевода. – Пора!

Казаки, поднимая копья, торопливо ушли в шалаши, поставленные по бокам от брода между самыми толстыми соснами и елями, затаились под прикрытием тщательно замаскированных травой и ветками навесов, затаились там. Последним нырнул в укрытие Кудеяр Ручеек, уже залечивший свой перелом. Над лесом повисла тишина, в которую скоро стали пробираться треск, гул тяжелых шагов, недовольные стоны и вой. Кроны за рекой закачались, словно кто-то затряс землю из стороны в сторону, а потом на открытое место стали выбираться чудища – двуногие и четверолапые, низкие и массивные, словно ожившие амбары, и высокие, стройные, с короткими передними лапками и огромными пастями. Были среди них и пернатые гиганты, и голокожие, зеленые, серые, коричневые и пятнистые. Вся эта разномастная стая, недовольно крутя головами, толкаясь и огрызаясь, рыча и кудахтая, прошлепала через брод, вломилась в уже изрядно прореженные казаками заросли и ломанулась дальше вперед, потихоньку разгоняясь, дабы стремительно стоптать ведомого только их пастухам ворога.

Воины затаили дыхание, боясь выдать себя даже слабым звуком – однако напрасно. Хищные волчатники учуяли запах близкой дичи, повернули морды к укрытиям, грозно закудахтали и…

И побежали дальше, покорные воле невидимого покуда колдуна.

Иван Егоров облегченно перевел дух и тут же вскинул палец к губам, предупреждая казаков о тишине и осторожности.

Прошло с четверть часа – вдалеке послышался треск, вой, гул и громкий хруст, больше похожий на выстрелы. Несчастные животины налетели со всего хода на засеку. Протиснуться между заточенными ветвями у подобных гигантов не было ни единого шанса.

– Ждем! – негромко предупредил Егоров. – Не может быть, чтобы пастухов не было. С небес среди леса ничего не разглядеть, кто-то вблизи за схваткой следить надобен…

– Идут, слава святой Бригите, – зловеще оскалился Ганс Штраубе, накладывая стрелу на тетиву. – Не припозднились.

Язычников было всего полтора десятка, причем каждый третий – колдун с золотым диском. Выглядели они напряженными, хмурились, водили ладонями, словно щупали не видимую никому стену. Луков у ватаги тоже было три, зато лучники дело свое знали споро: с детства мастерство постигали, в десятках походов оттачивали. Звонко запели тетивы, чародеи вскинули головы… Но даже слова сказать не успели – уже через миг из груди каждого торчало по две стрелы.

– Ур-ра-а!!! – Казаки вырвались из укрытий, кинулись к броду, к близкому врагу, скрестили копья с кричащими сир-тя… И все кончилось.

– Стрелы выдерните! – предупредил воевода. – Они у нас наперечет!

Воины по-быстрому собрали оружие, сняли с колдунов золото, осторожно, чтобы не сорвать наконечники, вытянули из тел стрелы, вернулись на сушу и, вытянувшись в колонну, быстрым шагом двинулись вдоль берега вниз по течению.

В селении сир-тя в это самое время казаки садились в плоскодонки, принимая на них и женщин. Ватажники стали собираться, едва только послышался треск взламываемой чудовищами засеки. Поклонились напоследок сверкающему белизной кресту, проверили инструменты и столкнули лодки на воду.

– Господу помолимся! – сразу потребовал отец Амвросий. – В вере нашей спасение душ бессмертных, в милости его удача в делах земных! Помолимся с искренностью, душу небесам открывая. Напомним о себе Всевышнему и положимся на любовь его к нам, грешным!

Свободные казаки и женщины послушно перекрестились, шепча слова молитв. Восьми гребцам, понятно, было не до этого. Ношвы – посудины неуклюжие, медлительные и неповоротливые. Только успевай веслами махать, чтобы разогнать, чтобы течением или водоворотом не развернуло, чтобы в крону упавшего дерева не врезаться.

Скатываясь вниз по течению, путники миновали все еще трещащую, ломаемую засеку, полную жалобных стонов, через час добрались до брода, повернули лодки, метясь в самые широкие проходы между травяными островами. При всех своих недостатках большие прямоугольные плоскодонки осадку имели всего в две ладони, а потому над мелями проскочили с легкостью, покатились по течению дальше. Гребцы теперь не столько разгоняли лодки, сколько удерживали ровно на стремнине, глядя вперед, где за излучиной уже показался разведанный Силантием Андреевым вражеский лагерь.

Застать сир-тя врасплох не удалось – сидящие у воды воины заметили лодки издалека, закричали, схватились за копья. Казаки в ношвах тоже подняли рогатины, гребцы стали править в сторону врага… Но вскоре замерли, стиснув зубы и застонав. Это на берег вышли сильные чародеи, вытянув в направлении врага руки и посохи. Их воля обездвижила почти всех людей в лодках.

– Отче наш, сущий на небесах! – поднявшись, воздел над головою крест отец Амвросий. – Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе! Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, ибо твое есть царство и сила и слава вовеки! Не подвластны души христианские чарам колдовским! Истребляю их именем Иисусовым! Сгинь, чародейство, рассыпься, уходи! – Он осенил людей крестным знамением, и те вправду зашевелились. Рогатины опять поднялись остриями в небо, гребцы вспенили воду веслами.

На второй ношве ударил в свой бубен Маюни, призывая в помощь богов древнего шаманского рода Ыттыргына; Митаюки, зажав в руке кожаный амулет с оберегающими рунами, зашептала отгоняющие порчу заклинания – и люди вокруг них тоже ожили, готовясь к схватке.

Великие шаманы на берегу отчаянно завыли, стягивая к полю незримой схватки полчища духов и богов, раз за разом посылая их против опасного врага, стремясь пробить сплетенную из самых разных видов магии защиту. И временами казалось, у них что-то получается – ибо весла двигались медленнее, а копья начинали пригибаться к воде, но вскоре защита усиливалась – и люди в лодках приободрялись, разворачивали плечи, прищуривались на сгрудившегося на берегу врага.

* * *

– Как и прежде, с полста воинов и три колдуна, – указал на прогалину Силантий Андреев. – Каким был лагерь ратный, таким и восстановили. Менквов токмо нет. То ли опасаются, то ли новых не наловили. И звери ушли.

– Звери, вестимо, супротив засеки нашей ушли, – тихо ответил Егоров и вскинул руку.

Казаки потекли из зарослей за спину увлекшихся происходящим на реке дикарям, опустили копья, кинулись вперед. Когда до врага осталось всего лишь несколько шагов – щелкнули тетивы луков, выбивая колдунов, и воины сошлись в рукопашной.

Матвей шел крайним справа и потому оказался один супротив пяти – малым числом казаки не смогли ударить по всему строю, а смяли только центр. Вдобавок, как назло, пика после первого удара застряла, выдернуть не удалось, пришлось выхватывать саблю.

– А-ха-а! – Ближний сир-тя ударил в лицо копьем.

Казак пригнулся, привычно поднырнул – но клинком до ворога не достал. Тот отскочил, бросая неудобное в давке оружие, схватился за палицу, тут же ткнул ею вперед, словно ножом. Матвей отмахиваться не стал, отпрыгнул вправо, закрывая собой спины товарищей от обходящих их дикарей, отмахнулся от одного копья, второе поймал и рванул к себе, хлестнув по держащим его рукам. Крутанулся, отмахиваясь от другого наконечника, присел в длинном выпаде, вонзая саблю в живот врага, опять поднырнул под копье, рубанул голые колени, вскочил… И тут бок его обожгло страшной болью. Столь сильной, что на миг казак даже потерял сознание – и пришел в себя, уже стоя на коленях.

– Ха-а-а! – Чужой воин как раз размахнулся, чтобы размозжить ему голову, и Серьга в этот миг смог только упасть, чтобы уже лежа вскинуть саблю, вгоняя врагу в пах.

Другой дикарь, отскочив, поднял копье, замахнулся, метясь пронзить раненого с безопасного удаления, и Матвей в бессилии закрыл глаза…

Со своей ношвы Митаюки хорошо видела, как развивается схватка. Три десятка русских ратников выскользнули из леса, подбежали, опустив копья, с ходу врезались в толпу сир-тя. Закричали от боли раненые, упали убитые, шарахнулись в стороны все остальные, повернулись к врагу, кинулись на казаков с воинственными криками. Засверкали сабли и наконечники, хлынула на песок кровь.

Ее дикарь дрался крайним, ловко уворачиваясь сразу от нескольких врагов. Обезоружил опытного сир-тя с бритой головой, ранил другого, свалил третьего, отклонился от нового укола… И тут, подскочив незамеченным, молодой воин вогнал свое копье в бок казака чуть ли не на всю длину!

– Не-ет!!! – вскочив, в ужасе закричала юная шаманка.

Матвей обмяк, упал на колени. Молодой воин выдернул свое копье, его место занял пожилой, замахиваясь палицей – но казак стал падать дальше. Опасаясь промахнуться, сир-тя помедлил с ударом – и дикарь успел сразить его первым. Молодой воин отскочил, размахнулся двумя руками, намереваясь вогнать копье в обмякшее тело.

– Не-е-т!!! – Митаюки прянула вперед, вытянула руку, выплескивая через расстояние весь свой страх и гнев, и сжала ими сердце воина. Молодой сир-тя задрожал, не в силах шелохнуться, раз за разом мелко приподнимая и слегка опуская древко.

Ношвы уже достигли мелководья, и с них спрыгивали казаки, чтобы нанести смертельный удар – опять в спину, опять неожиданно. Вознесшего копье сир-тя наконец-то заметили, и метнувшийся в помощь сотоварищу Силантий одним взмахом снес ему голову.

Юная шаманка наконец-то перевела дух, сорвалась с места, пронеслась через поле брани, сильным толчком отпихнула десятника, упала на колени рядом с казаком:

– Матвей! Ты жив?! Посмотри на меня, Матвей! Дыши, проклятый дикарь! Дыши! Не вздумай закрывать глаза!

К ней в помощь подоспела Устинья, принесла туесок с болотным мхом. Вдвоем девушки быстро забили им рану, остановив кровотечение, и шаманка осталась сидеть рядом, удерживая мох, пока казачка искала, из чего сделать повязку.

– Смотри на меня, Матвей! – требовала девушка. – Не засыпай! Ну же, проклятый дикарь, как меня зовут?

– Митаюки… – ответил казак и потерял сознание.

Схватка оказалась удачной. Ватага потеряла всего несколько воинов легкоранеными, и одного – тяжелым. Но при том считай – очистила от врага всю реку. И хотя колдун на драконе кружил высоко над их головами, казаки особо его не опасались. Бывалые воины, они отлично знали – для сильного удара по врагу нужно собрать силы. Этот удар они сегодня выдержали. Для нового нападения язычникам требуется время, причем довольно много. Ведь ближайших к реке ящеров и воинов перебили, подкрепление придется гнать издалека. Пока еще оно доберется…

Разделившись надвое, ватага занялась делом. Часть отправилась к засеке, где на заостренных сучьях и макушках обнаружилось три туши крупных зверей и пять волчатников. Судя по лужам крови и обломкам ветвей – напоролись на укрепление куда больше животных, однако многие выжили и уползли зализывать раны. Впрочем, казакам с головой хватило и того, что есть. Воины свежевали туши, снимая шкуры и разрезая мясо на крупные куски, грузили все это на лодки, а когда ношвы просели чуть ли не по самые борта – отправили их вниз по реке.

Остальные ватажники валили деревья, рубили сучья – после чего сваливали бревна в реку и шли за следующими, предоставляя этим плыть по течению. Правда, несколько плотов казаки все же связали – но только для того, чтобы тоже загрузить мясом и шкурами. Работа кипела с первых солнечных лучей и до глубоких сумерек, ватага торопилась сделать как можно больше до того дня, когда язычники снова воспрянут духом. Дров было сколько хочешь, еды тоже – только трудись. Даже в дозоры воевода отправил не здоровых казаков, а легко раненных, наказав в стычки не соваться, а при первом подозрении уходить и предупреждать ватагу об опасности. Исключение Егоров сделал только для Маюни. Мало того, что юный остяк был охотником от рождения, так на него еще и колдовство сир-тя не действовало. Как этим не воспользоваться?

Именно остяк обратил внимание на то, что в один из дней колдунов на драконах вместо одного стало сразу пять.

– Один смотрит, малым числом зверей управляет, да-а, – постукивая пальцами по бубну, сказал паренек. – Коли много, то либо задумали чего, либо ведут кого-то.

Воевода рисковать не стал, и в тот же день казаки связали три своих последних плота, сами на них и погрузившись.

Однако Митаюки и Серьга сплавились вниз еще первой лодкой.

На острове раненому расстелили поодаль от лагеря сложенную вдвое свежую шкуру какого-то зверя и оставили юную шаманку наедине с мужем. Не потому, что были безразличны – ватажники опять ударились в строительство и не хотели зацепить товарища во время работы.

Матвей то приходил в себя, то впадал в беспамятство, и далеко не всегда понимал, где находится, когда открывал глаза – уж Митаюки это чувствовала. Однако кровь она остановила быстро, густого мясного бульона в лагере было вдосталь. Серьга был сыт, а сытый человек со слабостью справляется быстро. Теперь главным было то, чтобы рана успела зарубцеваться до того, как кровь учуют коварные Хэдунга или Мэрю, злобные дочери отца семи смертей.

На третий день к ложу больного пришел пахнущий парной кровью Семенко Волк и накинул на Матвея огромную шкуру с густым белым мехом:

– Вот, мыслю, ему на пользу будет. Как Серьга, держится?

– Терпение надобно. Ныне ничего не скажу, – покачала головой юная шаманка.

– А ты сама как?

Митаюки подняла на него удивленный взгляд, и казак поспешил оправдаться:

– Нет, ты не думай, мне чужого не надо! Мы все в ватаге как братья. Коли ты Серьги избранница, я и в мыслях… Не трону. Но коли надобно что, сказывай. Всегда подсобим.

Девушка кивнула, указала на шкуру:

– Откуда это?

– С мяса, – с готовностью присел рядом с раненым Волк. – Мы ведь с засеки его столько набрали… На месяц хватит! А хранить как? Ондрейко Усов, хитрован, придумал на лед его отвезти. Там, за островом, верстах в трех, поле ледяное начинается. Зима там, в общем. Ну, мы так и сделали. А ныне поехали для обеда порцию взять – глянь, а там мишки эти, белые, нашим добром обжираются, за обе щеки уписывают. Трое убегли, а этот на нас попер. Вот… Теперь самого кушать станем.

– Благодарствую, Семенко Волк, – кивнула Митаюки.

– Да чего там, все свои, – кивнул казак, вставая. И вдруг добавил: – Повезло Матвею с женой. Счастливчик.

Может быть, от теплой шкуры, а может, время подошло – но на четвертый день Серьга проснулся и целый день находился в сознании. Его даже не пришлось поить из корца – он с удовольствием умял крупный кусок мяса, перешучиваясь с Волком по поводу того, что три дня не ел – стало быть, и порция должна теперь быть утроенная.

А на следующий день у него начался жар. Кожа вокруг раны покраснела, мох, даже после замены, пах дурно, и Матвей опять начал впадать в беспамятство.

– Что? Как он? – по два-три раза на дню приходил Семенко, вставая рядом с юной шаманкой на колени, и Митаюки не знала, что ответить.

В один из таких приходов Серьга оказался в сознании и схватил товарища за руку:

– Она хороша, правда? – тихо спросил он.

– Ты о чем?

– Митаюки… Я же вижу, она тебе нравится.

– А мне все девки нравятся, друже. Но ведь я на всех не кидаюсь!

– Дай слово, что позаботишься о ней, когда я преставлюсь.

– О чем ты думаешь, Матвей? Все хорошо с тобой будет, поднимешься!

– Мне говорить тяжко, Семенко. Не спорь. Просто пообещай.

– Не беспокойся, друже. Не оставлю.

– Вот и хорошо, – с облегчением закрыл глаза Серьга и провалился в небытие.

Волк посидел еще немного, явно не зная, что говорить. Положил на пару мгновений руку юной шаманке на плечо – и ушел работать.

На острове казаки снова ставили крепость. Только теперь вместо частокола они возводили сплошную стену из связанных один с другим двойных срубов, засыпая внутрь каждого, с наружной стороны, песок вперемешку с галькой. Кроме того, каждые пять-шесть венцов внутри клали поперечные бревна. Когда сверху на них наваливалась галька, то всей тяжестью давила вниз, прижимая венцы, не давая им подпрыгивать. Работа шла, понятно, куда медленнее, нежели в прошлый раз, и сам острог получался размером примерно в треть от первого. Однако было понятно, что в новую стену мог сколько угодно биться хоть яйцеголов, хоть троерог, хоть длинношей лупить своим тяжелым хвостом – она даже не шелохнется.

Матвей же, мечась под шкурой, горел все жарче и в сознание больше не приходил.

– Неужели ты плачешь? – неожиданно спросила ее казачка Елена.

– Откуда ты взялась, злобная Нине-пухуця? – устала спросила ее юная шаманка, вытирая лицо.

– Пришла. Давно. Ты совсем не смотришь окрест.

– Чего тебе нужно, черная шаманка? Ты почуяла смерть и примчалась на ее запах?

– Я люблю смерть, – согласилась лжеказачка. – Но почему ты плачешь? Это ведь просто грубый вонючий дикарь. Ты выбрала его, чтобы получить защиту, чтобы добиться возвышения. Чтобы выпихнуть его как можно выше среди прочих и быть рядом, пользуясь полученными благами. Оставь его, возьми себе другого! Среди русских много свободных самцов. Иные смотрят на тебя с таким интересом, что и зелье не понадобится.

– Ты пришла посмеяться над моими страданиями, Нине-пухуця?

– Да, я люблю поворошить раны, девочка, и насладиться причиненными муками, – согласилась черная шаманка. – Может, поэтому сир-тя не всегда мне рады?

– Лучше оставь меня, Нине-пухуця, – подняла голову Митаюки-нэ. – Потому что я научилась убивать.

– Меня убивали так часто, дитя, что я перестала обращать на это внимание, – улыбнулась казачка Елена. – Но все же скажи, отчего ты сидишь здесь? Разве не проще напоить этого дикаря болиголовом… – гостья положила на грудь раненого стебель с двумя крупными бутонами, – …дать ему навеки уснуть и пойти выбирать другого?

– Тебе этого никогда не понять, злая колдунья, – покачала головой Митаюки-нэ. – Я не хочу искать другого дикаря.

– Отчего же, понимаю… – Нине-пухуця положила рядом с болиголовом незабудку и стебель лютика. – Это всегда так забавно. Мудрейшие шаманки с тончайшим пронзительным разумом выстраивают планы на поколения вперед, продумывают каждый шаг и каждое движение, выжидают годами, ловят каждый шанс и каждую чужую ошибку… А потом вдруг раз – и все летит кувырком, рушится, погибает, истребляется их собственными руками только потому, что они вдруг утыкаются взглядом не в того воина, и ими овладевает безумие, которое они с придыханием называют любовью. Они всегда выглядят такими дурочками: сварившие десятки приворотных отваров, взломавшие десятки сердец колдуньи внезапно начинают причитать по какому-нибудь пустоголовому кожевеннику.

– Жалко, что тебя не сожгли, Нине-пухуця! Ты не умеешь говорить ничего, кроме мерзостей!

– Ладно, дитя. Ради тебя скажу что-нибудь хорошее. Тебе повезло. Ты влюбилась в того, кого выбрала. И не тогда, когда это безумие способно разрушить все, чего ты добилась за долгую жизнь. Правда, он умирает… Но в сравнении с твоей удачей это ведь такой пустяк!

– Как можешь с такой насмешкой говорить о смерти, черная шаманка?!

– С насмешкой? Не-ет, я говорю о ней с радостью, – покачала головой лжеказачка. – Смерть – это великое мерило, помогающее отличить заблуждение от истины, настоящее чувство от придуманного, истинное желание от ложного. Вот скажи, готова ли ты умереть ради того, чтобы избежать позора? А ради того, чтобы вернуться в родной чум? Ты готова умереть ради того, чтобы и дальше находиться рядом с этим дикарем? Скажи, а ты готова умереть вместо него?

Нине-пухуця положила на грудь раненого большой белый кусок животного жира, презрительно скривилась и поднялась. Как и куда она исчезла, Митаюки не увидела, поскольку не отрываясь смотрела на принесенный комок. Губы ее еле заметно шевелились, повторяя услышанные слова:

– Смерть есть мерило ценностей… Готова ли ты принять смерть или предпочтешь выбрать другого? Жить без него или умереть…

Когда-то, делая свой первый шаг, она и не представляла, что можно колебаться над подобным выбором. Все самцы одинаковы. Главное – удачно выбрать самого сильного и многообещающего, научить его власти и величию, а потом безмятежно блаженствовать за его спиной. Какая разница, чьи руки будут тебя ласкать, какое тело тебе нужно топить в сладострастии и наказывать холодностью, если все это лишь инструмент на пути к возвышению?

Но что-то изменилось. Что-то изменилось с того дня, когда она оценила критичным взглядом этих дикарей и выбрала самого крепкого и самого ненавистного, решив, что это станет хорошей шуткой… Теперь она больше не желала чужих прикосновений!

Смерть есть главное мерило всех ценностей.

Готова ли она умереть, лишь бы избежать позора?

Теперь – без колебаний.

Готова ли умереть, лишь бы не принадлежать другому?

Теперь – да.

Но готова ли она умереть, дабы вернуть жизнь этому дикарю?

– Неправильно спрашиваю… – шепотом поправила сама себя Митаюки-нэ. – Что лучше: умереть сразу или долго-долго ждать смерти в одиночестве?

Она взяла принесенные черной ведьмой травы, скомкала и стала старательно растирать между ладонями, пока те не стали источать густой аромат, а руки не окрасились соком. После этого растерла так же жир, смешивая с травяной влагой. Когда тот из белого стал зеленоватым, юная шаманка нанесла им знаки деревьев, воды, травы и земли на лоб, грудь, живот и конечности Матвея, затем натерлась сама – уже просто так, без надписей, легла на казака сверху, уперлась крепко лбом в лоб, потом, стеблем связав себя с ним как можно плотнее за шеи, взяла ладони мужа в свои, ноги вытянула вдоль ног и запела гимн хозяину священной березы, ритмично дыша и обращаясь ко второму кругу небес. Вскоре привычно закружилась голова, мир вокруг расплылся, открывая ее взору мир духов… в котором она не увидела ничего, кроме тумана. Однако Митаюки-нэ, зная, что ее слышат, все равно стала смеяться:

– Как глупа жалкая Хэдунга! Она жрет траву и землю, она жрет мертвое дерево, не видя живой плоти! Хэдунга – позор отца семи смертей! Она не отличает человека от воды, она не отличает мяса от грязи! Она жрет все подряд, как тупой безглазый земляной червь! Как же она глупа! Какой позор! Отец семи смертей плачет от своего позора! Его Хэдунга жрет траву и землю, не отличая ее от живой плоти! Хэдунга питается одной грязью!

Внезапная острая боль в животе свела тело шаманки судорогой, у девушки перехватило дыхание, речь прервалась…

– Ты больше не смеешься, живая плоть? – услышала она злобный шелест. – Я нашла тебя и сожру вместо прежней гнили.

– Жалкая… Хэдунга… – еще раз выдавила из себя шаманка, но на большее ее сил уже не хватило. Боль отнимала силы и затуманивала разум, Митаюки стало не до смеха. Пусть и фальшивого.

* * *

Когда Матвей очнулся, его дикарка лежала сверху, стонала и вздрагивала, и так дышала жаром, словно перегрелась у костра. Вдобавок она была привязана к мужу и крепко вцепилась в его руки.

– Митаюки, что с тобой? – немного растерялся воин.

– А сам не догадываешься, казак? – послышался рядом женский голос, и холодные руки сняли с его шеи тонкую прочную травяную лиану, стали расцеплять ладони. – Ты был больной, она здоровая. Теперича, после ворожбы, она больная, ты здоровый.

Незнакомая женщина в чистом сарафане перевернула Митаюки на спину, тем самым скинув ее с мужчины, поправила перехлестнувшиеся ноги, расправила руки.

– Ты кто?! – приподнялся на локте Серьга.

– Казачка, именем Елена. Лежи, не то рана откроется.

– Почему я тебя никогда не видел?

– Потому, что только на жену завсегда смотрел… – Незнакомая казачка приподняла Митаюки веко, заглянула в зрачок. – Не, не беспамятна. Все чует…

– Она умрет?

– То не ведаю. У тебя половина брюха порвана, и крови как у цыпленка, ты бы помер непременно. Она же плотью цела и крови не теряла… Возьми ее за руку, ей так легче станет. – Казачка достала из-за пазухи берестяной туесок, наспех натерлась какой-то вонючей дрянью, водя ладонью под сарафаном, затем зачерпнула еще немного мази и потребовала: – Более мне не мешай!

Она закрыла глаза, взяла Митаюки-нэ за другую руку и стала мерно раскачиваться, заунывно что-то напевая на незнакомом казаку языке.

Юная шаманка, измученная, распластанная, пожираемая заживо маленькой, мерзкой, лохматой и скрюченной тварью, лишь отдаленно похожей на человека, увидела, как из тумана появилось еще одно, не менее жуткое существо: старуха с бледными зрачками и бесцветной кожей, покрытой старческими пятнами, тоже малорослая, в малице и торбасах из невыделанной шкуры товлынга. Колдунья присела возле истязаемой девушки и ласково спросила тварь:

– Вкусно ли тебе, ненасытная Хэдунга? Нравится ли тебе эта живая плоть?

Тварь покосилась, недовольно зарычала. Старуха сделала быстрое движение, мазнув чем-то живот девушке, и когда дочь отца семи смертей снова вцепилась зубами Митаюки в это место – то тут же отпрянула, отплевываясь и отмахиваясь руками. Ее так передернуло, что, казалось – вот-вот начнет тошнить.

Однако Хэдунга справилась с собой, опять наклонилась к жертве – и опять старуха успела мазнуть живот Митаюки своей мазью. Лохматая тварь снова, отплевываясь, отпрянула.

– Вкусно ли тебе, ненасытная Хэдунга? Нравится ли тебе эта живая плоть? – еще раз с нескрываемым ехидством спросила старуха.

Тварь взревела от ненависти, бросилась на Нине-пухуця… Колдунья, смеясь, даже не подумала сопротивляться. Все равно уже через миг Хэдунга отпрянула сама, отплевываясь и отмахиваясь.

– Вкусно ли тебе, ненасытная дочь отца семи смертей? – Старуха, не скрываясь, стала старательно мазать живот девушки своей отравой. – Хочешь еще?

Хэдунга зарычала, оглядываясь, но защищенного знаками земли, воды и растений казака разглядеть не могла.

– Пошла, пошла отсюда, – старуха замахала на тварь руками, словно отгоняя надоедливую муху. – Пошла прочь!

Та покрутилась еще немного, принюхиваясь то к девушке, то к старухе, недовольно клацнула зубами и поковыляла в туман искать более съедобную жертву. Нине-пухуця кивнула и тоже рассеялась. А следом, охнув и глубоко вздохнув, пришла в себя и юная шаманка.

– Ты как? – с облегчением спросил ее Матвей, крепко сжав руку, но его вопрос совпал с точно такими же словами девушки.

– Да целые вы, целые, – сварливо ответила обоим лжеказачка. – Токмо отлежаться сегодня не мешало бы. А воину сему ден пять еще поберечься, резко не двигаться. Бо рана токмо зарубцевалась, как бы чего не вышло.

– Спасибо тебе, Нине-пухуця, – все же приподнялась Митаюки. – Но ведь ты поклонница смерти! Почему ты меня спасла?

– Ты не поверишь, дитя, но в моей долгой жизни у меня никогда не было ученицы, – поднялась на ноги казачка Елена. – А ты мне подойдешь. Ты любишь смерть и страдания так же сильно, как люблю их я… Ладно, оставайтесь вдвоем, поправляйтесь. Пойду, что ли, священника помучаю? Он забавный. Все еще надеется устоять супротив приворотного зелья и учения девичества.

Недостроенный острог встретил возвращение прихрамывающего, держащегося за бок Матвея приветственными криками, ему и жене сразу выделили завешанный пологом из сыромятины угол в одном из срубов, и тут же поставили обоих в смену следить за кострами. Холодно было на острове – чтобы не замерзнуть ночью, топить очаги приходилось постоянно. Подбрасывать дрова по силам и раненому.

Казаки тем временем готовились к новой вылазке, которая как раз ночью и началась. В вечерних сумерках Ганс Штраубе увел от острова обе ношвы – в них находилось два десятка воинов, окормлять которых отправился отец Амвросий. Хотя и остяка Маюни, конечно же, в поход тоже взяли. Как обойтись без следопыта, нечувствительного к колдовским чарам?

Высадившись на берег, ватажники быстрым шагом двинулись вверх по реке, в то время как ношвы вернулись назад и были демонстративно оставлены на берегу возле челнока – дабы издалека было видно, что все на месте.

До рассвета преодолеть травянисто-моховую тундру путникам не удалось, и ночевали они под прихваченными для этого дела пологами. Ну да дело привычное! Отдохнули – и в путь.

Второй переход закончился среди кустарников. Здесь казаки отдохнули подольше, на день разбредясь среди ивняка – дабы издалека толпу колдун не приметил, – а ночью разведя костер и прожарив прихваченное подсоленное мясо. Двинулись дальше после полуночи и, как и подгадывал немец, к рассвету добрались до лесных опушек. Отдыхать сотник не позволил, вел и вел воинов вперед под прикрытием лиственных крон, только в сумерках позволив людям буквально упасть от усталости. Жестко – зато к нормальному, дневному образу отряд вернулся сразу. Выспались – и все в порядке.

На морском берегу в это самое время ношвы величаво путешествовали от острова к разоренному острогу и обратно, перевозя спрятанные Силантием Андреевым сокровища – пищали, кулеврины, наконечники сломанных копий и стрел, бочонки с порохом, церковную утварь. Не поленились даже покидать в воду и отбуксировать на новое место разбитый тупыми зверями храм. Он был рублен «в лапу», а не «в чашку»[1], и потому бревна легко разнимались. Иван Егоров делал все это старательно, демонстративно, надеясь привлечь к себе внимание летающих разведчиков. Пусть думают, что пришельцы хозяйством заняты, и в других местах казаков не ждут.

До намеченной излучины казаки добрались на восьмой день. Не потому, что дорога была длинной, а потому, что нехоженой. Деревья на берегу росли так плотно, что местами путь приходилось прорубать, местами убирать в сторону повалившиеся деревья, местами обходить слишком уж высокие и путаные завалы. Про такой пустяк, как переход вброд холодных, а порой и глубоких проток, впадающих в реку, не стоило и поминать, на фоне всего прочего это уже были сущие пустяки.

Понятно, после такого перехода Штраубе дал казакам полный день отдыха, хлопнул Маюни по плечу:

– Настало твое время, храбрец. Проведай ступай, как там язычники ныне живут. Стоит на прежнем месте лагерь их ратный, или бросили? Может, хитрость какую для обороны придумали после того, как побили их дважды?

Остяк кивнул, кинул к ногам немца заплечный мешок, проверил, хорошо ли держится ремень с саблей на поясе – и шмыгнул в кусты.

Вернулся он довольно поздно, когда казаки уже начали беспокоиться. Хлебнул воды из заботливо поднесенного корца, откусил край от куска вяленого мяса и начал говорить:

– Я, значится, на тропки окрестные не совался, все кустами да кустами полз, да-а. Как чувствовал: шагах в ста у реки воины сир-тя стоят. Трое. С копьями, со щитами, да-а. Вестимо, караулят.

– Поумнели дикари, – потер нос Семенко Волк. – До сторожей додумались. А что за щиты?

– В половину роста размером, из ивы плетенные.

– Это хорошо, плетеный рогатина пробьет, – закивали казаки. – Вот супротив сабли сие плохо. Коли рубить, то с первого раза тела не достанет. Да и колоть коли – то как повезет.

– Ты дальше, дальше сказывай, во имя святой Бригиты! – поторопил лазутчика Штраубе.

– Я от реки из интереса прошел, и еще дозор среди деревьев заметил, – продолжил остяк. – Вестимо, они везде окрест воинов для присмотра поставили, да-а.

– До лагеря добрался?

– Знамо, дальше покрался, да-а, – кивнул Маюни и откусил еще мяса. – На краю залег. Чумы там стоят, где и ранее, однако же сир-тя больше стало, да-а. Щитов много, да-а. Но не ходят с ними, у чумов кучей лежат. Иные воины с копьями, иные без, да-а. Лодку видел, корзины с рыбой вытаскивали. Опосля летучий зверь садился, все съел, да-а. Мыслю, для них, колдунов небесных, у них тут лагерь. Зверей кормят, дабы им далеко не летать, силы напрасно не тратить. Да-а…

– Понятно, – кивнул немец. – Дальше!

– За чумами два зверя маячат, да-а… Вестимо, нас ждут, дабы сожрать, как появимся. Однако же и колдун для них особый, тайный, да-а.

– Это как? Что же из тебя по одному слову тянуть приходится, клянусь святой Бригитой?!

– Это… Да-а… – словно специально оттягивая с ответом, Маюни откусил еще мяса. – Колдунов сир-тя там завсегда три было. А ныне, смотрю, токмо два. Да-а… Полежал, глядь – а один из чародеев в чум крайний зашел, а другой вышел и в березняк. По нужде, знамо. Да-а… Полежал еще, много спустя опять поменялись. Мыслю, прячется теперь один из них, да-а. Дабы как прежде зараз не свалили. А не свалим – зверей зубастых громадных нашлет, да-а.

– В чуме не видно его будет, сотник, – сразу ответил Василь Яросев, тряхнув луком. – А стрел всего по пять на брата, наудачу не забросать. Не возьмем.

– Поумнели сир-тя, да-а… – кивнул остяк. – Осторожные стали.

– Может статься, и еще чародей где-то прячется, какового остяк не заметил? – добавил Семенко Волк.

– То верно… – Немец в задумчивости прикусил палец.

Казаки замолчали, глядя на него с выжиданием.

– Ты! – наконец опустил Штраубе палец на остяка. – В сечу не лезь, на краю луговины стой. Супротив чародейства ты крепок, и людей ближних оборонить умеешь. С тобой обоих лучников оставлю. Василь, Брязга! Поначалу колдунов открытых валите, а опосля караульте и стрелы берегите. Коли вылезет маг неведомый, разите его без жалости. На прочих не отвлекайтесь.

– Сделаем, сотник, – кивнули лучники.

– Остальным же, так выходит, надобно чум крайний захватывать. Как чародея свалим, то и звери не страшны. А уж с прочими вояками управимся.

– Их втрое больше будет, старший, да-а.

– Это дело привычное, – отмахнулся Ганс Штраубе. – Семенко, выбери трех человек. И ты, Митька. Маюни посты вам покажет. Перед рассветом подберетесь, ждите смену. Как сменятся, тихо погасите и возвертайтесь. После сего и начнем!

Казаки подкрепились, легли спать, тоже выставив на подступах караульных. Они перед рассветом и разбудили два малых отряда, что тут же ушли следить за вражескими дозорами. Остальных воинов подняли уже на рассвете, и отец Амвросий выстроил их для молебна, после чего отпустил всем грехи, очищая души. Исповедовать не стал – жили-то все друг у друга на виду, так что и без исповеди все знали, кто в чем грешен.

Пока завтракали, вернулись передовые группы.

– Дозоры язычники ставить научились, – за всех отчитался Семенко Волк, – а службу бдить не умеют. Как пришли сонные, так сразу и закемарили. С трех метров копья метнули – никто даже чирикнуть не успел.

– Маюни, выводи отряд к чуму! – тут же приказал немец. – Лучники, поручение помните? Колдуны на вас, о прочем и не думайте!

Казаки, вытянувшись за проводником, запетляли через рощу. Идти пришлось долго – сотник, понятно, на ночлег остановился от врага в отдалении. Посему к прогалине воины выбрались, когда уже рассвело. Колебаться немец не стал. Стрельнул глазом по затоптанной в пыль обширной поляне, по которой разбрелись занятые своими делами дикари. Кто болтал, кто у реки умывался, кто с одеждой занимался, кто играл, усевшись кружком… Оружие разбросано, с копьями почти никого, щиты у чумов. Ганс Штраубе увидел двух клыкастых монстров, жрущих что-то вонючее и кровавое далеко на краю лагеря, под березами, увидел двух язычников с золотыми дисками – и махнул рукой вперед. Ведь позволь себе заминку – могут и заметить.

Два десятка казаков выскользнули из леса и стремглав помчались к указанному жилищу, слыша, как чуть правее тренькнули тетивы луков. Пробежать-то требовалось всего сотню саженей – но нападающих заметили, поднялся крик, воины бросились к оружию. В чуме откинулся полог, на пороге появился совершенно седой старик, на груди которого сиял не просто медальон, а целая звезда, украшенная многими расходящимися лучами, а голову венчало многоцветное украшение, страсть как напоминающее остроконечный женский убрус.

На миг колдун оглянулся, выдавая ход своих мыслей, но сразу понял, что привести ящеров не успеет, сделал шаг вперед и раскинул руки:

– Ерана тана выдарам!!!

И внезапно над поляной повисла тишина. Замерло все: остановились люди на бегу, перестали жевать падаль звери, стих ветер, перестали качаться ветки, попадали с раскрытыми крыльями стрекозы и даже дым от костра, казалось, замер в воздухе.

«В этот раз дикари выбрали чародея могучего, клянусь святой Бригитой… Всем чародеям чародей… – мысленно признал сотник, однако способности шевелиться от этого признания не обрел. Радовало только то, что старый чародей оглушил сразу всех – и своих, и чужих. Видно, не успев ничего понять от внезапности. – Сейчас разберется, и ага…»

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя! Творца неба и земли, видимых же всем и невидимых! И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго! – внезапно разорвал тишину пронзительный от надрывности баритон.

– Маннинд хант! – Сир-тя плавно провел одной рукой и указал ею вперед.

– Иже от Отца рожденнаго прежде всех век! Света от Света, Бога от Бога истинна, рождена, несотворена, единосущна Отцу, Имже вся быша! – наступал вперед, вскинув тяжелый нагрудный крест, отец Амвросий. – Нашего ради спасения сошедшаго с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася!

– Хадась! Хадась! Хадась! – закричал колдун, и рука его, направленная на священника, задрожала от напряжения, вытянутый палец начал краснеть.

– Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате! И страдавша, и погребенна! – подошел почти вплотную к язычнику отец Амвросий. – И воскресшаго в третий день по Писаниям! И возшедшаго на небеса! И седяща… А-а-а, пропади ты пропадом!

Перехваченный за цепочку крест сверкнул в воздухе сверкающим золотым полукругом и врезался чародею в висок. Тот всплеснул руками и повалился к ногам священника.

Тотчас мир вокруг наполнился шумом и движением, криками, стонами.

– Прости меня, Господи, опять твое распятие осквернил, – широко перекрестился отец Амвросий, повесил крест обратно на шею, а затем, наклонившись, сорвал звезду с груди поверженного чародея: – Не помогут вам бесы ваши безбожные, нехристи!

– Так держать, клянусь святой Бригитой! – весело отозвался Ганс Штраубе, ощущая, как душу захлестывает веселый азарт, рванул из ножен саблю, левой рукой вытаскивая из-за пояса топор.

Оказавшиеся перед ним дикари отдыхали рядом с грудой оружия, а потому успели расхватать щиты и копья, а уж потом ринулись толпой в атаку.

– Строй, жалкие оборванцы, строй держать надо! – Приняв первое копье на скрещенные топорище и саблю, немец поднял древко вверх, пнул ногой нижний край щита, а когда верхний качнулся вперед – тут же резко опустил за него и топор, и клинок, откачнулся от другого копья, попятился, одним взмахом поставленной вертикально сабли смахнул влево сразу три пики. Тут же шагнул вдоль них вперед, пугнул врага вскинутым сверкающим клинком, и под его прикрытием – рубанул понизу топором, которому ивовое плетение, что платок для лэнса. Скользнул дальше, за уже убитого падающего врага.

Дикари попытались развернуться, смешались – Штраубе присел, вовсе исчезая из их вида, откачнулся назад, с силой ударил саблей плашмя сквозь щит, приметившись через просвет в редком плетении. Вскочил, встретил клинком древко, резанул вдоль него. Воин, спасая пальцы, отпустил древко, и прикрыться от топора ему оказалось нечем.

– Эх вы, мямли! Вот супротив шведских копейщиков – это была драка! Я три раза чуть душу богу не отдал! Шевелись, лентяи! Друг друга прикрывайте!

Немец крутился, отшатываясь от дальних выпадов, подныривая под ближние, бил топором прямо сквозь щиты или цеплял им верхний край, оттягивая и коля туда саблей. Несколько раз Штраубе все же нарывался, пропуская то удар палицей по плечу, то укол наконечником в грудь, и даже лишился шлема – но толстый войлок поддоспешника смягчил удары и, скорее всего, на теле от попаданий не останется даже шрама, обойдется синяками.

– Дружнее, несчастные!

Внезапно земля затряслась, дикари прыснули в стороны, и вместо них Ганс Штраубе увидел перед собой распахнутую пасть несущегося на него монстра.

– Satansbraten! – только и успел выдохнуть немец, инстинктивно метнув в эту пасть свой топор.

Чудище дернулось, замедлило шаг, мотнуло головой.

– Помоги, святая Бригита! – Выгаданного мгновения хватило только на то, чтобы подхватить с земли дикарское копье и выставить перед собой, словно встречая атаку латной конницы: острие вверх, конец древка – в землю.

Пасть метнулась к сотнику, и наконечник вошел точно в основание языка, углубившись на пару локтей… До конца Штраубе не досмотрел, поспешно откатился вбок.

Двуногий монстр заорал от боли чуть ли не человеческим голосом, задрал голову, замотал ею, пытаясь вытряхнуть оружие, шарахнулся в сторону, врезавшись в своего товарища с такой силой, что опрокинул на деревья, закрутился. Многопудовый длинный хвост скользнул направо, налево – с легкостью снося чумы и людей, разбивая кувшины и разбрасывая корзины, заколотил по земле.

– Святая Бригита!!! – кинулся наутек сотник и не остановился, пока не спрятался за толстым, прочным деревом. Все остальные люди поступили точно так же. Битва кончилась: монстр, воя от боли, метался по прогалине, круша все на своем пути – затаптывая лапами, разбрасывая хвостом, сминая тушей, ломая и дробя…

В этом кошмаре спокойствие сохранили только лучники, выпустив несколько стрел в снизившегося дракона. Попали, нет – осталось непонятно, но чародей поспешил улететь на безопасное удаление. А вместе с этим скрылся и здоровый ящер, не без труда выбравшийся из лиственных зарослей. Раненый, он метался довольно долго, пока наконец-то не ломанулся через реку и не рухнул уже вдалеке, за чащобой.

Оставшиеся люди с облегчением перевели дух. Азарт схватки затих, и казаки не стали препятствовать своим врагам отступить к броду. Лишней крови никто не искал – и без того всем было ясно, за кем останется поле брани. Без чародеев и зверей сир-тя против бледнокожих иноземцев было не устоять.

– Несчастные безбожники, так и сгинули без молитвы и покаяния, – озабоченно перекрестился священник над оставшимся после буйства раненого монстра кровавым месивом, и казаки взялись за топоры.

Собственно, вылазка была устроена только ради леса – для возведения острога изрядно не хватало материала. Да и еще планы кое-какие имелись. Так что стучать топорам над окраинными лесами и стучать…

Срубая дерево за деревом, воины катили и катили их в реку – внизу товарищи выловят, – работая с полной отдачей сил целых три дня. А затем, не дожидаясь мести колдунов, казаки сели на плот и помахали гостеприимному берегу рукой…