- А что должны читать характерные? - спросил Филипп. Он не подозревал, как вести такой разговор.

– Не могу ответить, честно говоря, – девушка вздохнула. – Мой учитель читал разве что газеты.

Как оказалось, она прошла шестилетний путь джуры, но не решилась на ночь серебряной скобы. Каждый имеет право отказаться от инициации (недаром обращение называется добровольным). Девушка рассказывала о своем выборе с грустью, однако легко и искренне, словно они знали много лет.

— Я до сих пор сомневаюсь, сделала ли правильный выбор. А вы?

– В важных решениях не сомневается разве что дурак, – ответил характерник.

— Правду говорите. Как ваше имя?

- Филипп.

– А я Майя. Как давно вы получили золотую скобу?

Они болтали до ночи, а потом разошлись, словно хорошие знакомые. Филипп умышленно не расспрашивал, как ее найти, только попрощался громко и двинулся по дорогам южных паланков. Запретил себе вспоминать об этом разговоре, однако Майя стремительно поглотила его мысли. Олефир думал о ней каждый день, и ни одна книга не могла отвлечь. Когда пути завели сероманца в Мелитополь, ноги сами понесли Филиппа в парк, сердце застучало, словно перед битвой, а голова выстраивала многочисленные аргументы, из-за которых им не суждено быть вместе: слишком разные... ничего не получится... его тайна...

Да она и не придет – такие встречи не встречаются дважды.

Она ждала на той же скамье.

– Теперь каждый вечер сюда наведываюсь почитать, – сказала Майя. – Как оказалось, не зря.

– Рад вас видеть, – искренне ответил Филипп.

Все предосторожности разрушило единственной улыбкой. А после поцелуя, которым она его одарила, Филипп твердо решил, что заслуживает счастья. После лет скитаний, закалки и сдерживаний... Он встретил понимающую его. Каждый имеет право любить и быть любимым. Даже проклятый оборотень!

Он усердно скрывал эти отношения от учителя: знал, что тот будет против, знал, какие слова скажет, знал, что предупредит об опасности. Но как объяснить, что жизнь и деньги ломаного не стоит, если у тебя нет таких чувств?

Майя была на несколько лет старше. Не боялась проклятия и не раз просила показаться ей в волчьем облике, но он ни разу не согласился. Искусно играла на арфе, мечтала наложить денег и пуститься в кругосветное путешествие. Они виделись ежемесячно, объездили на Буране местные окраины, и именно с ней, прекрасной Майей, Филипп узнал, что такое страсть, связывающая мужчину и женщину.

Из клетки мигали багровые глаза.

Прошли счастливые годы. Служба у часовых кончилась, и пара отмечала перевод Филиппа в шалаш казначейских.

– О чем ты думаешь? – она лукаво смотрела на него сквозь бокал с белым вином. – Неужели о том, что мы будем реже видеться?

Он думал, что пора приобрести кольцо ей на безымянный пальчик.

– Напротив, – ответил Филипп. — Теперь у тебя будет больше времени для тебя.

Через десять дней грянула Островная война, известная также как Северная. Никого из волчьих рыцарей не обошла служба в войске Сечевом: через несколько недель Филипп присоединился к рядам Двухморского союза, плывущим к северным берегам. На вражеских землях Олефир жил среди стрелков, иногда выбирался на разведку. В битвах он подальше от гущи боя курил из ружья, перезаряжал, целился, затаивал дыхание и снова стрелял (с луком Филипп упражнялся лучше, но здесь выбирать не приходилось). Кровавая потасовка оставалась в стороне, союзники одерживали победу за победой. Филипп успел побывать на ротации дома, увидеться с Майей и присмотреться хорошее кольцо. Он хотел признаться сразу после завершения войны.

...Когда в тыл заходит контратака вражеской кавалерии, мысли смывает паническим страхом. Когда земля дрожит, а конница несется прямо на тебя, в голове остается сама жажда выживания. Инстинкты сжимают сердце; тело умоляет бегства; кто при здравом уме решится встать против безудержной волны смерти?

Молодой солдат слева прицепил было к ружью штыка, но завизжал, бросил оружие и побежал. Вскоре споткнулся, упал, закрыв голову ладонями.

- Страхопуд сраный, - процедил ветеран вправо.

Филипп медленно вдохнул. Достал саблю. Всмотрелся в первую линию кавалеристов, которая нестерпимо неслась на него. Выбрал всадника напротив, выждал, склонился и рубанул по ноге коня, который должен был затоптать его.

Огир с отчаянным визгом упал, всадник ловко выпрыгнул из седла и ударил Филиппа палашем, неловко, но сильно. Сероманец уклонился и единственным ударом разрубил шведу шею. Враг последний раз махнул палашем и сел на землю: кровь превратила верх его мундира из синего в коричневый.

Уши раздирало криками. Кавалерийская атака вгрызлась в ряды стрелков, протянула на несколько шагов и застряла, как нож в кости. Филипп огляделся: стреляли, рубили, кололи и умирали. Неосторожный шаг, и ошалевшая лошадь, корчившаяся на земле, ударом копыта выбил ему саблю из руки. Ладонь пронзила боль, а через мгновение что-то уложило в лоб так, что звезды вспыхнули: попало пулей. Филипп увидел шведа с пистолетом, подхватил брошенное солдатом ружье и побежал на него, штык распоров ткань, кожу, мышцы... Сероманец рванул ружье вверх и вражеская кровь залила его.

– Не занимай! - прокричал Филипп.

Сечевики вокруг подхватили боевой клич, послышались команды охрипших офицеров, а характерник бросился потрогать дальше. В него попало еще несколько шаров, но он не обращал внимания.

– Не занимай!

Он перебьет всех, потом сделает это снова, пока враги не кончатся, а затем вернется домой. К Майе. И никогда ей не расскажет, что он здесь делал.

– Не занимай!

Шлак клевал грудь, бока и спины, никто не мог остановить его, сеятеля смерти, на лицо брызгало горячей кровью и пахло, невероятно пахло сладкой жизнью, от аромата голова... кругом, мир вокруг вдруг... красным.

Мощным ударом он убил еще одного. Кажется, ружье от этого удара сломалось. И подстерегаемая годами клетка затрещала.

Филипп ошарашенно остановился. Вокруг бушевало, но он слышал только ужасающий скрежет в голове. Он бросил оружие, схватился за затылок и упал на колени. Поздно.

Серебряная решетка выломана; стальная решетка разогнута; воля разбита. Он вспомнил Майю и ее улыбку, вспомнил маму, его последний бастион, его надежный якорь, но лицо исчезало, в воздухе пахло кровью, клетку разнесло вдребезги, Филипп отчаянно закричал.

Наконец-то!

И пришла багряная пустота.

Он пришел в себя среди разорванных тел, в луже крови и остатках собственного меха. Язык обжигал вкус железа, словно спал с замком во рту. Битва кончилась; сечевики окружили его широким кругом, наставили ружья, смотрели испуганными глазами. Филипп встал, оглянулся в поисках своих вещей, не понимая, что случилось, а ружья следили за каждым движением, словно пули могли ему повредить. В общем молчании он набросил мундир мертвого шведа - и только тогда заметил несколько загрызенных трупов с желто-голубыми нашивками.

Ноги подкосились. В глазах потемнело. Судорожно перекошенный рот проглотил воздух. Это не могло быть правдой. После стольких лет... После всего, что он...

Четверо. Перечислил: четверо.

Всего лишь.

Его жизнь была потеряна через несколько минут: годы выдержки, тренировок, молчания — все уничтожено.

Зверь вырвался на свободу.

***

Всенощная в «Ночной мавке» прошла без приключений за исключением разлитого бокала вина на какого-то шляхтича. Игнат получил расчет, преддержал несколько часов в Лилии, приобрел подарки и погнал Упыря хвалом — хотел поскорее приехать в семью.

Села характерник достался через несколько часов. Крестьяне вежливо здоровались, Игнат любезно отвечал. Он знал некоторых лиц, однако имена выветрились, и характерник даже не пытался их запомнить. Умиленный Упырь, переводя дыхание, шагом дошел до небольшой хижины. Характерник освободил коня от сакв и доспехов, погладил по шее. Старая клячая Ожинка, единственная жительница конюшни, поздоровалась тихим ржанием. Упырь фыркнул в ответ и взялся за овес.

– Извини, извини, – сказал Игнат. – Я тебе куплю целый пакет прессованного сахара.

Упырь подарил ему укоризненный взгляд и вернулся к овсу.

- Думала, уже не приедешь, - послышалось от дома.

В дверях стояла молодая женщина: длинные волосы убраны под чепец, веки карих глаз отяжелели от усталости, загорелые руки по локте в муке. Ее пышным устам очень подходила бы улыбка, но сейчас они сложились в тонкую черту. Хозяйка оперлась плечом о дверь и придирчиво осматривала характерника, словно не видела его несколько недель.

Его действительно не было несколько недель.

Игнат метнулся к жене, обнял за стан и легко поднял над землей. Серьезное выражение ее лица со смехом растворилось.

– Как я мог не приехать! — прокричал он и погрузился носом в ее шею.

— В этом году забыл.

Он осторожно поставил жену на землю.

— В этом году было срочное поручение... Я столько раз объяснял! Как только у меня есть возможность, то мчусь сюда, миленько, сама понимаешь...

– Понимаю. Я дразнюсь, - она осторожно, словно боялась ожога, коснулась его ладони. – Хорошо, что ты приехал. Остап очень обрадуется.

– Я ему подарка привез! — Игнат достал большой сверток из саквы. - И любимой жене тоже!

- Что за подарок? — в ее глазах промелькнули огоньки.

– Для моей Ульяны – лучший!

Игнат закрутил усы, торжественно встал на колено и театральным жестом поднес ей небольшой сверток.

— Духи, милочка! Самые модные, из самого Парижа!

Она взяла их в руки, и невесомая радость, озарившая ее лицо, исчезла.

— Зачем они мне, Игнат? — спросила Ульяна, даже не развернув свертка. — Куда мне парижскими духами брызгаться? На огород? В субботу на рынок? В воскресенье в церковь? Меня люди засмеют.

Игнат закрутил селедку вокруг уха, почесал макитру.

- Я думал, тебе понравится...

– Мне нравится, – Ульяна открыла подарок и с наслаждением вдохнула аромат. — Такое приятное цветочное благоухание... Но в следующий раз привези пару сапог рабочих, старики уже разлезлись. И молодого вола нужно, потому что Ожинка уже ни телеги, ни плуга не тянет.

Характерник мысленно обругал себя.

— Прости, милочка, я у тебя оболтус... Покупаю козлицы, будто все ухаживаю. Лучше приобрети саморуч все, что вздумается!

Он с широкой улыбкой достал несколько золотых и серебряных монет.

— Надеюсь, этого хватит...

– Спасибо, любимый. Хватит, – она поцеловала его. — Положи деньги в копилку, потому что у меня руки в муке.

В хате было чисто, как в воскресной церкви. Игнат рос у тети, которая убирала дом только по большим праздникам; у Ульяны же порядок царил постоянно.

Он перешагнул порог и замер. Как всегда, почувствовал на коже липкую корину грязи — не с дороги, а от Шевалье, девок, сделок, всего того навоза, которому не было места в стенах этого дома. Вымащенный кровью характерник, которым считал себя Игнат, несмотря на твердую веру, что без дерьма на руках лучшего будущего не построишь, чувствовал себя лишним в собственном доме. Ведь он также был частью гноя, от которого тщательно оберегал двух самых дорогих людей.

Еще и духи бессмысленные купил за дикую цену, истукан кусок! Эти таляры могли пойти на мечту.

– Вот только сейчас взялась за хлеб, – сообщила Ульяна, вернувшись к тесту.

Она вздохнула и потерла лоб обоими запястьями - осторожно, чтобы не принарядиться мукой. Игнат положил деньги в копилку. В такой момент ему всегда хотелось наконец рассказать об отдельном банковском счете, который он постепенно наполнял... Но уже несколько раз этот план уничтожался — по его вине — поэтому Игнат строго-настрого запретил говорить жене о мечте. Сначала он осуществит ее... И только тогда подарит Ульяне. Как она этого и заслуживает.

– Помочь?

— Поешь лучше.

Игнат насыпал себе борща и принялся за еду так, что за ушами лещало. Борщ Ульяна готовила невероятный, такой вкусности он ни в одной корчме не пробовал.

- А на самом деле... Помоги завтра с овином, - она с удовольствием посмотрела, как он поглощает обед. – Я сама не справлюсь, думала соседей звать.

- Земледухов? – пробормотал Игнат.

- Не Терещенко же! Те шатаются нас, черт от ладана.

— А на свадьбе ели-пили, аж роща шумела, — кого-кого, а жадных до пира Терещенко он хорошо запомнил.

– Мы – твоя семья. Семья характерника, – Ульяна улыбнулась. — Для кого-то это будет поводом ненавидеть нас. И не смей извиняться!

Он сделал вид, будто не собирался этого делать, тщательно выскреб ложкой остатка борща и спросил:

- Что с овином?

— Стрих надо перестелить. В углу прогнила и течет, после каждого ливня лужа.

Игнат протер усы и громко отрыгнул. Такой борщ, вероятно, святые на небесах едят!

– А что кум?

После рождения Остапа он хотел позвать Варгана кумом, но тот сослался на еврейскую веру, так что пришлось искать кума со стороны жены, а за куму взяли Катрю.

– Ты забыл? – Ульяна укоризненно взглянула на сероманца. — Он еще три месяца назад уплыл за океан лучшей судьбы искать. В Канаду.

- Голова дырявая! Не писал ли ничего?

– Еще нет. Надеюсь, у него все хорошо... Потому что я уже переживаю немного, — она нахмурилась. — А кума снова молчит. Лишь на день рождения крестнику письмо с банкнотой прислало. Последние три года вообще не приезжает...

— Не обращай внимания на Катрю, у нее голова молниями начинена, — махнул рукой Игнат. — А ригу сделаю, милочка! Не беспокойся.

И быстро, чтобы подальше от неприятной темы, спросил:

- Где маленький?

— Тушится где-то, голова, — Ульяна перекрестила хлеб и поставила в печь. — Я так устала, Игнат... На него одни жалобы! Постоянно придумывает какой-то вред или сражается с другими детьми. Люди жалуются, даже священник сказал: если Остап хочет осенью пойти в школу, то он должен научиться приличному поведению. А где он ее научится? Парень почти без отца растет.

Так и я когда-то, подумал Игнат.