- О-го-го! Светлейший! — Игнат перевел подозрительный взгляд с Северина на шляхтича. — Вы сговорились... Ты тоже какой-то барышне пузо надул, Малыш?

- Подожду до первой брачной ночи, - ответил Ярема.

– Мы ее знаем? - спросил Филипп.

Шляхтич получил шейное украшение, внутри которого скрывался дагеротип изысканной барышни. Паша дома тоже имела такие портреты.

– Глаза как вишни в росе, – провозгласил Игнат одобрительный вердикт после придирчивого рассмотрения. — 3 лицо такое хрупкое... Сколько в ней пудов? Три?

- Где-то так.

— Не раздави в первую ночь, Малыш, ты весишь все тринадцать!

— Я вешу семь пудов.

— В амбаре у сундука, на белой перине — было крика и визга: задушил заяц лоска, — процитировал Игнат, играя бровями.

- Давно знакомы? – поинтересовался Северин.

— Пару раз встретились... — Ярема не пылал желанием делиться подробностями.

— Даже вместе не ложились, — покачал головой Игнат.

Иногда странность людей вокруг прямо на голову не налезала.

— Свадьба — не моя блажь, а замысел маменьки. Папа когда-то болтал, а она превратила его слова в настоящее завещание, — Ярема спрятал украшение и тут же понурылся. – Не будем об этом. Среди семей с гербами нечасто женятся на взаимной любви, поэтому я готов. Приглашение вы получили, только попробуйте не приехать.

Под гневные крики Мироси в комнату ввалился гость. На мгновение Игнат испугался, что это назначенец по его душу, но то оказался молодой человек с бандурой за спиной и полной кружкой пива в правой руке.

- Какие люди! — облегченно крикнул Игнат.

— Василий Матусевич, выдающийся кобзарь, чья слава гремит территориями Двухморского Союза! – поддержал Северин. — Озарил собственной персоной вечер серых нищих мугиров.

– Я уже подумал, что ты не придешь, – Ярема расчеснул медвежьи объятия.

– Ух, Мирося настоящая фурия! Пускать не хотела, мол, у господ характерников частная вечеринка! Но я сумел пробиться, – кобзарь поднял пиво. — Теперь ни тронь и цить на минутку.

С выражением неземного наслаждения он приложился к тормозу и опустошил его на три четверти длинным глотком.

— Первый глоток пива за день самый вкусный, — вдохновенно произнес Василий. — Ведь второй и другие после него всего лишь утоляют жажду... А первый глоток как первый поцелуй! Обладает свежестью и наслаждением, а его священное таинство — блаженная мистерия, дарованная грешникам самим Господом Богом и апостолами его пивоварнями, поэтому отвлекать человека от праздника его первого глотка пива за день — это большой грех.

— Аминь, — сказал Ярема.

— Сразу видно, кто здесь словами на жизнь зарабатывает,

— Игнат решил, что в остальные вечера будет разговаривать не менее высокопарно. - Истинный художник!

Яровой хруст был ребрами Матусевича, но истинный художник умело выбрался из тисков шляхетских объятий.

— Что вы здесь, лоботрясы? – кобзарь уселся за стол.

— Серпы свадебные косят спелые ряды одиночек, — ответил Игнат, гордясь молниеносно выдуманной метафорой. — Щезник, Малыш... Один только Варган останется свободным соколиком из нашей кумпании.

Филипп вздохнул и опустил глаза.

– А я его поддерживаю! Бандура - моя жена вовек, - Василий без приглашения набросился на остатки ужина.

– Ты с бандурой даже к ветру ходишь?

— После того, как у меня одну украли, я с этим не расстаюсь. А украли в первый же год! Это когда я сделал отклинщину, познакомился с вами и первую думу написал, — кобзарь с любопытством посмотрел на Северина. — Женишься на этой ведьме?

«О характернике и ведьме» стала одной из самых известных дум Матусевича, о чем он никогда не уставал напоминать при любом случае.

- Женюсь на характернице, которая тебе прутня отрежет, если при ней эту ведьму вспомнишь, - ответил Северин.

Игнат засмеялся, а Василий расстроился.

— Не унывай, тебя тоже приглашено. Что за свадьба без песен? - добавил Чернововк.

Кобзарь мигом расцвет и торопливо допил пиво.

— Буду за честь! Сыграю так, что на всю жизнь запомните! Но без ведьмского репертуара, конечно.

- Иначе прутня своего потеряешь, как колосок хрупкий под косой, - Игнат продолжал сверкать жемчугом красноречия, но почему-то застрял на теме жатвы. - Ну-ка по рюмке! Напьемся здесь, потому что в небе не дадут.

Ярема крякнул, поднял руку для крестного знамения, но только махнул ею и выпил.

- Прекрасная водочка, - объявил Василий. – Ох, друзья! Радуюсь нашей встрече! Как свободно дышится в Буде! Приехал и поет сердце... А вместе с ним могу здесь петь все, что вздумается.

– Тю! — Ярема смастерил несколькоэтажный бутерброд из всех наедок, которые были на подносе, и прежде чем споловинить его за раз, поинтересовался: — А раньше не мог?

– Если без шуток, то не мог, – ответил Матусевич. — На последнем цеховом собрании всем рекомендовали забыть репертуар о характерщиках, а особенно советовали забыть этот репертуар мне, потому что я известен друг Ордена и автор нескольких популярных сироманских дум. Я, конечно, на все эти советы наплевал и, как оказалось, зря. Немало афиш испортили срамными надписями и рисунками, несколько концертов обернулись скандалами, а пару раз меня чуть не избили, приходилось спасаться ретирадами... Меня, Василия Матусевича, хотели оторвать за сероманской думы, представляете?!

Характерники переглянулись. Кобзарь сокрушенно покачал головой и погладил футляр с инструментом.

— Грустное время наступило, друзья. Если хочешь петь безмятежно, не стоит вспоминать характерников. Сейчас много плохих слухов о вас идет...

Атмосфера праздника поблекла. Филипп протянул музыке книгу Буханевича.

– Видел это?

— Утром надо было ознакомиться, — кивнул Матусевич. - Мерзкая записка! Слышал, будто из-за этого какую-то корчму сожгли.

– Правильно слышал.

— Черт, ребята, портю своими рассказами вечер, простите... Ну-ка выпьем за будущее Ордена без всякого дерьма!

— Не трогай, — крикнули сироманцы без усердия.

Игнат снова вспомнил об Остапа. А потом о Шевалье и назначенцах. Выпил с твердым намерением выйти из игры.

- Как там ваш больной мальчик? — Матусевич каждый раз спрашивал Савку. – Оклигал?

– Виделся с ним недавно, – ответил Северин. – Оклигал.

Эта внезапная новость отвлекла всех.

– И ты молчал? - замахал руками Игнат. — Молчал как... как... Как скошенные снопы!

— Совсем из макитры вылетело в этой кутерьме, — оправдывался Северин. — У нас была общая задача. Путешествовали несколько недель вместе.

— Как он себя чувствует? - спросил Филипп.

Чернововк несколько секунд обдумывал ответ.

— Чудаковатый. С ним сложно... Это не Савка, с которым мы гуляли по Киеву. Он бессмысленно разговаривает, ведет себя как ребенок, часто смахивает на дурака, хотя на самом деле все понимает. Трудно привыкнуть, и воспоминания с той осени... — Северин помолчал, подбирая слова. — Но я рад, что он опять имеет чересчур.

За здоровье Савки Деригоры выпили до дна. Моторная Мирося принесла еще еды, гневно взглянула на Василия и весело подмигнула Игнату.

— Так на свадьбе Савки не будет? – поинтересовался Василий.

— Я прислал приглашение, но сомневаюсь, что Павлин приедет, у него поручение от Забилы и сейчас находится в другом полку.

- Надо как-то встретиться с ним, - сказал Филипп.

На минуту воцарилась тишина. Вместе с упоминаниями о Павиче опять полезли воспоминания о прошлом, о проклятой книге...

– Братья! – подскочил Игнат. - Что мы здесь сидим, как девственницы на вечерницах? Ну-ка споем, потому что тоскливо на сердце, будто серпом по нему рубанули.

— Спеть можно, — оживился Василий и мгновенно начал: — Эй, наливайте полные чары!

— Чтобы через венцы лило-о-о-ося, — подхватил Игнат.

— Чтобы наша судьба нас не сторонилась, — сказал Ярема.

– Чтобы лучше в мире жилось! – вступил Северин.

Филипп слушал, как они поют: Василий вел, Игнат старался не отставать, Ярема прибавлял басу, а Северин фальшивил, даже не замечая.

Выбрал ли Матусевич наугад эту песню? Беда полыхала так низко, что они пили в тени его крыльев. Наверное, когда-то так же пили и казаки, сочинившие эту песню, а Гнат изрядно гордился своими запорожскими прапрадедами, продолжая старательно выбривать селедку, хотя эта прическа вышла из моды даже в войске Сечевом.

После финального «пока еще беда смеется» все перегнули рюмки и Игнат вытер со лба ручьи пота.

— Жара здесь, как в чёртовом котле. А давайте за город пойдем?

– Неожиданное предложение, – удивился Ярема. — Не замечал раньше тебя влечения к природе, Эней.

— Стараюсь, пожалуй. Но питье с собой прихватим!

Возражений никто не имел. Сироманцы сообщили Мироси, что вскоре вернутся и двинулись за город.

Несколько лет назад ночная Буда шумела громче, чем днем, однако сейчас не было слышно ни многочисленных пьяных песнопений, ни внезапных выстрелов, ни звуков битого стекла — только сверкали сверчки и порой сверкала одинокая брань.

— Коломыя-Коломыя-Коломыя город, — пели вдали. — Коломыевские девушки сладкие как тесто!

— Еще раз слышу эту певицу, а в Коломыю ни разу так и не пришел, — вспомнил Игнат уныло.

Отряды сердюков случались чаще, чем компании характерников: по дороге они стреляли только двух валявшихся на перекрестке сероманцев, опьяняющих как хлющи.

– Шкаровка, – агитировал первый.

– Серныки, – протестовал второй.

После этого они обменялись ленивыми копняками. Ранее такая дискуссия развеселила бы Гната, но на свежем воздухе он отрезвел и снова начали биться назначенцы. Словно из темноты кто-то неотступно преследует, не сводит глаз... Он убеждал себя, что назначенцы имеют более важные дела, чем выслеживать какого-нибудь часового.

Компания досталась трем братьям. Кто сел, кто улегся, и несколько минут молча напивались ночным воздухом, созерцали звезды, каждый мысленно о своем.

— Эх, хочу малинки на пальце, как наперстки, и есть ягодку за ягодкой, — сказал Василий мечтательно, касаясь струн.

– Я тоже так в детстве поступал, – ответил с улыбкой Северин.

— А еще смолу с деревьев жевать, — вспомнил Ярема.

– Где это Варган? — встревожился Игнат.

– Здесь я, – послышалось рядом. – К ветру ходил.

— Черт, — Игнат схватился за сердце. - Я тебя чуть близнец не угостил! Выскочил как Филипп из конопли.

По упоминанию о конопле Северин и Ярема потянулись к трубкам.

– Я же и есть Филипп, – невозмутимо ответил Варган.

— Филипп-пилип, к крошечке прилип, — напел Василий, настраивая кобзу.

Филипп пожал плечами и принялся выискивать что-то в рюкзаке, доставая оттуда книгу за книгой.

— Слушай, а куда прочитанные книги деваешь? – спросил Игнат. - Продаешь, раздаешь, ешь?

– Ставлю на полки домашней библиотеки, – ответил Филипп. – Пришлось для этого приобрести домик.

— Дом, чтобы хранить книги?

— И другие вещи. Все в саквы не влезет, - невозмутимо ответил Филипп.

— Северин, — сказал Ярема. — А не знаешь волшебства, чтобы мясо между зубов не застряло?

- Нет таких.

— Вот и какая выгода из двухвостого шалаша, если вы даже этого не знаете?

— Копнуть по жопе за бестолковые шутки я могу и без волшебства.

— Нельзя светлейших копать, потому что нога отсохнет.

Они болтали, время от времени прикладываясь к прихваченному штофу, покуривая трубки, опрокидываясь воспоминаниями и шутками.

— Эх, курва, где молодость, где юность мальчишника? Где те кабачки, что в них мы выбрасывали десятки таляров просто так? Где пьяные приключения на беззаботные жопы? – Игнат трагически поднял руки к небу.

Так в последний раз вместе они виделись на каком-то забытом острове, когда уничтожали военный аэродром варягов. С тех пор их тела приобрели шрамы, черты лица обострились, глаза похоронили неразделенные воспоминания. Седина Щезника, хищный взгляд Малыша, стиснутые губы Варгана — свидетели течения их жизней. Это до сих пор старая добрая ватага, но... Изменился ли Игнат? Что успел с тех пор? Чего добился, куда дошел за эти годы? Несколько добрых друзей, изученные наизусть дороги паланков и множество чужих жизней на остриях ступень - неужели это все?

Воспоминания о войне, к которой всем безразлично. Родной дом, где он не хозяйничает. Маленький сын, которого не воспитывает. Великолепная жена, которую почти не знает.

Одну девушку обрек на одинокое материнство, другую соблазнил супружескую измену. Спустил по ветру кучу денег, включил в нечистые дела бандитов... Совершил убийство, чтобы прикрыть свою продажную шкуру!

А дальше будет ждать позорная смерть — вот и все, чего Игнат Бойко добился при жизни.

- Не заметил, как прошло семь лет, - сказал Северин. - И война...

— Как ужасный сон, — глухо добавил Ярема.

Игнат вспомнил взрывы. Вверху свистит, уши заложило, пощечину воздухом по лицу, через мгновение кричат раненые.

– Сон, который всегда с тобой, – добавил Филипп. — Я иногда мыслю так глубоко, что не вижу мира вокруг.

Забрызганные кровью мундиры не отличишь: где свой, где чужой — безразлично. С нескольких часов боя ноют мышцы на руках. Сабли зазубренные.

— У меня тоже самое, — признался Игнат.

Он никогда не оправдывал войну и свое участие в боях. Не увлекался, не гордился, не рассказывал, не вспоминал. Это была просто работа, оставшаяся за плечами. Из всех отобранных жизней было стыдно только за одну – за убийство Павла.

— Постоянно такое, — поддержали Чернововк и Яровой.

В голове до отчаяния ясно. Неужели он умер тогда, на войне, сам того не заметив?

- Война изменила каждого, - подытожил Василий Матусевич.

И мы навсегда в ее сетях, мысленно добавил Игнат.

***

Северин нервничал, что угадывалось из распахнувшихся щек и покусываний косточек на кулаке. Как и остальные присутствующие рыцари, он был наряжен в форму, а чуб 7 украшал венок из черных дубовых веток. За отца стоял его учитель, брат Брыль, который вчера на рассвете уехал с Буханевичем и вернулся около полуночи, известив шляхтича об удачном бегстве несчастного трактирщика.