— Орден вне политики, — перебил Ярема.

— Орден не может быть вне политики, черт возьми! — Яков топнул ногой. — Граждане государства не могут быть вне политики! Оставь эти беспомощные отговорки для простых людей!

Ярема провел рукой по стальному ныряльщику.

– Это не отговорки, – сказал он. - А история десятилетий. Волчьи рыцари всегда стояли в стороне от выборов до обоих советов и тем более гетмана. Потому и дожили до сегодняшнего дня.

- Никогда до сих пор брат характерника не избирался гетманом, - Яков заговорил торжественным тоном, с которым, наверное, выступал в Красной Раде: - Ярем! Слушай меня внимательно. И не перебивай! Я прекрасно знаю, в каком плачевном состоянии сейчас Орден. Знаю, что вам не поздоровится еще с тех пор, как умер отец. После раскола и междоусобий сероманцы приходят в упадок, а после Островной войны на ладан дышат. Но я могу вам помочь. И щедро отблагодарю за помощь. Разве ты не хочешь возродить силу Ордена?

– Хочу. Но не такой ценой. Когда правда выплывет, а она выплывет! – это станет концом Ордена.

— Хватит корчить из себя святого, псякрев! — Яков взорвался, но мгновенно овладел собой и продолжил спокойно: — Брат, мы взрослые люди. Правда не дерьмо – не выплывет, если ей не разрешить.

— Я придерживаюсь другого мнения.

— Иногда нужно идти на уступки. Подумай о том, что я только что сказал. Взгляни на Орден и его будущее, – проницательно предвещал Иаков. - Не спеши с ответом. Никогда не отказывайся сразу, так поступать безрассудно.

- Может быть, - Ярема отошел, прижался спиной к отцовскому дубу. — Возможно, так поступать безрассудно... В политике. Но я не политик, братец. Я воин.

Яков раздраженно сплюнул.

— Ты приходил с этим к деду, не правда ли? – спросил Ярема.

Никакого ответного слова. Итак, в яблочко.

– Он так же отказал тебе, – продолжил характерник горько. — Тогда ты решил, что если не есаула, то простой рыцарь пригодится... Но пришел ко мне. Но я тоже этого не буду делать.

– Согласись не ради Ордена, а ради семьи, – Яков ударил себя в грудь.

– Семьи? То есть, ради твоих амбиций? Нет, братец, не уговоришь. Это мое окончательное слово, Ярема скрестил руки на груди. – Оно останется неизменным. Извини.

Губы старшего брата исказила ярость.

– Неизменным, говоришь? Прости, говоришь? – Яков несколько секунд сжимал кулаки, а затем прокаркал: – Запомни! Хорошо запомни этот разговор, брат. Я протянул тебе руку, а ты харкнул на нее!

- Я не...

- Молчи! Это... — Яков кивнул на клямы его череса, — стало тебе дороже этого!

Золотой ныряльщик указал на рубашку Яремы, где был выстроен семейный герб.

— Разговор завершен, рыцарь.

Распавшийся от гнева Иаков развернулся и пошел в поместье.

Поднялся ветер, дубрава зашуршала. Ярема смотрел вслед брату, пока тот не исчез. Характерник провел ладонью по лицу, сжал заплетенную бороду.

Он так долго мечтал вернуться домой, видел это во сне — теперь казалось, что лучше было и не возвращаться.

***

Северин допил кисель, откинулся на скамью и довольно крякнул. Для полного счастья оставалось только выкурить хорошенькую трубку.

– Слишком много смольешь, – заметила Лина, убирая со стола.

– Врачи утверждают, что курение развивает дыхательные пути и ускоряет работу мозга, – ответил характерник, раскуривая носогрейку.

— Не верь тем врачам, — ведьма презрительно сморщила носик. — Ко мне несколько курильщиков приходило с легкими, полными дерьма. Один харкал кровью, вскоре скончался...

Северин прищурился, с удовольствием затянулся и пустил тучку под потолок.

– А меня врач в детстве от смерти спас, – подмигнул ей. — Еще заметь: это не просто табак, а целебная смесь с коноплей.

Лину это не убедило: она каждый раз предупреждала его о вреде курения, каждый Северин не считался, оба оставались при своем.

Грязная посуда улеглась в большой медный таз. Лина всыпала туда щепотку таинственного пороха, добавила перевитую высушенную траву, что-то прошептала, и вода сошлась густой зеленой пеной.

— Каждый раз забываю спросить: этого ты тоже научилась у Соломии?

— Этому Соломия научила меня в первую очередь.

Северин рассмеялся.

– А меня заставляла руками посуду мыть! Надо ей написать... Потому что снова скажет, что забыл о ней.

– Ты действительно забыл, – Лина скрестила руки на груди.

– Но она не командирует ворон!

— То есть без ворон переписываться невозможно?

– Все-все, пристыдила, – Северин поднял руки кверху. — Напишу ей сразу, как уладжу дело.

— Ты действительно должен ехать?

— Нет выбора, — вздохнул сероманец. — Я бы охотно остался, но один упрямый агент долго не отвечает. Должен разобраться, в чем дело.

Ведьма приблизилась вплотную и решительным движением отняла у него трубку. Северин с сожалением провел носогрейку взглядом, Лина взяла его за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. Он без сопротивления нырнул в зеленые глубины.

– Задержишься немного? - села на него верхом.

Он не мог устоять перед таким предложением.

Через полчаса Чернововк подхватил собранные саквы и молча скрипнул дверью, как будто пошел по делам на несколько часов. Лина осталась в разбушевавшейся кровати, не проронив ни слова. С улыбкой смотрела на пол, где смешались остатки молока с обломками кувшина, погибшего жертвой их перемещения со стола на кровать; смотрела так пристально, словно в белой луже скрывались большие пророчества. Лина ненавидела какие-либо ритуалы прощания.

Стоял погожий июньский день – хоть картину пиши. Шаркань поздоровался с веселым ржанием, Северин в ответ почесал его между ушами и проверил подковы. Довольный осмотрами, прибил табак черной от постоянных порезов пучкой большого пальца, разжег погасшую носогрейку, которой не успел выкурить даже половину, и без спешки запряг коня.

— Поехали, друг, — сероманец дунул в лошади ноздри терпким дымом, даже Шаркань чихнул. – Дорога неблизкая.

Небо сияло безоблачной голубизной, природа полыхала свежим разноцветием. Из полей доносились крестьянские песни, потрясенные многоголосием пения пения. Чернововк тоже насвистывал какую-то мелодию. Настроение было чудесным. В такие дни ему казалось, что жизнь действительно имеет смысл.

Какие-то встречные путники кивали, некоторые здоровались, таким Северин отвечал дружеским взмахом руки. Некоторые отводили взгляд и крестились, он и к таким давно привык. Раскаленные скобы блестели, рассыпали по сторонам отблески трех солнечных прыгунов. Чернововк прикладывался к фляге с водой, но трубку больше не трогал — не из-за предостережения ведьмы, а из-за жары, под которой о горячем дыме даже думать не хотелось.

Несколько месяцев подряд новая страница его жизни писалась легко, без ошибки, без ляпки. Служба в шалаше двухвостых проходила спокойно. Северин потихоньку откладывал дукачи на счет, время от времени размышляя, как их лучше потратить. Единственные родственники по материнской линии, семья Непейводы, чувствовали себя неплохое — хозяйство цвело, деньги тоже водились. У друзей по Ордену тоже дела невроки: Варган расследовал какие-то денежные сделки, Эней воспитывал сына, Малыш путешествовал по Северу, а в жизни Захара (несмотря на его почтенный возраст) появилась женщина. Да и у Северина отношения с Линой складывались отлично, если не сказать – идеально. Пусть так и продолжается, подумал он, чтобы не сглазить. Потому что с Катрею все тоже начиналось увлекательно и ярко, а кончилось... Он выпустил здоровую гнездо дыма, отгоняя воспоминания: кончилось — и хорошо. Это все в прошлых главах, перевернутых навсегда.

Шаркань разделял приподнятое настроение хозяина. За эти годы его нетерпеливый нрав несколько успокоился, но он до сих пор ни на одном склоне не мог удержаться и переходил на бодрый клус.

Пообедал сероманец со встречной на привале млечной валкой. Его щедро угостили сытными блюдами и последними новостями - в этом году наблюдается наплыв купцов Изумрудной Орды; цех заставляет Черную Раду ветировать разрешение на строительство железной дороги, что должно пролечь млечным путем от Харькова до Перекопа; цены на механические телеги растут с тех пор, как автоматизированная валка принесла Тимишу Клименко, уважаемому и образованному господину, неплохое состояние...

— Едут они так же, где-то милю через два часа, но на постой почти не останавливаются! Знай только уголь подбрасывай и следи за уровнем перегрева. Причудливая машинерия, - размахивал руками молодой чумак.

— Знаю господина Клименко лично, — кивнул Северин. — Помог ему когда-то в пути, когда он впервые на механическом тарантасе из Крыма возвращался.

– О! Давненько это было?

— Лет семь назад.

— С нами старая Тыква ехала, — вмешался один из седых чумаков. - Он когда-то Клименко к себе паровичником принял. Тот был голытьба голытьбой!

Паровичниками назывались наниматели телеги с парой волов, не имевших собственного инвентаря.

— Через четыре года Клименко насобирал деньжат на собственное дело и вверх пошел. Но своих никогда не сторонился — старой Гарбузы не забывает, на Рождество всегда отправляет гостинцы.

— А где же Гарбуз? – спросил Северин.

Чумаки кивнули на выпасавшихся неподалеку волов. У нескольких на рогах сверкала свежая черная краска.

— Четыре дня... Когда вернемся, заработок и метрику о смерти вдовой отдадим.

- Земля пухом.

Чумаки перекрестились.

На следующий день к вечеру Чернововк добрался до самого обыкновенного поля у обыкновенного села, спешился и огляделся. Тихим озером ржи ветер катил волны, трепал рукава чучел.

— Вылезай, скотина! — крикнул Северин, сложив вокруг рта ладони ковшиком.

Подождал минуту.

– Кому говорю? Вылезай!

Тишина... Дальнее птичье пение... Снова тишина.

— Ты знаешь, что сейчас произойдет, — пробормотал Чернововк. - Лучше выходи по-доброму!

Шаркань отодвинулся от него на несколько шагов и принялся выщипывать травку.

– Проклятое животное! Сам напросился.

Характерник достал из-за череса нож с серебряным лезвием.

На расчищенной земле появился круг, посреди него — причудливый символ, напоминавший рисунок и букву одновременно, и несколько цифр. Лезвие ножа клюнуло крови из проколотой пучки и вошло в землю посреди причудливого рисунка. Очерк на миг вспыхнул багрянцем.

Сероманец подул на раненый палец, порез на глазах затянулся. Через мгновение вдали послышался пронзительный визг.

- Надо было идти, когда звали, - буркнул Северин и повернул нож к чересу.

Визг стремительно приближался. Через несколько секунд стало слышно, что в нем намешаны грязные ругательства и архаические проклятия.

— Подлая стерва, чтоб тебе зубы погнили, сопятая курвиска, чтоб ниже пояса стиснуло за пупа, тряска твоей матери, чтоб Морана побила, чертова душа, чтоб срака по шву разошлась, проклятый вылупок...

— Каждый раз одно и то же, — Северин принялся набивать трубку. — Сейчас о крови запоет.

— Я выпью твою кровь до последней капли и наполню твое мерзкое тело дерьмом!

Сминая рожь, к характернику летел мячик, похожий на густое зеленое перекати-поле. Как оно могло катиться и одновременно непрерывно взывать — было совершенно непонятно. Воинственный мяч замер посреди нарисованного круга и еще несколько долгих секунд извергал проклятия и угрозы. Чернововк слушал, без спешки трамбуя табак. Он дословно помнил эту брань.

На «чтобы ты повыдыхал» речь стихла, а перекатиполое, сплетенное из свежей ботвы и разноцветия, вытаращило два черных глазка без зрачков. Чуть выше между полных яростей глаз, где должен быть лоб, ярко пламенела багряная точка.

- Кончил? – поинтересовался Северин.

– Нет, – буркнул полевик. Рота у него не было, или его не было видно. — Пытаюсь не умереть от бешеной боли, которую ты мне нанес, подлец!

- Заметь, что я предлагал выйти без дергания за нить, - сказал Северин.

— За прутня себя подергивай! — полевик яростно заморгал глазками. Выглядело это забавно.

— Это уже в третий раз, когда ты молчишь или пытаешься убежать, друг мой.

— Волынский волк тебе друг, подонки вшивый!

Северин пропускал эти выпады мимо ушей.

— Знаешь, что убегать бесполезно. Знаешь, что тебя привязано. Знаешь, что я тебя найду. Ты не болван...

– В отличие от тебя!

— Так зачем терять свое и мое время?

— Я разорву эту проклятую нить! Разорву, как твою глотку! — заорал полевик. – Я не знал, на что соглашался!

– Все ты хорошо знал, лжет, – спокойно ответил Северин. — Забыл ли, как уговаривал спасти тебя от адского пустоши Потустороннего? Как радостно вертелся, выше моего соглашения и клялся вовек служить?

Черные очиски воинственно моргали, но кустик молчал.

– Я провел сложный ритуал. Я взял тебя по эту сторону. Соглашение заключено, так что выполняй свою часть! Живи, где приказано, слушай и смотри вокруг, а раз в неделю отчитывайся. Разве это сложно?

– Сложно! Чтоб тебе глаза вылезли! У меня рук нет, чтобы отчеты тебе писать, олух безголовый! - сверкнул полевик.

От ярости на шаровидном туловище проклюнулись цветы. Запахло полевым букетом.

– Раньше ты как-то справлялся. Посоветуйся и дальше, — Чернововк нахмурился и неожиданно гаркнул: — А если нет, то пожалеешь, присягаю Гаадом!

Он ударил кресалом по кремню, поймал искру трутом. Создание испуганно съежилось и попыталось отшатнуться, но незримые кандалы держали крепко. Характерник медленно разжег трубку и приказал:

- Отчитывайся.

Перекати-поле послушно забормотало:

— Вынырнуло здесь одно болтовно... По местным кабакам леса точит и постоянно всех угощает, чтобы внимание привлечь... Рассказывает, как хорошо при Изумрудной Орде ведется... Чтобы не верили ужасам, которые о ней говорят... Мол, бери ярлык и живи счастливо и сито... Зве себя купе глаза, как настоящий москаль... Исчезает мгновенно, как только поблизости нарисовывается оборотень с чересом... А потом возвращается и снова за старое...