Конец зимы 1583 г. П-ов Ямал

Как обычно, от острога ватажники отплыли вечером. Остяк и сир-тя – впереди, в самом первом, грубо отесанном челноке, вырубленном казаками еще в верховьях. Маюни был в своей малице, без пояса с саблей и без бубна. Митаюки – в истрепавшейся вконец кухлянке и без ремня. Вместо трофейного поясного набора вождя сир-тя она обвязалась двойной веревкой, сплетенной из лыка, на которую повесила мешочек с отколотым камнем, костяные шило и иглу, пару кусочков замши и кое-что из шаманских мелочей, на которые среди прочего хлама никто бы внимания не обратил. Зато на дне челнока, накрытые лубяной рогожей, лежали два бивня троерога. Ну, и кое-какие припасы в дорогу, конечно же.

Митаюки-нэ была родовитой шаманкой, чужие чувства, а иногда и мысли ощущала отлично. А чтобы заметить исходящую от маленького дикаря-ханта ненависть, и талант не требовался. Паренек этого даже не скрывал. Посему девушка и не пыталась с ним заговаривать. Ничего, кроме грубостей, не услышишь. Главное, чтобы дело свое справно исполнял. А там – пусть хоть удавится от злобы.

Маленькая, длинная и почти не нагруженная однодревка двигалась заметно быстрее, нежели глубоко сидящие, большие лодки казаков, и потому вырвалась вперед сразу, оставив спутников далеко позади. К рассвету караван из струга и двух лодок окончательно растворился в тумане за двумя излучинами.

Само собой, в первую ночь они плыли без задержек, дабы дозорный с летучего болотного ящера не заметил путников, идущих в колдовские земли. Утром Маюни останавливаться тоже не стал. Долбленка была мала, паренек прижимался ближе к берегу, скрываясь под прибрежными кустами, так что заметить однодревку с высоты было почти невозможно. На третий день берега украсились уже крупными деревьями, а потому и прятаться особо не требовалось. На четвертый – кроны местами и вовсе смыкались над головой. На шестой лазутчики уже подобрались к местам былых сражений.

– Если кого встретим, говори поменьше, ты себя выдашь, – предупредила юная шаманка. – Глупого нелюдимого охотника изображай и хрипи, будто болен. Запомни: меня зовут Митаюки-нэ! И если я вот так пару раз сожму и разожму пальцы, то окликай, маши рукой. Мало ли мне от собеседника нужно будет избавиться? Воины порой бывают ужасно надоедливы!

Вскоре впереди показалась многократно политая кровью луговина, ныне тихая и мирная, успевшая даже зарасти сочной травой.

– Брод я вижу, поворачивай, – распорядилась шаманка. – Нам нужна вторая левая протока.

– Сир-тя… – недовольно буркнул, словно выругался, паренек, но послушался.

Однодревка покатилась по течению. До примыкания первой протоки было всего с час пути – они проскочили ее совсем недавно. И как только впереди появился просвет, Маюни неожиданно повернул в него.

– Ты чего? – возмутилась Митаюки. – Нам вторая нужна!

– Проверю, – односложно ответил паренек, притыкая лодку носом к берегу. Спрыгнул за борт, по мелководью прошелся вперед, вскоре скрывшись за излучиной. Почти сразу вернулся, забрался на корму и мрачно погнал долбленку вверх по течению.

– Ты куда?! – повысила голос шаманка. – Нам нужна вторая!

Маюни хмуро на нее посмотрел, и Митаюки ощутила у него внутреннюю борьбу чувств, что-то между желаниями стукнуть веслом по голове или успокоить. Победило второе. Паренек указал на берег, на корни выдающихся в русло растений:

– Царапины видишь, да-а? И там, под тем берегом? Когда тут плавали, на излучине или течением выносило, или сами близко поворачивали. И задевали, да-а. Тут ходило много лодок. Тебя обманули. Путь к селению здесь.

Охотника наполняла уверенность в своей правоте, и потому спорить девушка не стала. В конце концов, гребет он. Если ошибется – сам виноват, самому больше плыть.

Челнок продолжал пробираться выше, изгиб за изгибом, и вскоре они миновали пляж с утоптанной за ним травой и ломаным кустарником. Тут явно была чья-то стоянка.

Маюни победно глянул на спутницу, Митаюки пожала плечами.

Еще излучина, и впереди открылось густо заросшее камышами болото. Протока сузилась, но зато стала глубже, паренек даже не доставал веслом дна. Еще сотня-другая саженей, и русло раздалось, превратившись в заросший ряской пруд, течение исчезло.

– Вон протока! – заметила разрыв в камышовой стене шаманка.

Паренек навалился на весло, направил нос лодки в проход, и уже через десяток шагов камышовые заросли оборвались, уступив место низкорослым осинкам. Впрочем, берег поднимался, и за чахлыми деревцами величественно вздымались вековые сосны, понизу опушенные лещиной и можжевельником. В нос едко ударило едко-кислым смолистым ароматом, перед лицом промелькнули несколько стрекоз, послышалось стрекотание птиц.

– Мы миновали ведовской круг, – прошептала шаманка, крутя головой. – Наговоренная защита от чужаков. Где-то здесь должен быть обережный амулет.

– Чего бормочешь, да-а?

– А ты молчи и помни, о чем я тебя упреждала…

За склонившейся к воде лещиной открылся узкий песчаный пляжик. Скорее даже – спуск к воде. И на нем стоял могучий воин сир-тя, высокий и статный, загорелый, в замшевой набедренной повязке до колен, украшенной на поясе беличьими хвостиками и роскошными ножнами с торчащей из них резной костяной рукоятью. Левая нога была чуть отставлена к древку копья, которое воин удерживал полусогнутой рукой. Кожа влажно блестела, под ней мелко подрагивали упитанные мышцы. Суровый подбородок, выставленный вперед, зачесанные на затылок и стянутые ремешком волосы.

Было от чего тревожно забиться девичьему сердцу!

– А-ах! – невольно выдохнула юная шаманка. – Маюни, греби к берегу!

– Кто ты такая и куда держишь путь? – величественно спросил ее воин.

– Я… Я Митаюки-нэ из Яхаивара, с озера, – девушка махнула рукой на юг. – На реку отселились семьей, да обносились сильно. Хотим с братом бивни тихтиорда на кухлянки меховые выменять… – Шаманка приподняла рогожу на днище. – Или хоть на мех для кухлянок. А у вас тут такое маленькое селение?

– Наше селение огромное и могучее! – выпятил грудь воин. – Но оно дальше, за двумя излучинами, на Великом озере стоит. Мы же здесь охраняем подступы дальние, дабы ворог не добрался.

– А разве этим по обычаю не молодые шаманы занимаются? – удивилась Митаюки.

– Мало осталось шаманов… – потухнув взглядом, ответил дозорный. – Вот нас и ставят.

– Так ты тут и за шамана, и за воина?

– Нас трое, – услышав девичий голос, вышел на открытое место еще один сир-тя, выставил вперед плечо, полусогнул руку, демонстрируя сильные мышцы.

– Вы мужи или юноши? Избранницы уже есть? – Митаюки, прекрасно зная о своей непревзойденной красоте, выбралась из лодки, поднялась наверх, прошла по тропе.

Воины устремились следом.

Лагерь дозорных был невелик, но удобен. Навес, три гамака, кувшины с мучным отваром. Плетеный оберег между деревьями. Юная шаманка подошла ближе, прищурилась.

Сплетение знаков неба, земли и вод, темная точка жертвенной крови в центре, окаймляемая звездой жизни. Все четыре символа соединены одной тонкой нитью.

Митаюки вспомнила, как воспитательница предупреждала их о частой ошибке начинающих шаманок: они не принимают жертвенную кровь за знак. Но если эта маленькая точка не увязана с остальными в единое целое – амулет не обретет силы, не будет спасать и предупреждать своих владельцев.

– Вы же говорили, вас трое? – обернулась она к широкоплечим, лоснящимся красавцам.

– Один всегда в дозоре, – указал на макушку сосны второй воин. – Не отрывает взгляд от болота, дабы никто не мог проникнуть незамеченным.

– Неужели вам не страшно одним среди густой чащи? – восхитилась Митаюки, увидела под ногами обломанную веточку, подняла и как бы в задумчивости сунула в зубы.

– Мы воины, и нам не страшны никакие опасности! – дружно выпятили грудь храбрецы.

– И у вас нет избранниц? – Девушка пару раз сжала пальцы.

– Мы еще ищем…

– Митаюки-нэ! – крикнул Маюни, похлопав ладонью по борту лодки. – Митаюки-нэ!

Воины повернули головы к реке, и шаманка быстрым движением палочки оторвала нить от центральной точки, тут же приняв прежнюю позу, соблазнительно повела плечами:

– Нам надобно в селение… – пробралась она мимо юношей, хорошенько притиснувшись к каждому, – но ведь вы обо мне не забудете? Когда придет время выбора, я постараюсь приплыть…

Она спустилась вниз, чуть отпихнула лодку, забралась и повернула голову, не сводя восхищенного взгляда с воинов. Негромко спросила:

– Ты заметил дозорного на дереве?

– Да.

– С ним будет трудно. Он видит куда дальше, нежели летит стрела. С воды не достать, а лесом… Мы его не знаем.

– Казаки хитрые. Они придумают, да-а, – в голосе и чувствах паренька впервые не проявилось ненависти. Вернее, ненависть осталась. Но обращена была уже не на шаманку.

Все свои эмоции Маюни вложил в силу гребков, и челнок помчался дальше с такой скоростью, словно плыл по течению, а не против него.

Вскоре берега разошлись, путники оказались на круглом просторном озере, пересечь которое на веслах быстрее, чем за час, было невозможно.

Сир-тя любили селиться на берегах озер, где вдосталь было и воды, и свежего воздуха, и рыбы, и зверей. И что не менее важно – где приятно любоваться закатами и восходами, игрой теней и света, красотой природы.

Здешнее селение тоже выглядело красивым: святилище, походящее на замершего перед прыжком неодолимого нуера и укрытое его же шкурой, дом воинов, крытый шкурами товлынгов, и отделенный от общего селения дом девичества, крытый шкурой длинноголова, изящного и крупнотелого, и почти недоступного врагам – каковыми и надлежит быть настоящим женщинам.

Митаюки кольнуло в сердце детскими воспоминаниями – и сразу отпустило. Она не могла поверить, что со времени ее беззаботного ученичества минула всего одна зима… Ей казалось – прошла уже целая жизнь.

– Ты, главное, не разговаривай, – уже в который раз напомнила сир-тя пареньку. – Греби к берегу, к перелеску. К причалам не приставай, хозяева иногда обижаются. А нам споры ни к чему.

Вскоре челнок приткнулся в пологий травяной край поросшей осокой луговины. Маюни, выпрыгнув, полувытащил однодревку, спрятал под рогожку весло.

– Пошли, – оправила кухлянку юная шаманка.

И повела паренька вовсе не на центральную площадь, где бегали дети и тренировались воины, а на край селения, к дальним от святилища чумам. Там свернула к грядкам, на которых росли различные приправы и коренья, поклонилась одной из женщин, рыхлящих землю:

– Хорошего тебе дня, хозяюшка! Беспокоит тебя дева Митаюки-нэ из далекого Яхаивара, живущая ныне с родителями наособицу. Нет ли у тебя сына, каковой хотел бы украсить свое жилище достойными настоящего воина украшениями?

– Хорошего тебе дня, гостья из далекого Яхаивара, – выпрямившись, отерла лоб кареглазая огородница. Вытертая малица, темные запыленные волосы, усталость во взгляде и эмоциях. Женщина лет тридцати, уже забывающая далекую молодость с ее мечтами, клятвами, стремлениями. – Зачем тебе мой сын, Митаюки?

– Нам в семье не удается охотиться, а одежда истрепалась. Зато у нас есть два бивня троерога, которые украсят любое жилище и покажут силу и могущество его хозяина. Мы хотели бы обменять бивни на новые кухлянки или меха для них.

– Ох, дитя мое, не вовремя ты пришла с такими просьбами, – отерла лоб женщина. – Ныне окрест селения нашего племя дикарское объявилось, злобное и бесчисленное. Угодья наши топчут, леса портят, зверя распугивают. Воины и шаманы наши многими сотнями ворога сего истребляют, однако же меньше его все не становится. Уже многие храбрецы головы свои в битве сей сложили, иные к братским селениям разъехались помощи искать. Ныне у нас бивнями не хвалятся, хвалятся походами.

– Но ведь в селение дикарей воины не пустят?! – испугалась Митаюки. – Заночевать здесь можно, али бежать лучше без промедления? Полон ли ваш Дом Мужей?

– Мыслю, с полста воинов имеется. Да и помощник верховного шамана, на совет отъехавшего, тоже колдун умелый. И не один, есть еще юноши обученные да шаманки опытные. Нет, не ворвутся. Супротив мудрости числом не справиться. Они же дикари!

– Да, – согласилась Митаюки. – Шаманы наши даже с менквами управляются. А уж простых дикарей приструнить им и вовсе несложно. А не посоветуешь ли, хозяйка, может, все же, найдутся те, у кого чумы новые али сыновья мужают? Вдруг все же понравится тут кому-либо мой обмен? Все же, не каждый дом способен бивнями троерога на входе похвастаться! Могучий сие зверь, так просто не дается.

– Попробуй к самому крайнему чуму сходить, – подумав, указала вдоль огородов женщина.

– Благодарствую, хозяюшка, – низко поклонилась Митаюки, жестом позвала за собой паренька и пошла в указанном направлении.

Так, переходя от чума к чуму, сетуя на плохую охоту, на разгул расплодившихся дикарей и беспокоясь о спокойном ночлеге, юная шаманка узнала, что воинов в селении не просто всего полсотни осталось, но и то, что из них только с десяток опытных, а остальные – юнцы совсем, только-только драться учатся. Что из умелых шаманов в святилище остался лишь один, да несколько его учеников. Талантливых, но – всего лишь учеников. Что изрядная часть мужчин полегла в схватках с бесчисленными кровожадными дикарями, настолько тупыми, что колдовству не за что зацепиться в их разуме, и давящими самых могучих воинов своим числом, закапывающих их своими мертвыми телами, отчего сир-тя просто задыхаются под тяжестью вражеских трупов…

Когда шестая собеседница внезапно заинтересовалась бивнями – Митаюки чуть не выругалась, столь большим было ее разочарование. Но никуда не денешься. Обещала – надо меняться.

Вместе с пожилой хозяйкой они отправились к озеру, Маюни откинул рогожу, показывая товар.

– Эка какие! – восхищенно цокнула языком женщина. – Я и не думала, что столь огромные бывают!

– Неподалеку от нашего дома утонул, – поспешила развеять любые подозрения Митаюки. – Отец токмо и успел два рога отломать да мяса чуток срезать, а опосля пропала туша.

– Нуеры, вестимо, утащили, – охотно поверила в историю явно знатная здешняя сир-тя. – Они как за тушу драться начинают, окрест токмо деревья трещат. Ладно, так и быть, сговоримся. Но токмо при условии, что вы их до чума донесете и по сторонам от входа стоймя вкопаете!

– Воля твоя, хозяйка, – кивнула Митаюки. – Все сделаем!

По очереди дотащив тяжеленные бивни до нужного дома, молодые лазутчики чуть передохнули, после чего взялись за работу: юная шаманка, стоя на коленях, рыхлила острым камнем землю, Маюни ее выгребал. Пожилая сир-тя ходила рядом и, видя, как споро продвигается работа, довольно потирала руки:

– Муж вернется – ахнет!

– Чум у тебя богатый, хозяйка, – не переставая рыхлить утоптанный песчаник, польстила Митаюки. – Видно, что муж вождь великий. В поход, вестимо, ушел?

– Нет, к соседям на Белое озеро с верховным шаманом поплыл, помощи просить, – ответила сир-тя. – Совет молчит почему-то. Поначалу мудрейшие из мудрейших нас защитить согласились, даже шаманы сильнейшие к нам сюда собрались. Однако же мудрецы сии ныне куда-то пропали. Передумали, вестимо. Приходится иных помощников искать.

– И скоро муж вернется? – совсем уже обнаглев, спросила шаманка.

– Решились на сие пять дней тому, пути ровно столько же, – стала загибать пальцы хозяйка. – Там отдохнут с дороги, камлание общее проведут, совет устроят, да обратно пять дней… Вестимо, токмо через десять дней ждать нужно.

– Коли песок вокруг водой каждый день поливать да ногой хотя бы притаптывать, то через десять дней насмерть встанут, – посоветовала девушка. – Как деревья корнями прирастут!

– Детям младшим укажу, – кивнула сир-тя. – Совет добрый, благодарю.

Женщина сходила в чум, вынесла закончившим работу гостям две сшитые из небольших кусочков меха кухлянки – разномастную россыпь треугольников и квадратиков. Видать – из обрезков делала, чтобы не пропадали. Но получилось красиво, прямо лучше цельных. Протянула кувшин:

– Вот, испейте. Умаялись, наверное.

– Благодарствуем, хозяюшка.

Передавая друг другу кувшин с густым, чуть едким киселем, молодые люди быстро осушили его до дна, после чего отправились на озеро, ополоснулись, переоделись в новую одежду.

День подходил к концу, и по краям главной площади уже вовсю полыхали очаги, на которых жарились мясные туши, запекалась рыба, варились коренья. Сир-тя, понятно, не знали голода, имея возможность одною своей волей приводить на убой любого лесного обитателя и загонять рыбу прямо в корзины. Посему каждый, кто желал, мог кушать то, что хочет и безо всяких ограничений. Зная о сем, Митаюки смело повела спутника к кострам. Выбрала тот, где собралось побольше женщин, с которыми она беседовала, нарезала себе и Маюни ломтей жареного мяса.

– О, юная гостья! – окликнула ее одна из женщин. – Ну как, сменялась?

– А то! Нравится? – Митаюки покрутилась, расставив руки.

– Да ты просто красавица! Воины, как бабочки на цветок, слетаться будут!

– Юна я еще для воинов. До новой весны подожду, – ответила девушка.

– А по мне, так вполне уже созрела!

– Твои бы слова, да красивому воину в уши! Жалко, сыновей у тебя нет, – рассмеялась шаманка. Этим милым женщинам она уже казалась своей.

После ужина прошло камлание, обращенное к духам ночи и Нум-Торуму о ниспослании покоя и благоденствия. Шаман в костяной маске, делающей его похожим на человека с голым черепом вместо головы, прошел кругом вокруг священной березы. Он бил в бубен, призывая внимание великого доброго бога. Колдуньи разошлись вдоль берега и пропели воззвание, умиротворяющее духов ночи, убеждая их уснуть и не причинять вреда мирным сир-тя.

Принесенная в жертву ящерица напитала силой оберег, висящий на нижних ветвях священного дерева. Будучи сплетен из прутьев ивы, лютиковых лиан, жил животных, составляющих знаки вод и земель, символы богов и демонов, имена прародителей и младших детей, этот оберег накрывал своей мощью все озеро, и если здешним обитателям будет грозить беда – то он завянет, обвиснет, заплачет кровавыми слезами, предупреждая о болезнях, нашествиях дикарей, наводнении или урагане. Именно поэтому подобные большие родовые амулеты висели открыто, на людных местах – дабы все сир-тя видели, что селению ничего не грозит, что они могут жить спокойно, не боясь опасностей и несчастий.

Разумеется, наводнения, ураганы или даже непогода в священных землях сир-тя, созданных мудростью великих предков, были великой редкостью, а про войны и нашествия дикарей никто и вовсе никогда не слышал. Но вот болезни, даже мор бывали. Да еще иногда случалось бешенство у мирных травоядных ящеров, и монстры начинали носиться туда-сюда, драться, кидаться на все, что только движется или просто не нравится. И если такому созданию попадалась на пути человеческая деревня…

Ох, лучше и не думать. Лучше сразу куда подальше убегать.

– Ты, как наешься, к челноку иди, – шепнула на ухо Маюни девушка. – Спать ложись. А мне еще сделать кое-что надобно.

Пока шаман с учениками и мудрые колдуньи общались с темнеющими небесами и глубокими водами, Митаюки отошла к перелеску, отделяющему дом девичества от остального селения, нашла среди травы играющих ящериц, оглушила одну своей волей, поместила на прихваченный с собой кусочек кожи, сложила края, и тщательно, как можно крепче, замотала горловину – чтобы уж точно не выбралась. Ушла в перелесок и затаилась там среди зарослей, дабы кто-нибудь из новых знакомых не позвал ее к себе домой, не захотел приютить под крышей. Уж очень здешние жители добрые и отзывчивые оказались…

Набравшись терпения, Митаюки дождалась, пока селение погрузилось в глубокую ночь, после чего выбралась в лунный свет, тихонько прокралась к священному дереву, положила под корни узелок с затаившейся ящерицей, развязала походную сумку и стала раскладывать шаманские припасы.

Тут ей на плечо легла рука, и тихий голос спросил:

– Ты чего тут делаешь?

У девушки от такого сердце ухнулось вниз, да так, что пятки похолодели. Она обернулась и зло зашипела:

– Ты рассудком тронулся, Маюни?! Я чуть не умерла!

– Ты чего делаешь, да-а? – повторил вопрос преисполненный недоверия паренек.

– Потом объясню… Раз ты здесь, лезь наверх, этот узелок нужно в ветвях спрятать. Так, чтобы не выпал. Иначе погорит ватага. Подожди… – Девушка взялась за костяную иглу. – Мне пять капель крови нужно…

Уколов несколько раз несчастную ящерицу, юная шаманка перенесла ее кровь на амулет, в центр и на защитные знаки, после чего отдала малышку пареньку, а сама села перед оберегом, обращаясь к Нум-Торуму, небесной лисице и милостивому Явмалу, хранителю благополучия, призвала покровительство духов воздуха, земли и воды, смазала амулет и корни дерева жертвенным жиром и наконец-то стала собираться:

– Всё, отплываем…

Паренек, уже давно спустившийся с березы и нетерпеливо подпрыгивающий рядом, поспешил к лодке, спустил ее на воду и даже, забывшись, помог Митаюки – придержал долбленку, чтобы не раскачивались. Потом как можно сильнее толкнул, запрыгнул и торопливо погреб, оглядываясь через плечо:

– Фу-у-у… Я все боялся, заметят! Ты, однако, храбра, Митаюки-нэ, да-а. Рядом с самым святилищем колдовать, да-а, возле сильнейших здешних шаманов и амулетов!

– Так я же не злым колдовством занималась, а добрым, – пожала плечами девушка. – Просила защиты, спасения и обережения… для ящерки. Ее теперь обязательно на волю отпустить надобно, когда вернемся. Коли она цела останется, то и оберег родовой благополучие указывать станет.

– Ящерки? – недоверчиво переспросил Маюни, сам шаман из рода Ыттыргынов.

– Да, – кивнула Митаюки. – Я ведь ее кровь на заговорные знаки амулета нанесла, для нее защиты испросила. Посему оберег на благополучие зверушки ныне нацелен. Но при том как был защитным, так и остался. Как был силой напитан, так и остался. Как благословение духов имел, так и имеет. Если не знать, то никак не догадаешься, что он более не покой поселка оберегает, а очень даже наоборот.

– Но ведь колдун и шаманки не токмо на амулет надеются! Они еще и камлают, и гадают, да-а.

– Пускай, – пожала плечами девушка. – Выпадет шаману беда большая – он выйдет, на амулет священной березы глянет и убедится, что поселку ничто не грозит. Получится, что напасть не всем, а токмо ему лично грозит. Равно как и колдуньям ничего непонятно в знаках опасности будет, хотя и тревожно. Гадание, оно ведь прямо ничего не сказывает. Его толковать надобно. Да, к тому же не так уж беда и велика…

Успокоившись, Маюни стал грести медленнее, а где-то через час повернул к берегу:

– Не, в темноте протоки не найдем, да-а… Озеро чужое, незнакомое.

– Совсем не найдем? В смысле селение в темноте отыскать сможешь?

– Там, где сир-тя живут, чумы, огороды, площадь, да-а. Леса нет. Найти легко, да-а. Протока узкая, темная, в чаще. И на свету не всяк отыщет, да-а.

Митаюки оглянулась – и действительно сразу увидела глубокий просвет в темной стене лесов. Он легко различался даже сейчас, на фоне темного ночного неба.

– Тогда все хорошо, – тихо пробормотала она.

Найти выход из озера и вправду оказалось не так уж просто. Даже днем, выспавшись и двинувшись дальше всего в полусотне шагов от берега, путники заметили выход, только подплыв почти вплотную. Да и то не саму протоку – а пучок хвои, уносимый течением к берегу. Маюни-следопыт повернул за ним, и только оказавшись меж берегов, молодые люди поняли, что вырвались. А не будь хвои – могли и не заметить.

Скатившись вниз на три сотни саженей, Маюни и Митаюки помахали руками вышедшим на берег воинам.

– Ну как, гостья, сплавала? – крикнул с берега дозорный. – Чего-то быстро возвертаешься!

– А по мне не понятно? – выпятила грудь девушка. – Нечто разницы в наряде не зришь?

– Так ты на берег выйди, не видно!

– Вскорости обратно приплыву, – пообещала юная шаманка и, прищурившись, склонила голову набок: – Ты уж к тому времени реши, храбрец, есть у тебя уже избранница, али только надобна?

– Приплывай, решу! – вскинул руку воин.

Дозорный на сосне тоже зашевелился. Видно, обиделся, что его не заметили. Митаюки-нэ помахала рукой и ему, даря самую яркую свою улыбку.

Долбленка миновала камышовую стену, выскользнула в болото и застряла среди ряски. Маюни, ругаясь, с трудом повернул ее, стал пробиваться через заросший пруд, пока, наконец, не догреб до продолжения протоки. С этой стороны найти ее оказалось просто – на вытянутом краю болота. Вывернув на стремнину, паренек перестал грести, лишь подправляя направление движения, и вскоре они выплыли на реку, свернули влево, прошли еще пару верст и приткнулись носом к отмели.

– Как мыслишь, долго нам их ждать? – спросила девушка, выбираясь наружу и разминаясь.

– Струг вдвое медленнее нашего ползет, да-а… Однако сюда ближе, и два дня мы на селение потратили. Мыслю, должны были уже встретить.

– Но их нет, – поморщилась юная шаманка. – Коли припозднятся, шаманы могут заметить неладное!

– Придут, – пообещал Маюни. – Мы днем много плыли. А они, вестимо, прятались. То еще день на дорогу добавить надобно…

Следопыт и тут оказался прав – казаки подтянулись на отмель с рассветом. Как оказалось, с веслами на струге не заладилось, не выгребали, а потому пришлось срочно плести из лозы канат и тянуть корабль на лямке, пешком по прибрежному мелководью. И, понятно, делать это в сумерках – днем подобную упряжку наверняка бы заметили с драконов.

– У меня тоже вести недобрые, – хмуро сообщила юная шаманка. – Селение неподалеку и взять его несложно. Загвоздка одна: схрон дозорный у них уж очень ловко сделан. Перед протокой, к городу ведущей, болото обширное. На берегу перед болотом бор сосновый. На крайней сосне высокой сидит караульный и за болотом бдит. И никак к нему не подобраться, ну хоть ты убейся! Я и так прикидывала, и этак… По берегу не дойти, там заросли непроходимые. Кусты, осина, камыши. Хруст будет, треск – заметят. А воду с сосны на несколько перестрелов видать. Или, точнее, ряску. Вот такая у меня разведка получилась.

Казаки, сгрудившиеся вокруг девушки, переглянулись.

– Не-е, и не говорите такого, братцы! Токмо жребий! – немедленно возмутился Ондрейко Усов. – Чего сразу я?! Да и не управиться там одному. Там не меньше трех луков надобно, чтобы не промахнуться.

– Жребий штука глупая. Тут не удача, тут умение надобно, – назидательно ответил ему Ганс Штраубе. – Ну, выпадет мне? Я, понятно, не откажусь. Однако все испорчу.

– Да так нечестно, братцы!

– Ондрейко, я же не возмущаюсь, – похлопал его по плечу Матвей Серьга.

– А луки? Без лука дозорного с дерева не снять! По воде лук не пронести, размокнет.

– Ниче, Ондрейко, мы чего-нибудь придумаем…

– А ну, тихо! – не выдержав, рявкнула шаманка. – Ну-ка, сказывайте, чего у вас тут за спор затеялся?!

– А ты не расшалилась, знахарка, голос свой на казаков повышать?! – возмутился Кондрат Чугреев.

– Меня зовут Митаюки, казак! – уверенно посмотрела ему в глаза девушка. – И я половину работы вашей мужицкой сполнила! Так что слушай, али повернусь сейчас, да в реку прыгну. И поплывете отсюда несолоно хлебавши!

– Матвей, уйми бабу свою! – посоветовал кто-то.

– Мне к бабам отправиться?! – круто развернулась на голос шаманка. – Я могу! Ты слово божие сир-тя переводить станешь, амулеты снимать и дозоры выискивать? И запомни: меня зовут Митаюки!

– Ишь ты, взбеленилась как, оглашенная… – загудели казаки. – Матвей, чего молчишь?

– Жена моя для вас путь разведала, – неожиданно огрызнулся Серьга, – а вы ее тут под лавку загнать пытаетесь. Нешто не вправе она обижаться?

– Извини, милый, погорячилась, – моментально сникла Митаюки, понурилась, стала пробираться мужу за спину.

– Ну, так чего делать станем, казаки? – кашлянув, спросил Серьга. Тут же спохватился, вспомнив, что ныне оказался за старшего, повысил голос: – Ондрейко, хватит дурить! Все знают, ты у нас пловец лучший, какой жребий? Ты пойдешь, я пойду, и Костька Сиверов. Первый раз, что ли? Неча по-глупому рисковать. Простудишься – вылечим.

– Пробраться-то проберемся, – фыркнул кормчий. – А луки как пронесем? Без лука дозорного быстро не снять, тревогу поднимет. Не сосну же рубить! Долго сие будет и шумно изрядно. Пока свалим, уж и подмога прибежать успеет.

– Над собой пронести?

– Заметят… – из-за спины мужа буркнула юная шаманка.

– Так это… Камышами колчан обвязать, ряской облепить, лопухов наляпать.

– Заметят…

– И то верно. – Ондрейко Усов согласился с голосом из-за спины Матвея. – Колчан – он полсажени в длину, да и ширины изрядной. Коли такой куст камыша супротив течения поплывет, попробуй его не заметить! Да мало нам одного, три нужны. Мочить нельзя, все время над головой держать придется. Чуть где оступился, не удержался: в воду упадет, плеск будет.

– А если ночью?

– Так все едино на одной руке держать, другой грести, зубами за камыши цепляться. Мучение одно, а толку мало. Плеск ночью еще сильнее слышен будет.

– Хитро придумали, язычники… – загрустили казаки.

– Что, Кондрат, не выходит без умишки бабьего управиться? – высунулась из-за Матвея девушка.

Казаки рассмеялись, Чугреев возмутился:

– Да уйми же ты ее, Серьга!

– Погодь, десятник, не шуми, – улыбаясь, остановил его Ганс Штраубе. – Мыслю я, знает хитрая знахарка наша, как загадку эту расколоть?

– Пусть Кондрат спросит, тогда скажу. – Митаюки упрямо сжала губы.

– Матвей, ты чего бабе своей позволяешь?!

– Ну, тогда я пошла отсюда!

– Тьфу, вздорная баба! Обойдемся!

– Кондрат! Матвей! Знахарка!

Казаки заспорили. Одни предлагали Серьге потребовать от жены послушания, другие уговаривали смирить гордыню Чугреева. Хотя, в общем, и те, и другие полагали, что девка обиделась правильно. Не для того она собой во вражьем логове рисковала, чтобы потом ее же еще и поносили.

– Дайте слово молвить, други! – неожиданно поднял руку Ганс Штраубе. Спор стал тише, и немец, приложив руку к груди, чуть поклонился девушке, уважительно произнес: – Очень прошу тебя, уважаемая знахарка, поведай нам, грешным, что ты там такое хитрое измыслила?

– У меня имя есть, – глянув на него исподлобья, буркнула шаманка.

– У тебя очень красивое имя: Митаюки-нэ. Но опасаюсь я, что, коли начну им часто пользоваться, муж твой ревновать нас станет.

Девушка глубоко вдохнула, выдохнула… И решила, что палку лучше не перегибать. Себя она проявила заметно, не забудут. Просто бабой больше не сочтут. Теперь пора угостить дикарей косточкой. И Митаюки смилостивилась:

– Хорошо, поплыли!

Лодки и челнок пошли вперед, оставив струг величаво выворачивать на стремнину, повернули в протоку, быстро догребли до болота, приткнулись в пляж. Трое казаков хорошенько перевязали внизу штанины; крепче, через плечи, подвязали шаровары, щедрой рукой навалили себе в штаны перемешанную с песком гальку. Проверили, как сидят за поясом топоры, на месте ли сабли…

Митаюки крепко поцеловала Матвея, Ондрейка еще раз ругнулся, Костька Сиверов просто перекрестился – и ватажники вошли в воду, сперва пригибаясь возле прибрежного кустарника, потом прячась за камышами. Дно быстро ухнулось вниз, и вскоре им уже пришлось плыть, держась за камыши. Штаны тянули в глубину, но это было только на пользу, ибо тело человеческое слишком легкое, при нырянии зачастую задница из воды торчит. А в деле ратном в такую задницу недолго и стрелу, али пулю словить.

Там, где течение было быстрым, там и вода оставалась чистой, пробираться вдоль камышей было нетрудно. Но вот когда протока раздалась, началась та самая гадость, на которую и сетовал Ондрейко Усов: ряска, тина и кувшинки, среди которых ни в коем случае нельзя поднять волны, ибо качающаяся ряска уж очень хорошо заметна, равно как и открытые следы на ней – что остаются, если плыть по поверхности, пробивая среди плавучих растений канал.

Матвей шел первым, ныряя, продвигаясь вперед на несколько шагов и медленно приподнимаясь, выставляя над поверхностью только рот и нос, облепленные грязью, делая вдох и снова плавно погружаясь. Резкие движения в таком деле никак не допустимы, ибо легко замечаются даже боковым зрением. А вот плавного движения зачастую не замечают даже совсем рядом.

Вдох, нырок, несколько шагов вдоль стены камышей, придерживаясь за них руками, подъем, вдох, новый рывок. Иногда при подвсплытии ряска ложилась так удачно, что через нее удавалось разглядеть близкий лес, макушки сосен. Серьге даже казалось, что он различает сидящего высоко в просторной кроне караульного. Хотя сейчас это не имело никакого значения.

Все это длилось целую вечность, пока казак не ощутил впереди свободную воду, а камышовая стена не отвернула резко влево. Настал самый опасный момент. Учитывая то, что рассказала Митаюки о месте расположения дозора – пробираться дальше следовало под противоположным берегом, у ворога под ногами. Если протока не сильно глубока, если прозрачна, если караульный посмотрит вниз – то вполне может заметить пересекающего русло ныряльщика.

Матвей поднял руку, перекрестился движением пальца, набрал воздух и нырнул, скользя над самым-самым дном, благо с песком в штанах веса для этого хватало. Уткнулся лицом в камыши с противоположной стороны, медленно поднялся по ним наверх, приподнял над водой лицо, тихо вдохнул воздух, нырнул и поплыл дальше против течения, потом еще раз. Оказавшись на песчаной отмели, он забился под самую осоку, густо растущую над водой, и затаился. Вскоре мимо проплыл и приткнулся под траву Костька, потом Ондрейко. Теперь предстояло самое трудное: ждать.

Кормчий Усов был прав – мерзкое у них троих мастерство.

В это время на реке перед болотом Ганс Штраубе положил руку шаманке на плечо:

– Мыслю, пора, фройляйн Митаюки-нэ. Должны уже добраться.

Девушка кивнула, оттолкнула долбленку, уселась на корму, взялась за весло, борясь со встречным течением. Вскоре, впрочем, она добралась до пруда, и стало легче. Мерно проталкивая однодревку через застывшую ряску, девушка несколько раз поднимала лицо, улыбалась дозорному на сосне, а подобравшись ближе, помахала рукой:

– Хорошего дня! Это я, Митаюки-нэ из Яхаивара! Видите, обещала вернуться и вернулась!

Караульный помахал в ответ, и шаманка погребла дальше, проплыла мимо осоковых зарослей, за поникшим кустом повернула к берегу, приткнула челнок к пляжу, весело помахала выглянувшим воинам:

– Вот и я, храбрецы! Али мыслили, обману? – Митаюки резко опустила руку, нахмурилась: – Подождите, а вы кто? Тут намедни другие воины стояли!

– А чем мы хуже? – выкатили грудь колесом дозорные. – Иди сюда, путница. Мы тебя с дороги отваром походным угостим.

– Коли угостите, тогда выйду, – согласилась шаманка, перекинула ноги за борт, толкнула челнок выше и стала подниматься, положив весло на плечо: – А правда, почему вы другие? Где прежние?

– Да меняемся мы, дева, – охотно пояснили воины. – Мужи в дозорах не живут. Отстояли срок, и заместо одних другие заступают… Ой, это кто?

Сир-тя увидел, как по бокам от посудины вспенилась вода и из нее выросли трое мужчин, резко склонившихся над челноком. Отшвырнув рогожу, они схватили лежащие на дне луки и стрелы, вскинули оружие. С пчелиным гулом запели стрелы – из шести в дозорного на сосне попали четыре, и две оказались смертельными. Водяные люди повернули лица к дозорным. Воины закричали, хватаясь за копья – но было уже поздно…

– Ни в жисть больше водолазом идти не соглашусь! – поклялся Ондрейко Усов, бросая лук обратно в лодку.

Он тут же сел развязал штанины и запрыгал, избавляясь от песка с камнями. Матвей же первым делом поспешил к жене:

– Ты как, милая?

– Ты настоящий вождь. – Юная шаманка закинула руки ему за шею, подтянулась и крепко поцеловала в губы. – Мы будем править миром! А пока раздевайся, простудишься!

– И почему они огня у себя в дозорах не разводят? – недовольно посетовал Костька Сиверов, уже развешивая одежду на низких ветках орешника на просушку. Все тело его было покрыто мурашками и заметно посинело, казак ежился и дрожал, несмотря на жару.

– Снимай все скорее, – шепнула на ухо мужу Митаюки. – Снимай скорей, я тебя согрею.

* * *

Получасового отсутствия сотника Серьги никто не заметил. Казаки были заняты протаскиванием через протоку огромного корабля. Вроде как по ширине струг по реке проходил с легкостью и по осадке тоже имел изрядный запас под килем. Но вот на каждой излучине либо в берега носом и кормой упирался, либо брюхом на мелководье садился. Приходилось раскачивать, подкапывать, тянуть, вести дальше – и опять на очередном изгибе русла повторять все старания. В болотине, через которую большие трофейные лодки с легкостью скользили поверх грязи и растений – струг просто застрял. Причем на глубине, и выйти толкнуть казаки не могли. Им оставалось только грести с борта, в то время как товарищи на лодках по мере сил веслами разгребали ряску и тину на пути.

До выходящей в озеро протоки ватажники добрались только к вечеру, привязались напротив расположения дозора и, подкрепившись вяленой рыбой, легли отдыхать.

Митаюки дала людям время прийти в себя и набраться сил, однако подняла их все же задолго до рассвета. Вернее, разбудила мужа, внушительно поинтересовавшись:

– Вы хотите золота или погибнуть? Давайте выдвигаться, иначе первыми не поспеть!

Такое наущение могло бы поднять даже мертвого казака, а потому кочевряжиться никто не стал – споро собрались, погрузились, отплыли. По озерному простору струг пошел ходко – для таких вод и создавался, – лодки вытянулись за ним в хвост.

– Сейчас высадимся, пока они все сонные, святилище окружим в два ряда, и отец Амвросий шамана здешнего низвергнет, а опосля слово Божие для язычников произнесет, – потирая ладони, негромко рассказала мужу шаманка свой план. – Главное, чтобы казаки первые ни на кого не напали, тогда мы все селение мирно в христианство обратим. Ты токмо рядом со священником держись. Вдруг силы его молитвы не хватит? Тогда придется рогатиной маленько подсобить. После сего идола поганого забираем, крест водружаем и обратно в острог с честью возвертаемся.

– Как ты легко про идола родового сказываешь, – не выдержал даже Матвей. – Нечто не жалко совсем?

– Это мужской бог… – небрежно, с легким презрением отмахнулась юная шаманка. Ее куда больше заботило состояние священника. Интересно, жестокая и коварная Нине-пухуця успела его хорошенько разозлить, дабы добавить силы и ярости в чувства и заклинания? Должна была, черная шаманка знала, что делать. Да и выглядел отец Амвросий слегка потерянным, с шальным взглядом тиская крест и бормоча себе под нос молитвы.

С первыми рассветными лучами казацкий струг, обтянутый шкурой троерога, с шумом врезался в берег, пройдя между двумя лодочными причалами и один ненароком завалив. Рядом приткнулись лодки, из них тоже посыпались на берег суровые, нахмурившиеся воины.

– В два ряда вокруг капища становись! – приказал Матвей Серьга. – Спокойно держитесь, други, первыми сечу не начинать!

– Маюни! – поймала паренька за руку юная шаманка, указала на дерево: – Ящерку-выручалочку отпусти скорее, а то как бы амулет не отомстил. Я не могу, переводить надо.

Маюни несколько мгновений колебался, однако общее дело оказалось для него важнее неприязни к сир-тя, и он кивнул, побежал к священной березе здешнего рода, подпрыгнул, ухватившись за нижнюю ветку, стал ловко карабкаться наверх.

Отец Амвросий, ступив на берег, осенил себя знамением, низко поклонился, громко провозгласил:

– Благодарю тебя, Господи, что дозволил мне принести священные имя и слово твое на сии берега языческие, что отныне православными станут!

Между тем Михейко Ослоп, Ондрейко Усов и Ганс Штраубе уже начали деловито обдирать шкуру со святилища, дабы удобнее выгружать оттуда золотого идола.

На свет выскочил растерянный шаман – сонный, взъерошенный, как мокрый воробей, одетый лишь в золотой с лучами защитный амулет.

– На колени, несчастный! – воздел руку над ним священник. – Покайся в грехах своих, язычник! В служении богам ложным, в поклонении бесам мерзким, в чародействе и волховании! Истинная вера прольет свет свой в души ваши и на ваши земли! Повторяй за мной, и радуйся словам драгоценным… Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе! Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, ибо твое есть царство и сила и слава во веки… И сними с себя, дикарь, эту богопротивную мерзость!

Отец Амвросий сорвал с груди шамана священный символ его власти и мудрости, защищающий от заклинаний и проклятий, швырнул на землю.

Митаюки тут же, от греха, подобрала его и кинула в струг. Она внимательно поглядывала по сторонам, однако ничего тревожного пока не видела. За перелеском маячили женщины. Воспитательницами становились колдуньи сильные, опасные. Однако для них высшей ценностью был дом девичества, а потому шаманки наверняка предпочтут остаться незамеченными и уведут в безопасное место воспитанниц.

Из мужских домов тоже повыскакивали вожди и воины – и тоже не решались ничего делать. Их было заметно меньше, чем казаков, а оставшийся без амулета шаман города наглядно доказывал, что от мудрости сир-тя против приплывших дикарей большой пользы нет. От семейных чумов осторожно подтягивались жители, среди которых были и мужчины. Причем – с оружием. Но кидаться на копья казаков они тоже как-то не стремились.

Между тем трое ватажников уже лишили святилище крыши, небрежно разбрасывая обереги, амулеты, циновки со священными знаками, растолкали опорные жерди, освободили здешнего мужского бога. Казаки из оцепления стали оглядываться на их восхищенный посвист, довольно улыбаться: махина литого золота приходилась Михейко Ослопу по грудь! Ради такого и вправду стоило мучиться с протаскиванием струга, ползанием по болоту и – шаманка очень на это надеялась – воздержаться от разгульного грабежа с насилием.

– Второй ряд, шаг назад! – приказал Матвей. – Помогайте добычу грузить!

В кроне березы затрещали ветки. Но Маюни не падал, это он так спускался. Спрыгнул на землю, распутал завязки, выпустил ящерку. Подмигнул юной шаманке:

– Цела!

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя! Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым! И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единороднаго! – выйдя перед строем казаков к местным сир-тя, провозгласил отец Амвросий, воздевая крест над собравшимися. – Иже от Отца рожденнаго прежде всех век! Света от света, Бога от Бога истинна, рождена, несотворена, единосущна Отцу, имже вся быша! Нашего ради спасения сошедшаго с небес и воплотившегося от Духа свята и Марии Девы, и вочеловечшася! Вот оно слово священное, что спасет души ваши и откроет путь к вечному спасению! Вот он, символ веры истинной, Христовой, к которой надлежит оборотиться вам во имя жизни праведной.

Митаюки поспешила к нему, стала переводить:

– Великий бог небес Нум-Торум устал, народ сир-тя! Он больше не способен защитить вас, принести благополучие вашим землям, сохранить покой ваших детей! Нум-Торум постарел и ослаб, ему на смену приходят новые боги! Сии люди белокожие есть посланники этих богов и водрузят здесь символ новой веры, которую вам надлежит исполнять!

– Они поняли, дитя мое? – Отец Амвросий обвел горящим взглядом язычников.

– Да, отче, – кивнула шаманка. – Нужно ставить распятие и учить их креститься.

– Отныне открыт вам путь для спасения, дети мои! – воодушевленно продолжил проповеди священник. – Путь к праведности в жизни земной и небесной!

– Подожди, девка! – внезапно узнала Митаюки хозяйка, в кухлянке которой девушка сейчас и стояла. – Да ведь это ты намедни бивни у меня вкапывала!

– Нельзя быть такими наивными, сир-тя, – развела руками юная шаманка. – Не всяк, кто улыбается вам, есть ваш друг. Не всяк, кто кланяется вам, ваш раб. Не всяк, кто просит у вас пищи, крова и одежды, желает вам добра. Есть люди, желания которых куда обширнее жратвы и тряпок.

– Ты подлая тварь! Обманщица! Изменница! – Потрясая кулаками, толпа женщин двинулась на нее.

– Казаки, сделайте шаг вперед! – по-русски закричала через плечо Митаюки.

Ватажники, слава небесам, послушались – и хозяйки тут же отпрянули.

– Имя Нине-пухуця вам о чем-нибудь говорит?! – громко спросила юная шаманка, и женщины моментально притихли. – Вещала она вам, сир-тя, что те, кто не ищет побед и подвигов, обречены на вымирание? Вы помните слова, за которые хотели ее сжечь? Теперь вспоминать поздно. Время сир-тя прошло! Настает эпоха новых богов. Дикари водрузят здесь крест, каковой есть истукан их бога, и отныне вы станете поклоняться ему. И горе вам, коли вы попытаетесь уклониться от сего служения!

– Чего они хотят, Митаюки-нэ? – Священник неожиданно обратился к шаманке полным именем.

– Они просят установить распятие, святой отец! – уверенно ответила девушка.

Казаки, поставив струг бортом к берегу и кинув на него жерди разобранного капища, переволокли золотого идола на борт. Часть ватажников стала увязывать его и закреплять. Остальные, откликнувшись на призыв священника, принялись из самых толстых жердин сооружать большой крест.

– Под березу вкапывайте, – тихо посоветовала шаманка. – Дабы не перепутали, чему поклоняться.

Вскоре все было кончено. Струг отошел на глубокую воду, крест поднялся и прочно укрепился комлем в земле сир-тя, отец Амвросий благословил язычников познавать новую веру, окропив их святой водой. Его и Митаюки казаки перевезли на корабль, вернулись за сотоварищами – в то время как струг, толкаемый ударами весел, медленно двинулся в обратный путь. Шаманка очень надеялась, что казаки не заблудятся и протоку найдут. Сама она указывать дорогу не рискнула.

По счастью, ватажники оказались путешественниками бывалыми, опытными. Разобрались. Уже через два часа главной трудностью для них стала уже болотина, через которую глубоко осевший струг провести оказалось в несколько раз труднее, нежели ранее. Но казаки не унывали, пребывая в хорошем настроении. Разгребали грязь и водоросли, насколько доставали веслами, отпихивали все это назад, а потом отталкивались от получившихся куч, отвоевывая у жижи шаг за шагом.

За общей суетой Митаюки не сразу заметила, что легкие лодки с казаками куда-то исчезли.

– Где они, Матвей? – схватила мужа за руку девушка.

– Измыслили проверить, не свалили ли крест язычники после нашего отплытия? – неуверенно ответил Серьга. Впрочем, по эмоциям его и без того было ясно: врет!

– Где?! – еще раз с нажимом переспросила шаманка.

– Пойми, милая… – Матвей чуть помедлил. – Нам хорошо, мы с тобой вдвоем. А иные казаки не первый месяц ласки женской не ведают!

– Вот, проклятье! – поморщилась девушка. Но от нее сейчас ничего не зависело, и оставалось только вздохнуть: – Надеюсь, сир-тя действительно повалили крест. Тогда наказание будет хотя бы считаться справедливым…

Однако радовало то, что казаки не устроили разгул при ней. Вестимо, некое уважение испытывать начали и открыто противоречить не хотят. Посему и ей возмущаться лишний раз не стоит. Лучше сделать вид, что ничего не знает, – и тогда всем все будет хорошо.

И мысли юной шаманки улетели в будущее, к торжественному пиру, который закатят ватажники после успешного набега на очередное селение. Выкрикнут там ей казаки хоть одну здравицу или нет? Если выкрикнут – значит, и второй шаг к порабощению дикарей сделан ею успешно.

Митаюки-нэ почему-то была твердо уверена – выкрикнут.